Bruk1

Спасибо вам святители, что плюнули, да дунули,

Что вдруг мои родители зачать меня задумали,

В те времена укромные, теперь почти былинные,

Когда срока огромные брели в этапы длинные.

Их брали в ночь зачатия, а многих даже ранее,

А вот живет же братия - моя честна компания.

Там за стеной, за стеночкою, за перегородочкой

Соседушка с соседушкою баловались водочкой.

Все жили вровень, скромно так: система коридорная,

На тридцать восемь комнаток всего одна уборная.

Здесь на зуб зуб не попадал, не грела телогреечка,

Здесь я доподлинно узнал, почем она, копеечка.

И било солнце в три ручья сквозь дыры крыш просеяно

Она ему: Как сыновья? - Да без вести пропавшие!

Эх,Гиська, мы одна семья, вы тоже пострадавшие.

Вы тоже пострадавшие, а значит обрусевшие.-

Мои - без вести павшие, твои - безвинно севшие.

У тети Зины кофточка с драконами, да змеями -

То у Попова Вовчика отец пришел с трофеями.

Пришла страна Лимония - сплошная чемодания.

Взял у отца на станции погоны, словно цацки, я,

Пророчество папашино не слушал Витька с корешом:

Из коридора нашего в тюремный коридор ушел.

Да он всегда был спорщиком, припрешь к стене-откажется

Прошел он коридорчиком и кончил стенкой, кажется.

Но у отцов свои умы, а что до нас касательно,

На жизнь засматривались мы вполне самостоятельно.

По рукоятки легкие трехцветные наборные,

На стройке немцы пленные на хлеб меняли ножики.

Сперва играли в фантики в пристенок с крохоборами

И вот ушли романтики из подворотен ворами.

В ПЕРВЫЙ РАЗ ПОЛУЧИЛ Я СВОБОДУ ПО УКАЗУ ОТ ТРИДЦАТЬ ВОСЬМОГО

Детские впечатления, как известно, оставляют пожизненный след в нашем сознании и играют важнейшую роль в формировании индивидуального мировозрения. Cознательное детство нашего поколения начиналось под знаком Войны. И сегодня, более чем через 60 лет, слова «до войны» или «после войны» для нас являются чёткими определениями периода и не требуют уточнения, какой именно войны.

Лучше всех биографию нашего поколения описал в своих песнях Владимир Высоцкий. Но для того, чтобы песни и стихи превратились в документ эпохи, необходимы подтверждения многих очевидцев и участников событий. Я хочу, чтобы и мой голос присоединился к голосам современников.

Так случилось, что мои первые шаги по жизни почти в точности совпали с аналогичным периодом жизни Владимира Высоцкого: рождение – Москва, январь 1938. Потом военное детство, несколько лет в Германии в один и тот же период.

Хотя наши пути ни разу не пересеклись, порой они сближались настолько, что я считаю возможным говорить о НАШЕМ детстве, не только как о биографии поколения, но именно о конкретных обстоятельствах нашей индивидуальной жизни, конечно с весьма существенной поправкой на то, что он – Владимир Высоцкий, а я – скромный почитатель его творчества.

Надеюсь, что сопоставление фрагментарных картинок из моих детских воспоминаний с датами жизни В.Высоцкого, позволит правильно оценить некоторые сомнительные детали в его жизнеописаниях и несколько оживит весьма схематичные данные о детских годах нашего великого современника.

Ночью меня будит страшный грохот. Дом вздрагивает, звон стёкол, их осколки, сыпятся на пол. Мама хватает меня в охапку и выбегает со мной в кладовку, где нет окон. В кладовке темно и холодно, но я мучаюсь страхом лишь за маму: как она бегает по стёклам босиком?

Утром выяснилось, что мама бегала в тапочках, а фашистская бомба упала на территорию детской больницы, корпуса которой располагались через дорогу.

После этого мы с мамой стали спускаться на ночь в бомбоубежище. Но нашей осторожности хватило ненадолго и вскоре мы опять перестали «прятаться», тем более, что метро превратилось в рассадник инфекций и ещё: Москва полнилась слухами о заживо погребённых под развалинами.

Тускло освещённый тоннель неработающего метро – особый мир. Двухъярусные нары. На верхнем ярусе почти все уже спят. На нижнем – пока беседуют, обсуждают слухи. Сосед тихонько рассказывает маме: «А на случай, если нас завалит, у меня в кармане пакетик с грецкими орехами.Они такие питательные, на одном орехе можно прожить сутки, у меня 30 штук, запас на месяц, за это время нас откопают». Под этот успокаивающий рассказ я засыпаю.

Говорят, что после некоторой тренировки, медитации, углублённого самосозерцания и чего-то там ещё, можно вспомнить даже свой внутриутробный период. На такую глубину самопогружения я не претендую. Мои первые воспоминания относятся к 1941 году, когда мне уже исполнилось три года.

