IOstrovsky1.htm
©"Заметки по еврейской истории"
Февраль  2006 года

 

Игорь Островский


Евреи и национальный вопрос в Европе: версия



     Положение еврейского населения в европейских странах (в первую очередь в Восточной Европе) в период с середины XIX в. по начало Второй мировой войны нельзя рассматривать в отрыве от общего развития "национального вопроса". Есть основания полагать, что преследования евреев в этот период обуславливались не исключительно одним только антисемитизмом. Реальность была, насколько можно судить, несколько сложнее.

     Национальное самосознание, носителем которого ещё в начале XIX в. были, в основном, господствующие слои общества, в ходе этого столетия распространилось в широких массах населения. Произошла так называемая "национализация масс" (во Франции в главных чертах завершившаяся ещё в период Великой революции). [См. George L. Mosse, The Nationalisation of the Masses, любое издание.] В Центральной и Восточной Европе этот процесс носил специфический характер.
     В Германии в основу национализма была положена идея кровного родства представителей одного народа, что существенно отличало его от национализма, например, французского, скорее этатистского. Das Volk вместо la nation. [См., например: Д. Голдхаген, Ревностные подручные Гитлера, глава 2 - http://www.jewniverse.ru/biher/Ostrowski_Goldhagen/Goldhagen_2F.htm] Германский национализм и не мог походить на французский, потому что Германия была раздроблена, и этатизм означал бы идеологическое оправдание этой раздробленности. Этатистский национализм не мог бы быть германским, а должен был бы быть прусским, баварским, баденским и т.д. Этнический национализм, напротив, подготовлял идеологически объединение Германии вопреки всем парадам местных суверенитетов. В известной формуле "Deutschland ueber alles", "alles" сначала обозначало местные интересы, династии, традиции, препятствовавшие национальному единству, и лишь потом стало обозначать мир, лежавший за пределами Германии. Как этатистскому, так и этническому национализму можно приписать известную степень явной или скрытой враждебности к внешнему миру. Но для национальных меньшинств внутри национального государства этнический национализм был заметно более опасным.

     (Несмотря на всё внешнее сходство с ситуацией в Германии, в Италии, в силу специфики итальянской культуры и истории, а также, вероятно, ввиду незначительной численности еврейской общины, отчётливой связи между национализмом и антисемитизмом не прослеживается, и сам по себе национализм носил всё же, как кажется, более цивилизованный, т.е., этатистский характер.)
     В государствах, к эпохе "национализации масс" уже оформившихся (условно началом этой эпохи можно считать "весну народов" - революцию 1848 г.), причём в качестве сравнительно мононациональных, не было благоприятных условий для этнического национализма. Но таких государств в Восточной Европе считай, что и не было. Было же, напротив, смешение многих народов в рамках многонациональных империй, где эти народы жили не только по соседству, но и вперемешку. Именно поэтому "национализация масс" в этом регионе шла рука об руку с идеей "этнических чисток".

     Говоря о "национальном пробуждении", мы должны иметь в виду, что хотя в одних случаях речь шла о народах с мощной и отнюдь не забытой государственной традицией (поляки, мадьяры), в других - о народах, чья государственная традиция была прервана достаточно давно (чехи, литовцы), в-третьих - о народах, такой традиции вовсе не имевших (латыши, эстонцы, словаки), тем не менее, процессы их "пробуждения" обнаруживают не только типологическое сходство (прежде всего, ориентацию на принцип крови больше, чем на какой-либо другой), но и удивительную синхронность, поэтому разумно рассматривать их как нечто относительно единообразное. Нас, в сущности, интересует лишь один аспект этого пробуждения - отношение к национальным меньшинствам. Практически везде оно было сравнительно однотипным, а именно недоброжелательным. Инородцы рассматривались как неприятная проблема, как препятствие для достижения полного национального единства и гомогенности. Очевидно, что национализм "пробуждающихся народов" не мог не носить этнического характера - в силу отсутствия, в общем случае, собственной государственности как необходимой предпосылки для иного варианта; и не мог не быть агрессивным, хотя бы в потенции, в отношении инородцев - ведь перед ним стояла задача самоутверждения, решаемая только за счёт агрессии. Отвоевать себе место под солнцем одними молитвами пока ещё никому не удавалось. Вопрос о том, кто в доме хозяин, а кто гость, которому следует знать своё место, без борьбы ещё никогда и нигде не решался. Чисто психологически "пробуждения" были связаны и с известной потребностью реванша за столетия действительных или воображаемых притеснений. Само понятие "пробуждения" включает в себя представление о традиционной неполноценности национального бытия, преодолеваемой в процессе пробуждения и развития национального самосознания и борьбы за политическую самостоятельность. То, что такая борьба требует известной степени пассионарности, от которой всем, воспринимаемым как "не свои", может и не поздоровиться, ясно, пожалуй, без дальнейших рассуждений.

