Ljubin1.htm
©"Заметки по еврейской истории"
Февраль  2006 года

Евгений Любин


Истоки ненависти

Психологическое эссе



     Среди антисемитов наиболее активными всегда были выкресты. Вспомним драматурга Эфроса, написавшего незадолго до революции пьесу "Контрабандисты".
     Русские артисты Александрийского театра в Ст-Петербурге отказались ее ставить.
     К более тихим относилась Наталья Сац, основатель и директор детского театра в Москве. Она выросла в Астрахани вместе с моей мамой, которой говорила: "Манька, евреев не люблю, а тебя люблю". Есть антисемиты и среди евреев.
    Так писательница Дина Рубина, кстати, живущая в Израиле, в своей антиизраильской книге "Синдикат" прямо заявляет: "Евреев не люблю". Не зря ее роман издан большим тиражом в России. Нет смысла приводить иные примеры. Цель этого очерка не в историческом обзоре, а в том, чтобы проанализировать звериную ненависть к еврейскому народу довольно известного в России ученого.

     Я давно знал о злобных книгах Игоря Шафаревича, но объяснял их появление просто: для человека с такой фамилией и внешностью, это единственный способ отстраниться от подозрений в еврейских корнях и защититься от давления властей и окружающего недоброжелательства. Это обычный путь слабых духом типов. Встречал я и других, смелых и благородных людей, имеющих право писаться русскими по одному из родителей, но выбравших трудный путь евреев по паспорту. К таким я с гордостью отношу писателя, доктора медицинских наук Виталия Берштейна.
     Но, почему-то, это объяснение взглядов И.Ш. меня никогда полностью не удовлетворяло. Что-то было тут более глубокое и личное. Я всегда считал, что как великие злодеяния, так и большие благодеяния движутся скрытыми, на первый взгляд, но очевидными причинами. Например, истоком революции 17-го года и убийства Николая Второго и его семьи, как я полагаю, была казнь старшего брата Ленина Александра. Ненависть Гитлера к евреям во многом подстегивалась тем, что его не приняли в Художественную Академию и среди жюри были евреи, а любимую двоюродную сестру фюрера и единственного близкого ему человека, соблазнил еврейский парень.

     Но я не находил никаких глубоких причин для явного психического отклонения известного математика. Меня это, впрочем, мало задевало. Но вот, месяц назад, я нашел в интернете журнал "Москва". Я выяснял, куда направить рукопись новой книги и писатель Вячеслав Усов, узнав, что она весьма критична к Америке, посоветовал мне обратиться к гл. редактору журнала Леониду Бородину. К счастью, я не только выяснил координаты журнала, но и натолкнулся в нем на статью И.Ш. "О вокальном цикле Шостаковича "Из еврейской народной поэзии" ("Москва", №9, 2005 г.), что остановила меня от контактов с журналом.
     Чем же меня поразила статья И.Ш.? Что в ней раскрыло истоки дикой нелюбви Шафаревича к евреям? Прежде всего, хочу привести истоки фамилии математика, которая происходит от слова "Шафар". По толковому словарю шафар – это иудейский термин, обозначающий трубу, сделанную из бараньего рога. В нее дули во время ритуальных событий древние евреи, а в настоящее время – в синагогах в новый год (Рош Хошана) и в день поминовения (Йом Кипур). Думаю, что это дает повод к размышлениям о родословной И.Ш.

     Но вернемся к психологии известного математика. В конце сороковых годов (цикл Шостаковича был написан в 1948-ом) молодой математик еще не вышел на стезю воинственного антисемитизма. Он был на распутье. Ведь были коллеги-евреи, где-то в подсознании жила память о шафаре, который он, возможно, слушал в детстве.
     И тут, в момент его морального становления, когда любая искра могла озарить его жизнь или вызвать смертельный пожар, он услышал о новом произведении Шостаковича, которого, как он признается, боготворил. Вот как это было.
     "Мне очень хотелось его услышать, – пишет И.Ш., – и кто-то из знакомых музыкантов сказал, что ... в Союзе композиторов назначено прослушивание. Я поехал туда, но ... Союз новое произведение и слушать не захотел... Потом знакомые музыканты рассказывали, что видели ноты. И говорили, что произведение какое-то странное, некоторым показалось даже смешным: странные имена: Рифочка, Шейндел, Абрам... Наконец мне удалось этот цикл услышать..."

     Почему же И.Ш. так стремился услышать этот "смешной" цикл. Любопытство ли только? А может быть, древние корни взывали? Или в этот переломный в его становлении момент, он надеялся, что сможет посмеяться над этими Ривочками и Абрамами? Вот уж было бы славно – никаких моральных проблем. Но произошло совсем другое, нежданное и невозможное. Вот, что пишет И.Ш. в очерке:
     "Я помню сильнейшее впечатление от этой музыки – тем более что предшествующими рассказами я вовсе не был подготовлен к тому, что услышал.
     Человек я отнюдь не сентиментальный, но там стал шмыгать носом и под конец чуть не разревелся. Впечатление было какое-то горькое, безысходное, но чисто эмоциональное, никак не осмысленное".


