Patrunov1.htm
©"Заметки по еврейской истории"
Февраль  2006 года

 

Феликс Патрунов


Анатолий Левитин: "Я не

сделал ничего героического"



     С Анатолием Левитиным я встретился случайно в пригородном поезде. Он приехал из Израиля, чтобы познакомиться с Германией. Услышал русскую речь и подошел к нашей компании. Мне он понравился сразу: с кучерявой седой головой, скромный, доброжелательный, приветливый. Его рассказ ошеломил меня: прошел войну, трижды ранен, был два года в плену, родители получили похоронку. Я пригласил его к себе домой и за чашкой чая включил магнитофон
.

     - Как важно об этом рассказать сегодня. Это будет документ времени. Я бы на вашем месте каждый день в Израиле писал. Правду, без прикрас.
     - Здесь было сказано много громких слов. Все было много проще. Был на передовой, потом в плену. Пожалуй, каждый бы так поступал в этой ситуации, один с большей удачей, другой с меньшей. Ну как я мог не воевать? Генерал Макашов может себе представлять, что евреи не воевали. Мы были граждане своей страны, началась война, мы были такие, как все неевреи, как татары, как узбеки, как украинцы, как другие и пошли воевать. Человека вызывали в военкомат, как правило. Хотя у меня близкий родственник, достаточно занимавший высокое положение, пошел под Москвой в ополчение, там погиб. Так что это были действия по зову души. Но я хочу сказать, что это только дополняло, каждый выполнял то основное, что ему было приказано. Поэтому, когда говорят эти слова, что сделали что-то героическое... Все делали. Ну как человек мог не делать? Свои бы расстреляли, свои не примирились бы с дезертирством, не допустили бы членовредительства. Человека за это мгновенно расстреливали, это я видел. Понимаете? Поэтому в первую очередь люди шли, потому что такой был порядок, вся страна воевала. Это не противоречило воле и желанию всех участвовавших, т.е. подавляющего большинства, потому что был очевидный враг. Эти поступки совершали все скорее по обязанности. Был враг, была моя страна, моя семья, поэтому человек хотел воевать.

     - Как вас призвали?
     - Я кончил строительный институт в Киеве. 16 ноября сорокового года защитил диплом и был призван в армию. Уже за два месяца до защиты диплома по глупости нас уже остригли наголо, медицинская комиссия уже пропустила, военкомат призвал, но дал отсрочку до защиты диплома. Числился на работе всего четыре дня. 20 ноября сорокового года уехал в часть.
     Я был курсантом на политических курсах. Положено было учиться шесть месяцев, мы были с высшим образованием. Нас должны были выпустить летом сорок первого. Чтобы получить офицерское звание, надо было быть членом партии. На двести человек курсантов, их было человек тридцать.
     Началась война, всех направили по частям. Я уехал на фронт младшим сержантом.
     - Как вы попали в плен?
     - Это было, по-моему, окружение пяти армий, знаменитое по немецкой терминологии окружение Вязьма-Брянск в начале октября сорок первого. Я читал после войны книгу немецкого генерала Курта фон Типельскирха, где называется цифра, что в этом окружении было пленено 600 тысяч человек. 600 тысяч человек! Это гигантское окружение, одно из самых крупных во второй мировой войне.

     - Вы попали в плен со своей частью. Там было много людей, которые знали вас.
     - Нет. Я не был в своей части, потому что был легко ранен две недели до этого. Пошел на артиллеристскую батарею, меня там товарищ пригласил на убитую лошадь на шашлык. Мина или снаряд разорвался. Я до сих пор плохо слышу этим ухом.
     Потом был в пункте боепитания, где текущий ремонт оружия идет, поэтому мы стояли от передовой на километр или два. Когда началось это окружение, то мы потеряли связь со своими. Когда стало ясно, что мы окружены, мы в течение этой недели или десяти дней пытались несколько раз ночью пробиться. Так как не было единого руководства, так как была большая опасность столице и не до нас немножко было, извне мы не получали никакой помощи. Были достаточно неорганизованные попытки прорваться. Но мы пытались.
     Попал в плен я совершенно случайно. Ночью по шоссе шла немецкая техника. Мы решили, что к лесу перебежим через шоссе, пока еще чуть-чуть темно. А оказывается, у немцев были вдоль этого леса посты. Они видели на фоне неба как мы - два человека - шли. Они дождались просто, пока мы подошли и все. Оружие пришлась бросить.
     - В фашистской армии действовал приказ: евреев и политруков расстреливать после первого же допроса...