     Практически везде конечной целью национального пробуждения полагалось создание независимого национального государства, которое в идеале должно было бы стать национальным и в демографическом плане.
     Мировой революционный кризис, вызванный Первой мировой войной, дал всем этим национализмам возможность самореализации. И одним из первых последствий этого стали открытые межэтнические конфликты, сопровождавшиеся резнёй, изгнаниями, притеснениями и т.п.
     Как справедливо заметил в своё время В.И. Ленин, следует делать разницу между национализмом нации угнетённой и нации угнетающей. Последующий исторический опыт показал однако, что национализм угнетённой нации превращается в национализм угнетающей в ту самую минуту, когда угнетённая нация добивается независимости. Между этими двумя фазами зачастую не обнаруживается никакого переходного периода. Объективно, борьба с угнетением плавно переходит в угнетение, с точки же зрения субъекта борьбы никакого качественного перехода вообще нет - это та же самая борьба, просто в изменившихся условиях, как, например, наступление после удачной обороны. Что наводит на мысль, что разница между этими двумя разновидностями национализма чисто ситуативная. Кто жертва, а кто палач решает всего лишь соотношение сил, а не внутренняя сущность, иные моральные ценности или уровень культуры.

     Итак, с исходом Первой мировой войны национальная чересполосица стала быстро сменяться моноэтничностью. Однако это была ещё лишь стадия полураспада. Октябрьская революция и само существование СССР на семь десятилетий приостановили процесс, который в 1990-х гг. завершился почти полным распадом Восточной Европы на национальные элементы. Теперь уже трудно указать народ в этом регионе, не обзаведшийся собственной государственностью. Даже белорусы, вовсе к этому не стремившиеся, в одно не слишком прекрасное утро вдруг проснулись в самостийной республике. И этот этап закономерно сопровождался (и процесс ещё отнюдь не завершён) этническими чистками - от резни в Югославии, до тихого выдавливания в Прибалтике. Конечно, стопроцентного торжества принципа "один народ - одно государства", равно как и полной мононациональности достичь и на сей раз не удалось, да и не удастся. Однако рудименты "старого порядка" слишком малозначительны, чтобы повлиять на общую картину. Хотя абсолютно все возможности, строго говоря, ещё не исчерпаны - вспомним, хотя бы, мадьярское меньшинство в Румынии или Словакии или польское в Литве - но всё же, по большому счёту, дальше распаду идти просто некуда, разве что начнётся разложение этнических первоэлементов.

     Легко заметить, что на заключительную фазу восточноевропейского процесса мононационализации на современном этапе наложился общеевропейский процесс иммиграции из стран третьего мира. И Прибалтика, скажем, избавившись от евреев и помаленьку избавляясь от русских, вдруг обнаруживает в своих пределах скопления курдов, которые, с одной стороны, пугают своей инородностью, с другой, успокаивают своей пока ещё неукоренённостью и тем, что они в той же Прибалтике определённо проездом. Однако что будет завтра? Ирония истории состоит на сей раз в том, что все жестокости, совершённые во имя мононациональности, оказались, судя по всему, напрасными. Всё возвращается на круги своя, хотя и не в том же самом виде.