Я родился в начале января 1938 года, в Москве. В.Высоцкий – 25 января 1938 года, в Москве, но в другом роддоме и, что кое-кому может показаться более существенным, Земля уже успела перейти под другой знак зодиака. Правда, я в астрологию не верю, но посмотрите, как красиво:

Глядим — запрокинули головы вверх —
В безмолвие, в тайну и в вечность —
Там трассы судеб и мгновенный наш век
Отмечены в виде невидимых вех,
Что могут хранить и беречь нас.

Владимир ВЫСОЦКИЙ, 1973 *

*Песня «О знаках Зодиака» написана Высоцким по заказу, к рекламному ролику. Насколько известно, Высоцкий не был суеверным и тоже не верил астрологам, и всё же романтика ночного неба позволила выявить и романтическую сторону его натуры, которую он не очень любил показывать. Но от себя не спрячешься, и вот душа поэта приоткрылась в стихах 1973 года.

Типичная семья московских служащих. Январь, мой день рождения: три года. Папа приходит с работы, берёт меня на руки и несёт к вешалке: «Доставай!». Из внутреннего кармана его тяжёлого пальто я пытаюсь вытащить увесистый свёрток. Силёнок не хватает, папа приходит на помощь. Разворачиваем и я вижу блестящую синюю машину: заводная, колёса с «настоящими» резиновыми шинами. Поворачиваю руль и поворачиваются колёса. Мы усаживаемся вокруг стола - папа, мама, я и двоюродная сестра Тамара, уже большая (на три года старше меня), и пускаем машину. Она стремительно пересекает стол и попадает в мамины руки. Мама разворачивает машину, подкручивает руль, и машина едет ко мне, а сестра помогает её поймать – не случилась бы авария.

Больше я не помню игрушку действующей. Машина сохранялась у нас долго, но к сознательному периоду моего детства уже не работала как заводная – говорили: «лопнула пружина» и я катал машину по полу, ползая на коленках и р-р-р-рыча как настоящий мотор.

Солнечный летний день. Зелёная полянка. Я сижу на пеньке, ноги немного не достают до земли. Родителей не вижу, но знаю, что они рядом, собирают грибы.

Прямо у моих ног появляется ярко-зелёная лягушка. Она сидит ко мне лицом и смотрит на меня золотистыми умными глазами.

Вообще-то я лягушек не боюсь, но тут, один на один, глаза в глаза... Я решил заорать. Мгновенно появились папа и мама, лягушка спряталась, мир и покой – восстановлены.

Это было лето 1941 года. Покой оказался недолгим, но тогда, на полянке никто этого не знал. Хотя...Об этом «хотя» – ниже.

И ещё. Я сижу на ограде из длинных жердей, сзади – глубокий овраг, мама стоит за моей спиной и придерживает меня, а я боюсь, что она упадёт в овраг. Папа фотографирует нас большим фотоаппаратом на штативе. Мне очень нравится, что при этом он вместе с фотоаппаратом накрывается чёрной тряпкой. Мне смешно, и я перестаю беспокоиться за маму.

Те летние воспоминания о папе – последние довоенные. Следующий раз я увидел отца в 1945 году.

«...вспоминал позже в одном из своих выступлений Владимир Высоцкий. «Я помню, например, как... я провожал отца на фронт. Досконально просто, до одной секунды. Как меня привели в поезд, как я сел, сказал "Вот тут мы и поедем"».(цит. по "Владимир Высоцкий: страницы биографии", Зубрилина Светлана Николаевна) http://talkov.sitecity.ru/stext_2208193340.phtml

У меня в памяти другая картинка того же лета.

Мы идём провожать на войну «дядю Серёжу», соседа по даче. Я не помню, когда мне сказали, что началась война. Не помню, когда уходил на войну папа – меня не хотели пугать, не хотели, чтобы я видел мамины слёзы. Вряд ли я понял бы тогда важность события, но вот слёзы мамы... Они бы меня очень расстроили. Поэтому меня не взяли с собой.

«Да здравствует могучая авиация страны социализма!»,
Добровольский Виктор Николаевич, 1939

А сейчас мы идём с дядей Серёжей до околицы, он уходит, а я пытаюсь выяснить, как идут на войну. «На запад, всё время на запад»,- объясняет мама. Но я всё-таки не понимаю:

Танк конечно «наш», и горжусь им. Про немецкие танки я услышу позже.*

*«Внезапность». Часто приходилось, да и сейчас иногда можно услышать: «Фашисты внезапно, вероломно и без объявления войны, напали на нашу Родину». Во «внезапность» я не верю потому, что ещё в детстве я слышал от мамы подробности о той «даче» (так называлась комната в деревенской избе), где нас застала война.