     - Им было не до нас, допрашивать каждого. Нас сразу погнали в какой-то транспортный лагерь, там было несколько тысяч человек. Надо чтобы они не разбежались, у немцев были свои заботы. Впереди и сзади колонны - машины с пулеметами, шли по бокам автоматчики. Тех, кто не выдерживал, падал, - расстреливали. Некоторые женщины подходили к шоссе, подносили поесть. Потом шли по другой дороге, там уже лежали трупы, расстрелянные. А потом я попал в рабочую группу для военнопленных. Мне в этом повезло.
     - Как вы жили в плену? Как вас кормили? Что заставляли вас делать?
     - В начале никак не кормили. Ничем. Было очень плохо. Я продержался пару дней, потому что у меня была каска. У многих была картошка, но в чем было ее варить? Варили в моей каске, мне тоже давали поесть. Каска меня спасала. Иногда сельское население помогало, кто что подаст. Так что первые несколько месяцев у нас не было особого довольствия.
     (Спустя много лет, когда уже была победа, и я уже много раз хорошо ел и был демобилизован, отец говорил, что Толя никогда не наестся. День начинался с обеда, оставшегося с прошлого дня, потом был снова обед в середине дня.).

     Позже нам стали какое-то довольствие давать. Я находился все два года в одной и той же немецкой части, это были авторемонтные мастерские. Находились не в одном и том же месте, потому что они передвигались. Это была Смоленская, Брянская области, может быть часть Калужской области. Работал в основном грузчиком, потому что не был ни слесарем, ни водителем. Я был человеком самой низкой квалификации, поэтому занимал самые низшие должности. Но поскольку я знал язык, собственно, поэтому меня они держали. Сначала я был нужен для контактов между пленными и охраной, мастерами, потом между немцами и населением.
     Я уже доходил от голода. Я сам вызвался пилить лес на продольной пиле. Это очень тяжелый физический труд. На продольной пиле кормили лучше, чем на поперечной. Кормили так, чтобы ты не умер, а тут кормили чуть больше. Мяса не было, конечно.
     Был у меня товарищ Ваня, у него хорошие руки. Из кусочка жести мог сделать крестик. Пройдет через село- кому крестик? - ему дают картошку.
     Всегда в каком-то населенном пункте нас размещали. Днем мы ходили там свободно. Вокруг села были посты какие-то, мы не имели права отходить дальше их.

     - Бывали у вас в плену какие-то особые события?
     - У меня была цинга и что-то похожее на авитаминоз, я был весь в нарывах. Немец - врач, капитан по званию, пруссак меня увидел на дорожке и спросил:
     - Это что у тебя?
     Он случайно спросил по-немецки, не предполагая, что пленный ответит по-немецки. Сказал мне:
     - Придешь в ревир.
     Ревир - это санчасть. Этого врача отличала грубость, требовательность, резкость. Свои же солдаты его ненавидели. Он попросил меня раздеться, может быть, чтобы убедиться, что я еврей, чего я боялся. А потом велел фельдшеру сделать укол и сказал:
     - Вы свободны!
     Я понял, что ему все ясно. И еще:
     - Хальт! Почему вы не бреетесь?
     Я остановился у выхода.
     - Нарывы мешают.
     - Учтите, что борода подчеркивает национальность.
     Я понимаю так, что он был не столь расположен ко мне, сколь по своим убеждениям был антифашист.
     - Как его фамилия?

     - Вальтер Грооте. Но я не уверен, что фамилия правильная. Я ее никогда не знал точно, да и с памятью не все ладно.
     - Как к вам относились товарищи по плену?
     - Там у нас был такой военнопленный, тоже Ваня, в прошлом плотник. Очень здоровый человек, к тому же всю жизнь занимался физическим трудом. Он со своим топором прошел чуть ли не до Чукотки или Камчатки. И вот он учил меня копать землю, учил пилить лес, чтобы не налегать на пилу. Он был очень хороший. Но он заболел, ну, может быть, просто простудился. У него хорошие руки были и в этой землянке, где мы на нарах спали, он сделал себе такую отдельную коечку. Утром его должны были увести. Ну куда-то немцы должны были увести, они могли думать, что это инфекционная какая-то болезнь.
     - Знаешь что, пока мы здесь, пока нас не переведут, пока спи на моей.
     Он никому не говорил, что мне ее завещает, только мне сказал.
     Утром бывший кулак Федор, отсидевший два года за хулиганство, но который был мастером и автомехаником, - немцы к нему относились с уважением, - взял и положил свои вещи. Я сказал Ванины слова.