     При всём единстве сюжета нельзя не видеть, что между первым актом драмы распада и последним наблюдается значительная разница. Если в первом акте кровопролитие было повсеместным, то в последнем - уже локальным. Нас, однако, в данном случае, больше интересует первый акт, поскольку к последнему еврейский вопрос в Восточной Европе был уже практически закрыт.

     В Германии, где евреи составляли около одного процента населения, ни о какой реальной демографической "еврейской угрозе" речи и быть не могло. Ещё менее о ней можно было бы говорить применительно к другим странам Западной Европы. Иначе выглядело дело в Австрии, точнее говоря, в Вене, в Венгрии, Румынии, в западном крае Российской империи (Польше, Украине, Бессарабии, Белоруссии, Литве, отчасти Латвии). Доля евреев в этих регионах порою достигала 10 и более процентов населения. Уже поэтому еврейское население этой части Европы оказалось к этому времени во вполне реальной опасности - и не только в силу старого традиционного антисемитизма, но и по новым причинам. По тем же самым причинам в опасности оказались и другие меньшинства, но опасность, угрожавшая евреям, умножалась на фактор антисемитизма. Образно говоря, там, где нееврея били, еврея - убивали. Кроме того, в отличие от многих других групп, у евреев не было ни собственной национальной территории, на которую они могли бы отступить, ни национального государства, которое могло бы за них вступиться. Одним из следствий этого было то, что местные националисты, стремившиеся избавиться, скажем, от украинцев или мадьяр, могли исходить из того, что тех достаточно как следует припугнуть - и они сами побегут. Евреям же бежать было, в общем, некуда, поэтому избавиться от них "полумерами" было невозможно. В качестве примера, вспомним о еврейских погромах на Украине в годы Гражданской войны: какова их истинная природа - были ли это, по сути, погромы традиционного или, скорее, уже этнические чистки современного типа?

     Положение евреев во вновь образовавшихся государствах Восточной Европы - именно ввиду их национального характера - стало ещё более щекотливым, чем оно было до Первой мировой войны. Если прежде евреи были всё же лишь одним из сегментов этнического спектра, то с "разъездом по национальным квартирам" они стали во многих местах как бельмо на глазу (даже если вынести за скобки фактор антисемитизма). Ибо они не уходили на свою национальную территорию в своё национальное государство - и даже перспективы такой не предвиделось. Масштабы же эмиграции (в Америку, Палестину и т.д.) были, как правило, сравнительно небольшими. Местные националисты не могли не прийти к выводу, что с евреями надо что-то делать, что-то окончательное.
     Для евреев - всё ещё в значительной части традиционных местечковых евреев - теоретически мыслимыми представлялись в данных условиях следующие стратегии:
     а) эмиграция за пределы региона;
     б) ассимиляция;
     в) создание в пределах региона собственного национального очага (силой оружия, разумеется).
     Последний вариант можно отбросить как нереалистичный. Оставались первые два, между которыми и надо было выбирать. Причём, ассимиляция, разумеется, не давала гарантии безопасности, лишь уменьшая потенциальную угрозу.

     Единственное, чего нельзя было делать - это ничего не делать, ничего не менять, сохранять традиционный образ жизни. Это было равносильно смертному приговору, что и подтвердили события Второй мировой войны.
     Заметим, что сказать, что геноцид евреев в этот период был немецким предприятием, значит сказать правду, но не всю правду. На самом деле, это было совместное предприятие националистов всего региона - словацких, польских, литовских, украинских (прежде всего, западненцев), венгерских, румынских (с оговорками) и т.д. (В Западной Европе, включая Италию, картина была существенно иной.)
     В общем и целом основная масса восточноевропейских евреев за пределами советских границ стихийно избрала именно тот вариант, который избирать было нельзя ни в коем случае. В СССР, однако, был взят курс на решительную ассимиляцию - и взят, прежде всего, политически активными в рамках новой системы элементами еврейства. Основная масса еврейского населения при этом была, чего скрывать, пассивным объектом этой политики, не чуждавшейся и весьма жёстких средств, не говоря уж о приступах административного восторга.