Оказывается, обсуждая вопрос, где снять дачу на лето, как это было принято в семьях московских служащих, в этом, 1941 году, родители побоялись выехать к западу от Москвы, в деревню где отдыхали в прошлые годы, потому, что «вдруг начнётся война, тогда...», и на лето 41-го дачу сняли к востоку от Москвы.

Видимо, только для кремлёвских стратегов война оказалась «неожиданной».

Там за стеной, за стеночкою, за перегородочкой

Соседушка с соседушкою баловались водочкой.

Все жили вровень, скромно так: система коридорная,

На тридцать восемь комнаток всего одна уборная.

Московская коммуналка. Правда система не коридорная (в такой мы тоже жили, только позже), а бывшая индивидуальная квартира, поделённая между несколькими жильцами. Четыре комнаты – четыре семьи, «скромно так», но не «вровень».

В нашей четырнадцатиметровой комнате живём мы с мамой и тётей Соней, маминой старшей сестрой. В комнате две больших кровати – мамина и «тёти-Сонина» и детская, моя, на которой я спал до 7-ми лет, когда ноги уже вылезали во сне между прутьями кроватной спинки.

Было время, когда в нашей комнате на одной половине жили тётя Соня с мужем и дочкой, а на другой – мама, папа и я. Этой совместной жизни двух семей я не помню. Возможно, когда-то была и «перегородочка» или ширма.

В углу комнаты – высокая, почти до потолка, круглая печь-голанка, но её сейчас никто не топит. Ближе к двери – железная печка-буржуйка, источник кратковременного тепла.

По вечерам мы зажигаем «коптилку» - баночка, в которую наливают керосин и поджигают фитилёк, торчащий из трубочки на крышке. От коптилки по стенкам скользят резкие тени. Мы играем «в теневой театр»: сидя возле коптилки складываем пальцы так, чтобы на стене появлялись собака, гусь и т.п. Продавались даже книжки с картинками из сложенных пальцев и теней от них.*

*Через двадцать с лишком лет, в сибирской деревне, мы будем по ночам зажигать керосиновые лампы, а иногда мне придётся и завершать хирургические операции под их тусклый свет, если неожиданно заглох движок сельской «электростанции. Но в военное время керосин экономили и лампа казалась слишком роскошным светильником.

Другая сестра мамы, тётя Броня, живёт в той же квартире, но в отдельной комнатке, в половину нашей, с дочками Зиной и Тамарой, той, которая помогала мне ловить мою машинку.

Мужья обеих тёть, по рассказам взрослых, порядком «баловались водочкой» и ушли из семей еще до начала войны, а в войну исчезли как «без вести пропавшие». Но тёти надеялись на их возвращение.

Третья соседка – тётя Васёна. Она живёт в двух смежных комнатах. Её сын тоже воюет, а муж исчез на почве той же «водочки» задолго до моего рождения.*

Кухня и уборная (тогда не говорили – «туалет») общие, душа-ванны нет. Есть ещё общая кладовка: вход с улицы –«парадное», заколочен и коридорчик превращён в место хранения всякого хлама.**

*Теперь я думаю, что тётя Васёна была в прошлом хозяйкой квартиры, а в послереволюционною пору её «уплотнили». И может быть, её муж исчез не от водки, а она это скрывала?

** Эту коммуналку, как и другие, расселили в 60-х, при Хрущёве. Когда я слышу пренебрежительное «хрущёбы», я закипаю: а вы в коммуналках, да ещё по две семьи в одной комнате, жили?

Помню, как мама говорит кому-то: «Но ведь немцы – тоже люди. И у них есть жёны, дети», - тогда я не понял к чему это она, а позже догадался: это было сказано в ответ какому-то эйфоричному патриоту на его слова в духе: «на вражьей земле мы врага разгромим, малой кровью, могучим ударом».

Потом таких высказываний я уже не слышал, а слышал другое: «Слава Богу, что моя мама не дожила до этого», - появились сообщения о зверствах фашистов на оккупированных территориях.

Сегодня в кухне непонятная суета. Топится кухонная печь-плита, чего я никогда, ни раньше, ни позже не видел, т.к. все готовили на керосинках на большом общем столе. Меня вид огня в печи удивляет и радует. Возле печи – куча газет. Вдруг я замечаю в куче маленький красный флажок – весёлый символ праздника. Я радостно хватаю его, начинаю бегать с ним по кухне, но соседка набрасывается на меня, выхватывает флажок из моих рук и суёт в печку с криком: «Завтра немцы придут, а ты тут с красным флажком бегаешь!» Тогда эти слова на меня не произвели особого впечатления, я не оценил их трагический смысл, а только заплакал от обиды за флажок.