     Это признание автор делает под конец жизни, когда ему уже за восемьдесят. Более полувека мучила его эта минутная слабость, сопереживание с угнетенным и униженным народом. Вот тогда, более полувека назад стал он на распутье: принять это "эмоциональное" чувство за свое истинное, натуральное, единственно возможное для русского интеллигента, человека с чистой совестью и сомнительным происхождением, или "осмыслить" его, перевернуть все вверх ногами, отвергнуть его и... оправдать свое предательство. И он устыдился, отверг тот порыв. Всю остальную жизнь он не мог простить себе тогдашней минутной слабости. "Солженицын сказал мне, – повествует И.Ш.: " Вот и Шостакович – пожалел евреев, а не русских". Я тогда возразил (впрочем, не помню, может быть, и не возразил, а только позже пришло мне в голову): "А если бы он использовал образ бездомного пса, подыхающего под забором, разве можно было бы его упрекнуть, что вот – пожалел собак, а не людей?"

     Все последующие пятьдесят лет единственной целью жизни стало для него оправдать проявление своей слабости на концерте в доме Сильвии Айкхингер, где кроме хозяйки это видели плачущим певица Нина Дорлиак, пианист Толя Ведерников и гости. Не подумали бы, что он сопереживал судьбе несчастного народа, да не разнесли бы весть о его слабости по миру. "Только десятилетиями после того, как услышал я цикл Шостаковича, – признается И.Ш. – мне стал приходить в голову ответ... на вопрос", как я мог допустить ту минутную "эмоциональную" слабость.
     В статье он и приводит обоснование своему "ответу".
     Он обратился к книгам двух евреев – Израиля Шахака и Якова Брафмана, который уже взрослым принял православие. И.Ш. приводит в статье такие тексты из этих книг:
     "Более всего его (Брафмана) ужасает страшная власть еврея над евреем, царящая в общинах". Шахак охарактеризовал это, как "одно из самых тоталитарных обществ, известных в человеческой истории".

     Из этого текста понятно, что не притеснения евреев государством, насильно удерживаемых в черте оседлости, ни лишение их гражданских прав, ни постоянные погромы, а "власть еврея над евреем" были причиной их трагедии.
     А вот еще перлы, приведенные И.Ш.: " Еврейство составляло привилегированный слой". – И это о веками подавляемом народе, живущем в нищих местечках. А погромы, считает И.Ш. – это "временами возникавшие народные движения, жертвой которых становились евреи".
     Так он пытается объяснить не свою слабость, а причины страдания евреев. Сами евреи угнетали себя. Но слезы во время концерта все же были. Это то "глубоко личное", что подвигнуло И.Ш. на беспримерное злодеяние, которому он посвятил всю жизни, суть которого он, думаю, не осмысленно, а случайно и только эмоционально раскрыл в своей недавней статье в журнале "Москва".
     Потому и писал он свои антисемитские книги, потому и приводит себе в оправдание ссылки на Шахака и Брафмана, пытаясь доказать, что евреи страдали от страшной власти своих же единоверцев, а погромы были просто выражением народного возмущения.

     Шостакович писал, что ... "еврейская народная музыка произвела на него сильнейшее впечатление, ... что она уникальна". На что Солженицын сказал, что "Шостакович пожалел не русских, а евреев", – цитата из статьи И.Ш. Посмотрите, как невинны слова Солженицына, по сравнению с тем, что изрек (или придумал позже) русский интеллигент, академик Шафаревич, приравняв евреев к бездомным псам, подыхающим под забором.
     Досталось в статье и Шостаковичу. Признавая гениальность его симфоний, И.Ш. пишет: "По-видимому, с самого начала своего композиторского пути Шостакович полностью отдался тому ядовитому, антирусскому и в сущности своей античеловеческому духу, который господствовал у нас в 20-е годы и в начале 30-х." Но бороться с Шостаковичем бессмысленно, гораздо проще навалиться на евреев. Так, христиане обвиняют в распятии Иисуса не римлян, которые приговорили его к смерти и привели приговор в исполнение, а евреев. Куда проще обратить свой гнев на преследуемый народ, чем на сильную Римскую империю.

     Подобно этому, исхитрился поступить и наш ученый. Правда Американская Академия наук попросила его выйти из членов Академии после издания его антисемитских книг.
     И.Ш. посвятил оправданию своей минутной слабости всю жизнь, как Ленин – мести за брата, а Гитлер – окончательному решению еврейского вопроса. Слава Богу, у Шафаревича не было власти диктатора.

     Нью-Джерси, декабрь 2005-го.


   


    
         
___Реклама___