     Объективная оценка этой политики требует, однако, поставить и вопрос о возможной альтернативе. Возможной альтернативой было бы, например, такое же развитие событий, как и в Литве в первые месяцы войны, т.е., геноцид, устроенный местным населением по собственной инициативе. Решительная, нередко принудительная, интеграция евреев в общую жизнь, ликвидация всех форм обособленности, включая еврейские школы, общий курс на вытеснение религии, - всё это резко увеличивало и интенсивировало связи между евреями и неевреями. Согласитесь, одно дело, выдать карателям или самому поучаствовать в уничтожении какой-то анонимной еврейской семьи, и другое дело, выдать, скажем, одноклассника своего сына, с которым тот ещё и в кружке художественной самодеятельности занимался. Во втором случае моральный и психологический барьер будет, безусловно, выше. Разумеется, непреодолимым этот барьер всё равно не был - примеров тому достаточно. Но оценивать положение надо в целом - за исторически кратчайший срок на советской территории была создана, как мне представляется, качественно иная ситуация во взаимоотношении евреев и неевреев, о чём достаточно веско свидетельствует тот факт, что участие представителей местного населения в геноциде евреев восточнее старой советской границы было на порядок (как минимум!) меньшим, чем к западу от неё. Достаточно сравнить Белоруссию с Литвой или Латвией или даже Восточную Украину с Западной.

     Между тем, двадцать лет, отведённых историей на этот эксперимент, для серьёзных изменений национального менталитета представляются сроком до смешного незначительным.
     Подводя итог можно сказать, что евреи Западной Европы, включая и Германию, жили под одною угрозой - угрозой антисемитизма. Евреи же в странах восточнее Германии жили под двумя угрозами. Поэтому организации геноцида евреев в Западной Европе была делом рук экстремистов (Германия, с одной стороны, подтверждает это правило, с другой, представляет собою особый случай). В Восточной же Европе угроза геноцида исходила от заметно более широких слоёв, по причинам, лишь частично связанным с собственно антисемитизмом. И только на старых советских территориях потенциальная угроза евреям со стороны местного населения была редуцирована до уровня, сопоставимого с тем, что наблюдался в Западной Европе (что значит, в диапазоне от соучастия в геноциде отдельных представителей местного населения до прямого сопротивления геноциду).

     Сионизм следует, разумеется, понимать в контексте "национальных пробуждений" XIX в. С одной стороны, как специфическую еврейскую форму такого пробуждения, по основному признаку - стремлению к национальной государственности - полностью вписывающуюся в общую тенденцию. С другой стороны, как реакцию на "национальные пробуждения" окружающих, прежде всего, восточноевропейских народов, воспринятых - и справедливо - как намёк на то, что пришло время собирать чемоданы. Сионизм был естественной и абсолютно рациональной реакцией на вышеуказанный исторический процесс, чреватый большими переменами.
     Ход событий в XX в. показал, что в Восточной Европе места для евреев не оставалось - так или иначе, не мытьём так катаньем, не геноцидом так эмиграцией - этот регион был сделан практически judenrein. Процесс этот был составной частью более широкого процесса мононационализации, стёршего с лица земли национально-культурное многообразие, столь характерное когда-то для этого региона (что можно описать как переход от пестроты к серости). Там, где сто лет тому назад говорили на 5-6 языках, теперь говорят в лучшем случае на двух, а чаще на одном.
     И эта тенденция проложила себе путь через все войны, революции, контрреволюции, оккупации и трансформации, причём каждая новая фаза развития, что бы она ни сулила вначале, в конце концов, неуклонно вела всё в том же направлении. Это как раз тот случай, когда можно сказать, что от судьбы не уйдёшь.

     03.02.2006


   


    
         
___Реклама___