Jarovinskaja1.htm
©"Заметки по еврейской истории"
Февраль  2006 года

 

Татьяна Яровинская


Один в двух лицах



     Однажды, спускаясь вниз по нашей улице, я решила немного отдохнуть и села на скамейку. Через некоторое время около меня "приземлилась" пожилая женщина и неожиданно завела разговор. Вероятно, ей очень хотелось с кем-нибудь поболтать, а никого из знакомых в этот момент рядом не оказалось. Слово за слово и выяснилось, что она имеет непосредственное отношение ко Льву Шейнину, которого, с его "Записками следователя", без преувеличения можно назвать родоначальником советского детектива.
     Меня, естественно, это заинтересовало, тем более что незадолго до этого я случайно наткнулась на интересный очерк известного карикатуриста Бориса Ефимова "Литературно-прокураторский курьез", в котором рассказывается об этом человеке.

     Лев Романович был поистине уникальной личностью. В нем вполне мирно уживалось два разных человека. Чекист, представитель соответствующей системы, со всеми, вытекающими отсюда последствиями, и "веселый, общительный, балагур, "душа общества", подкупающий редким даром рассказчика, мастер добродушных, смешных розыгрышей".

     Именно о "втором" Шейнине я и услышала из уст той женщины, его троюродный сестры Муси:

     "Он был прекрасным человеком. Как правило, всегда в хорошем настроении. Любил всех, и все любили его. Был очень хлебосолен, а потому в его доме всегда "водились" гости. А еще его постоянно о чем-то просили, и он никогда не отказывал. Помню, как однажды во время моего визита к нему вдруг позвонил Алексей Стаханов и сказал, что у кого-то украли ребенка. Он тут же подключился, и вскоре ребенок был возвращен родителям. Примером тому и случай, который произошел с нашей семьей.

     Мой дядя жил и работал в Подмосковье. Однажды, в воскресный день он отправился в Москву к вдовой старшей сестре, то есть моей маме, которая тяжело ставила на ноги двух детей. Сложив в сумку немудреные гостинцы: немного зелени со своего огорода, пару десятков яиц да купленные в местной лавке леденцы, он отправился в путь. Так как проходящего мимо поезда надо было ждать очень долго, решил воспользоваться попуткой. Как раз мимо проезжал знакомый шофер на полуторке, который и подобрал его. Вскоре дядя уже был в Кунцево, откуда до Москвы на электричке не более тридцати минут. Вышел из машины и пошел вперед.

     День был прекрасный. Светило солнце, легкий ветерок трепал зелень придорожных берез. По пустому шоссе медленно, напевая под гармошку частушки и пританцовывая, двигалась группа деревенских парней и девушек. И дядя пошел за ними, мурлыча что-то свое. На душе, после распитых "на посошок" с шофером ста граммов и предвкушения удовольствия встречи с сестрой и племянницами, было радостно.

     Он так увлекся, что не услышал пронзительных сигналов автомобиля, мчавшегося на громадной скорости. Отскочить в сторону не успел, а потому был сбит и без сознания доставлен в кунцевскую больницу, где через сорок минут после аварии врачи констатировали смерть от перелома основания черепа.

     Сначала было заведено уголовное дело, потому что вокруг оказалось слишком много свидетелей происшедшего, а потом все спустили на тормозах. Причина - наличие в машине, совершившей наезд, высокопоставленного лица, а именно, Михаила Ивановича Калинина. Всесоюзный староста настолько обожал быструю езду, что в пути постоянно тыкал сзади в спину шоферу зонтиком, приговаривая: "Быстрее, быстрее". "Вот я и привык ездить быстро", - оправдывался шофер.

     Это стало известно потом. А в тот момент было ясно одно: человек пропал. Из одного дома вышел, а в другой не пришел. Обзвонили все больницы, все морги, подали заявление в милицию. Никаких результатов. Видя, что самим не справиться, родственники обратились ко Льву Романовичу, генералу юстиции, занимавшему пост начальника следственного отдела прокуратуры СССР.

     Услышав о происшедшем, тот снял телефонную трубку, сделал несколько звонков, и через десять минут картина прояснилась. Сразу же в морге областной клинической больницы был обнаружен труп, числившийся неопознанным, хотя в кармане погибшего лежала записная книжка с телефонами и адресами всей родни".

     Поговорив после этого еще некоторое время, мы с Мусей расстались, а мысль узнать побольше о Шейнине прочно засела в моей голове. Вернувшись домой, я стала искать. И вот что обнаружила.

     В начале прошлого века он, как многие другие еврейские юноши, вышедшие из многодетных семей, обитавших в небольших местечках, отправился искать счастья в большой город. Судьба привела его юношей в петербургский уголовный розыск, где вскоре он уже работал следователем по уголовным делам, занимавшимся уголовниками - жуликами, ворами и спекулянтами, описанными потом в "Записках следователя". Лев обладал острым умом и феноменальной памятью. Стоило ему лишь раз увидеть человека и услышать его имя, как он запоминал это навсегда. Такие качества, несомненно, способствовали успехам в специфической работе и карьере.

     Когда о талантливом молодом человеке прослышал А. Я. Вышинский, то вызвал его в Москву и включил в свой аппарат и сделал своим ближайшим помощником, следователем по особо важным делам Прокуратуры СССР. Среди прочих дел Шейнин было вменено в обязанности курировать работу А.Р. Лурии, разработавшего вместе с А.Н. Леонтьевым прибор, напоминающий примитивный детектор лжи.