     - Нет, я буду спать!
     - Как будешь ты, когда он мне кровать оставил!
     Слово за слово. И вот он начал мне намекать, что я жид. Мы подрались. Не помню, кто из нас сбросил вещи на землю.
     На другой день ко мне подошел украинец Василий Храпков из нашего барака:
     - Федор никому не скажет, не турбуйся.

     - Почему вы бежали из плена?

     - Это я вам могу точно сказать. Это был враг, в которого я хотел стрелять, а не пилить для него дрова. Однозначно, без громких слов. Каждая лопата земли, каждая лопата снега на расчистке дороги, каждый отремонтированный мотор шел на пользу немцам. Это меня не покидало все время.
     Это было незадолго перед взятием Киева в начале сентября сорок третьего. Немцы были в тяжелом положении, они отступали достаточно неорганизованно и панически, поэтому уже можно было удрать.
    
     - Как непосредственно это произошло?

     - Часть, в которой мы были, остановилась в поле, на краю деревни. Зажгли костры, ходили часовые. Проползли между двумя кострами. Там уже начинался лес. Мы еще не знали, что перед нами Брянский лес, знаменитый лес. Мы на какую-то воду наткнулись, не знали, что за река. Я плохо плаваю. Чтобы вещи сохранить сухими, плыть надо было с вещами в одной руке. Это я совсем не могу. Но там оказался брод, эту реку мы перешли. Ночью конечно. Прошли, прошли мы этим лесом, сколько там, два километра, три - я не могу сказать, - потеряли всякую ориентацию. Ждали ночью до 5-6 часов, по солнцу определяли, где Восток. Хотя это не значит, что верно шли к своим, фронт извивается. Таким же путем могли придти к немцам. Мы партизан увидели издали, но сначала не могли понять, такая цепочка людей то ли в немецкой форме или не в немецкой форме. Потом решили их обходить, там какая-то дорога, в кустах отсидимся, посмотрим: кто ходит по этой дороге. Встретили парня из Брянского партизанского отряда имени Кравцова. Он оказался евреем, кстати. Он страшно перепугался, когда мы вышли из кустов: вдруг выходят два скелета, заросшие, черные, грязные. Он привел нас в партизанский отряд. 3-го сентября я бежал, 9 был у своих.
     - У партизан был допрос с предвзятостью?
     - Нет. Отношение лояльное, все понимали, никаких упреков не было. Да я сказал, что я еврей. Я вам рассказывал, что военнопленный, который со мной бежал, думал, что я это придумал, чтобы нести меньшую ответственность, скорее партизаны не расстреляют.

     - Вы тогда знали о лагерях смерти, об истреблении евреев фашистами?
     - Мы, конечно, знали это. Там в деревнях висели плакаты - ''Бей жида, политрука, рожа просит кирпича'' с лицом такого еврея носатого со звездой Давида.
     - А в партизанах Вам пришлось сколько побывать?
     - Совсем немножко. Этот отряд не воевал. Лесами, деревнями шли на Брянск. Город кто-то другой брал. Мы уже пришли в Брянск, который был освобожден.
     - Что было дальше?
     - Нас сдали в СМЕРШ, в СПП - следственно- пересыльный пункт. Очень много людей, потому что в нем были и бывшие военнопленные и партизаны, которые находились меньше шести месяцев в лесу, и ребята, которые подросли по деревням. В сорок первом деревни были оккупированы, они были мальчишками. В сорок третьем им уже было по восемнадцать - готовые солдаты. Но их надо было проверить всех: не сотрудничали ли с немцами, не были ли они в полиции.
     Меня допрашивали, не могу сказать, что были какие-то ужасы. Направили в штрафную роту, там тоже примерно неделя была. 25 -го сентября я, по-моему, уже был снова на фронте. Пришел офицер, были большие потери в Бежецкой дивизии. Ему разрешили в этой штрафной роте забрать тех, кто умел воевать.

     Вначале я был ручной пулеметчик. Дегтяревский пулемет очень хорошо знал.
     В первых числах ноября сорок третьего меня ранило легко в ногу второй раз. Нет, я не лежал в госпитале, пошел в санчасть.
     - Это уже была другая армия, непохожая на прежнюю?
     - Я попал в сорок первом в совершенно другую армию и пробыл там, считайте с 15 июля по 15 октября. Армия, которая была плохо организована, которая теряла много людей, теряла многих пленными, теряла многих инвалидами. В первый период немецкие самолеты летали прямо над головой.
     Конечно, мы думали, что мы победим. Воевали, мы надеялись, что есть резервы, что будет наведен порядок. Никто не ведет войну, если обречен.
     Тогда у меня был автомат с круглыми дисками ППШ, куда патроны ставили вертикально, не очень надежный. Нам выдали, когда уже началась война. Плохой: сложен в сборке, уязвим в загрязнении. Нам он не нравился.

     В сорок третьем у нас были автоматы Калашникова. Это была лучше вооруженная, организованная армия, армия-победительница. Снабжалась оружием, продовольствием. Иначе как же бы их погнали? Я участвовал в форсировании Сож, это река, на которой стоит Гомель. Уже была наступательная операция. Я прошел путь от Брянска до Гомеля. Воевал пулеметчиком, увидели человек интеллигентный, образование специальное. Меня сделали командиром отделения, потом помкомандиром взвода. Фактически воевал командиром стрелкового взвода, потому что нам офицера прислали за сутки до того, как меня последний раз ранило.
     6 ноября, когда меня вдруг вызвали к командиру, я дико ругался, потому что мы были в таком месте, где все простреливалось. Прибежал какой-то боец: меня вызывают в штаб батальона. Матерился страшно. Полагал из-за ерунды, то ли газеты, то ли боевой листок надо было, может быть, командира представляли. Короче говоря, потом оказалось, что по радио передали сообщение, что мы освободили Киев. Там знали, что я киевлянин, они меня сразу пригласили выпить. Счастье такое, после двух лет! Какое уже было настроение в армии!
     Через полторы недели меня ранило. Я начал сползать, задыхаться. Пуля прошла между ребрами. Конечно, близко от сердца. Вот сюда вошла и за лопаткой ушла. Чудом выжил. В одном из окопов сидело двое солдат из нашей роты. Им представился очень хороший случай сделать доброе дело. Командир тяжело ранен. Я немножко пользовался привилегией начальства - у меня было два индивидуальных пакета, не один, как у каждого. Они меня перебинтовали и перебинтовали на славу, поэтому у меня уже перестало так хлюпать. Кровь пошла в основном в легкое. Потом у меня откачали из легкого больше двух литров.

     Сам пошел. Попал в штаб батальона. Там особист, который меня все время опекал, свой закон у него в голове:
     - Ну слушай, ты уже смыл кровью, у тебя уже нет плена, у тебя уже все хорошо.-
     Подумал: у меня все хорошо, но могу уйти из жизни через пару минут.
     Фельдшер отыскал санитарную повозку. Ездовой говорит моему сопровождающему:
     - У меня безногий, твой хоть ходит.
     Он дал мне ориентир, я пошел, к реке пошел. Потом нашел другую повозку. Заплутались, отвезли ночью в санчасть, но не своего полка, в соседний… Потом получилась похоронка, в своем полку я пропал и они дали в списках погибших...
     Он дурной был этот ездок, смешной. Говорит медсестре:
     - Он живой ведь, может быть, уже умер.
     - Так что я трупы всю ночь собирать буду, - ответила она. Медсестра была из-под Винницы.
     - Так я же ще живой, так поможи, будь ласкова.
     Насколько я помню, она всю ночь около меня сидела, колола противостолбнячной, потом давала какие-то поддерживающие уколы.

     А утром меня - в госпиталь. Там уже сделали операцию. Не только зашили. Когда пуля попадает, шинелька затягивается, надо рану подчистить. В общей сложности пролежал шесть месяцев.
     В мае меня еще не выписывали, потому что у меня не заживала рана. Еще мне дали месяц, потом еще раз месяц.