     Он, как это не грустно констатировать, имел самое прямое отношение к страшной карательной машине сталинского режима, инсценировавшей процессы 30-х годов, вошедшие в историю как "Дело московского центра" или "Кремлевское дело", а потому явно был причастен ко всему, что творилось в застенках тюрем, где царил постулат, выдвинутый Вышинским: "признание - царица доказательств". И для получения этих признаний у "врагов народа" применялась целая система как физических, так и психологических истязаний.

     Впрочем, в его карьере есть и другие, положительные моменты. Когда в феврале 1942 года около германского посольства в Анкаре произошел взрыв, вероятней всего спровоцированный самими немцами, доктором Геббельсом была выдвинута версия о "русском покушении" на германского посла фон Папена. В связи с этим было арестовано двое советских граждан Корнилов и Павлов (фамилии вымышленные). Дело, с первого взгляда шитое белыми нитками, взялись защищать лучшие турецкие адвокаты (в соответствии с законами этой страны иностранные граждане не имели право официально выступать в суде), но контроль за процессом и "формирование позиции" поручили Шейнину. Несмотря на то, что несчастные были осуждены на срок по двадцать лет, деятельность Льва Романовича была одобрена сверху.

     Нельзя не вспомнить и Нюрнбергский процесс, на котором он возглавлял группу советских журналистов, писателей и кинематографистов, где выступал от СССР обвинителем по разделу об ограблении музеев и вывозу в Германию ценнейших произведений искусства.

     Не секрет, что одним из главных руководителей подобных акций был Геринг, украшавший лучшими из похищенных вещей свои дома. Выступление Шейнина он слушал весьма раздраженно, то и дело снимая и швыряя перед собой наушники, через которые шел перевод. Наконец, не выдержав, произнес: "Не кажется ли господину обвинителю, что он пользуется фальшивыми данными?"

     На это не замедлил последовать ответ: "А не кажется ли господину Герингу, что он больше не рейхсмаршал, которому дозволено перебивать кого угодно, а преступник, отвечающий за свои преступления?"

     Неожиданно для себя самого, Лев Романович стал писать. Он и до этого был прекрасным рассказчиком. Любил в лицах рассказывать еврейские анекдоты и байки, мастерски изображал стариков. А, взявшись за перо, достиг на этом поприще замечательных успехов. Его пьесы (некоторые в соавторстве с братьями Тур) шли на сценах Камерного театра и Ленкома, на экраны страны выходили фильмы по его сценариям, переиздавались с дополнениями поистине интересные, захватывавшие читателя "Записки следователя".

     Но вдруг его арестовали. Это произошло в связи со смертью Соломона Михоэлса, причину которой ему было поручено установить. Вернее, подтвердить версию о несчастном случае, об автомобильной аварии. Но следователь, вероятно, не понял своей задачи.

     Для опытного сыщика не представляло большого труда установить, что никакого официально объявленного автомобильного наезда не было. Не было и ограбления, потому что на руке погибшего тикали золотые часы. Было спланированное и мастерски выполненное убийство, следы которого вели "наверх", в органы госбезопасности. Ведь на его теле не было никаких повреждений, лишь сильная ссадина на правом виске, о чем потом рассказал его друг, художник ГОСЕТа Александр Тышлер, сопровождавший его, уже мертвого к профессору Збарскому для наложения грима перед похоронами.
     Не успел Шейнин развернуть свою работу в Минске, как был неожиданно отстранен, уволен и арестован. Высокие профессиональные качества на сей раз оказали ему плохую услугу.

     Он отсидел два года и три месяца. Все шло к высшей мере наказания, потому человек, проработавший много лет в данной системе и знавший слишком много, испытавший на себе то, к чему приговаривал других, ставший исключительно нежелательным свидетелем, не должен был оставаться в живых.

     Понимая, что его судьба решена, Шейнин, и в застенках пытался помочь родным. "Хорошо, - говорил он М. Рюмину, что вел его дело. - Я враг народа, я сионист, я предатель, но почему моя семья должна голодать, почему у нее должны отобрать деньги, которые я заработал?"

     Милость пришла неожиданно. Оттуда, откуда ее никто не ждал. Она явилась в образе Сталина, который, рассматривая представленный ему, как обычно, "расстрельный" список, неожиданно наложил резолюцию около фамилии Шейнина: "Расстреливать не надо, пишет хорошие рассказы".
     После освобождения он в органы не вернулся. Жил исключительно писательским трудом. Его пьесы успешно шли в разных театрах. Так, например, "Очную ставку" зрители смотрели одновременно в 66 городах. А фильм "Игра без правил", в котором Михаил Кузнецов в главной роли успешно боролся с американской разведкой в послевоенной Германии. Поставленный свердловской киностудией по одноименной пьесе, стал одним из лидеров проката 1965 года, заняв тринадцатое место.

     Умер Лев Романович в 1967 году. И вовсе не от рака, хотя, по словам Бориса Ефимова, страдал "канцерофобией" всю жизнь. Ушел из жизни скоропостижно, совсем не старым, от сердечного приступа, хотя никогда на сердце не жаловался. Это произошло незадолго до премьеры во МХАТе его последней пьесы "Внуки России" о генерале Карбышеве, которого должен был играть Борис Ливанов. Тот самый Ливанов, которым нарисовал на Шейнина дружеский шарж в связи с состоявшейся в мае 1966 года премьерой пьесы "Тяжкое обвинение".

     Шарж очень точный. Все черты схвачены в нем удивительно правильно. И небольшой рост, и значительная полнота, и типичная, характерная еврейская внешность, выразительное лицо с обаятельной улыбкой, отмеченной многим знавшими этого человека.

 


   


    
         
___Реклама___