     - Расскажите еще что-нибудь об участии евреев в войне.

     - В госпитале я подружился с одним раненым. Он был очень порядочный человек. Как его фамилия я не знаю. По-моему был Николай Иванович. Он откуда-то с Востока, или Северного Казахстана или Сибири - я уже не помню. С высшим образованием, на уровне агронома или учителя. Он был интеллигентный человек, бесспорно. Воевал в тылу у немцев, был смелым человеком. Задал мне такой вопрос как-то:
     - Когда нас направляли на переформировку в тыл армии, я там видел много евреев: военврачей, военюристов, снабженцев, интендантов. А почему-то на передовой их не было?
     Я ему показал: в нашей палате, где 73 человека, в смежной офицерской - 5, лежало вместе со мной пять евреев. Это - 6%.
     - Как же ты не видишь - вот они лежат покалеченные на передовой. В стране евреев 1,5 % - 3 миллиона на 200 миллионов человек.
     Замечательно, что наутро он пришел ко мне:
     - Я пересмотрел все свое мировоззрение. Я всю жизнь считал - не то что я был против евреев - но было подозрение. У нас в отряде не было ни одного еврея, но ведь я воевал за линией фронта.

     - Наши командиры знали, если солдат-еврей попадет в плен, его немедленно расстреляют, а вот солдата Иванова нет. Сказывалось ли это на боевых задачах? Может, были какие-то небольшие поблажки?

     - Никакой командир не думает, что его боец может попасть в плен. Нет, не могла быть, совершенно исключена такая ситуация, чтобы кому-то могли создать привилегированные условия. Никакого антисемитизма на фронте не было, не до евреев было.

     - Расскажите немножко о своей послевоенной жизни.

    - В Семипалатинске у меня были отец и мать работали. Меня опять призвали, когда кончилось лечение. На медкомиссии признан был годным. Но вроде инженер-строитель. Послали в стройбат в Семипалатинске.
     Кончилась война, я был демобилизован. Приехал в свой Киев в конце сорок пятого. Все было разбито. 6 декабря я уже работал в той организации, в которой проработал без нескольких месяцев пятьдесят лет - в государственном проектном институте № 5.

     Я был чрезвычайно увлечен своей гражданской работой - проектировал самые гуманные объекты: текстильные фабрики, кожевенные заводы, обувные фабрики, трикотажные фабрики и т.д. Прошел весь путь - сначала старшим инженером, потом начальником проектного отдела, замом главного инженера, главным специалистом предприятий легкой промышленности.
     - Вы были членом КПСС?
     - Нет такого факта в биографии. Не могу пожаловаться на отношение ко мне. В своем институте, и в главке, и в министерстве, и в Госстрое в Москве ко мне относились очень хорошо, уважительно. Работой я был страшно увлечен. Достаточно сказать, что я уже здесь, по памяти записал города, в которых бывал в командировках. Так записал девяносто один город. Белоруссия, Оренбург, сама Москва, Кавказ, Средняя Азия, Центральная Россия. Я получил орден ''Знак почета '', гражданский орден. Не помните такой орден?
     В 1995 году я оказался в Израиле под давлением старшего сына, который уже жил там. Думал, что еще вернусь.

     - А какие у вас боевые награды?

     - Есть медаль ''За боевые заслуги '', ''За победу над Германией'', куча всяких юбилейных медалей, потом орден Отечественной войны 1 степени. В Израиле я получил медаль - совершенно неожиданно - ''За освобождение Белоруссии '' от посольства и медаль с изображением Жукова, было 100-летие со дня его рождения.

     - Вы в правлении организации ветеранов войны?

     - Не-не, упаси Боже.

     После интервью - через несколько месяцев - ко мне пришло письмо с израильской маркой. Вот отрывки: ''В массе немцы не любили евреев, в 2х - 3х случаях они подозревали о моей национальности, но меня не выдали. То же относится к моим товарищам по плену. Несмотря на всю причудливость моей военной судьбы, ничего героического в ней не было... Если бы был верующим, сказал бы, что Бог помог... Украина, Россия близки моему сердцу''.
     Не могу согласиться с Александром Левитиным о его роли на войне. Миллионы таких как он выполнили повеление истории - сокрушили фашизм.

 


   


    
         
___Реклама___