Взрослые рассказывали, как «в трамвае расказывали», что продавцы стояли у открытых дверей магазинов и сами предлагали москвичам: «Берите всё, а то завтра немцам достанется».

Позже я узнал: это был день великой паники, когда прошёл слух, что наши войска оставили окопы и путь на Москву открыт фашистам.*

* Об этом дне рассказывает П.Леонидов в книге «Владимир Высоцкий и другие», Нью-Йорк, 1983: «Дед (Высоцкого – ГБ) к началу войны служил юрисконсульом завода «Новый мыловар». 16 октября 1941 года, в день страшной московской паники... (выделено мной – ГБ) дед не струсил.Он заменил всю сбежавшую дирекцию и остановил ограбление завода...»

Из найденных мной документальных сообщений версия о беззащитности Москвы 16 октября 41 года, не подтверждается:

15 октября 1941 года. КО принял постановление об эвакуации из Москвы Министерства путей сообщения. Л.М.Коганович вызвал начальника московского метрополитена и приказал:"Метрополитен закрыть. В течении трёх часов подготовить предложение по его уничтожению..." В ночь на 16 - е начался демонтаж эскалаторов метро.

16 октября 1941 года Общественный транспорт не работал. Началась эвакуация из Москвы управлений Генштаба, наркомов, посольств и т.д. На 2 - м ГПЗ (Государственном подшипниковом заводе – прим.ГБ) объявлено об эвакуации завода. Завод "Станколит" прекратил свою деятельность. Начался демонтаж оборудования. На заводе "Фрезер" прекращена работа (за исключением 2 - х цехов) в связи с эвакуацией.

В течение ночи на 16 октября наши войска продолжали вести бои на всём фронте. Особенно напряжённые бои шли на Западном направлении.

Немецко-фашистские войска продолжали вводить в бой новые части.

В течение 16 октября шли бои на всём фронте, особенно ожесточённые на ЗАПАДНОМ направлении фронта. В ходе боёв на Западном направлении обе стороны несут тяжёлые потери.

За 15 октября уничтожено 43 немецких самолёта. Наши потери — 28 самолётов. (http://9may.ru/18.10.1941/inform/m3191)

Как видим, в официальных сводках 16 октября ничем не отличается от других дней.

Но, как известно, в «критические дни» население живет не столько официальными сообщениями, сколько слухами.

Уже работая над этими записками я обратил внимание на странное совпадение: ровно через пять лет, 16 октября 1946 года был приведён в исполнение приговор Нюрнбергского трибунала о казни главных фашистских преступников.

Немцы в Москву не вошли, а назавтра, говорят, подошли эшелоны с сибиряками и столица была спасена.

и мы, москвичи, не думали, не гадали, что в 1950-м сами станем сибиряками.

В середине июля в Москве началась эвакуация семей с детьми. Нина Максимовна решила ехать в Казань, но в последний момент обстоятельства изменились и ... пришлось ехать на Урал. На долгие два года Высоцкие оказались в селе Воронцовка, недалеко от города Бузулук Оренбургской области. (Цит. по "Владимир Высоцкий: страницы биографии" Зубрилина Светлана Николаевна,1998, "Феникс")

Началась эвакуация. Уехала тётя Васёна. Уехали дочери тётей. Тёти-Бронины: Зина - со своей фабрикой, Тамара, с которой мы играли машинкой – со школой интернатом, и тёти-Сонина, Лида, со свекровью, «тётей Идой», бывшей американской коммунисткой, приехавшей в Россию после революции чтобы строить нам коммунизм. В конце 30-х свекровь «перенесла удар» и её парализовало. Несчастную старуху несколько лет возили по квартире в кресле-каталке. Когда её сына призвали в Красную армию, ему посчастливилось перед отправкой на фронт забежать домой на несколько минут. Парализованная мать увидела сына, остриженного и в военной форме. «Валечка!»,- она ВСКОЧИЛА со своего кресла и бросилась сыну на шею. Война вылечила тётю Иду. С той минуты она стала ходить самостоятельно. Она сильно хромала, опиралась на палку, другая рука, слабая и скрюченная, тряслась, но она ходила сама! Такой я запомнил тётю Иду уже после её возвращения из эвакуации и такой увидел свою маму сын, благополучно вернувшийся с войны.

А мои родные тёти в эвакуацию не поехали, остались в Москве. Они уговаривали маму уезжать: «Если что, мы с войсками уйдём, а куда ты с Генькой?». Мама колебалась - пугали отъезд в неизвестность, рассказы о разбомблённых или отрезанных наступающими немцами поездах.

Мы вместе с мамой садимся в чёрную легковую машину рядом с шофёром (на заднем сиденье, по-видимому, лежат чемоданы) и едем на вокзал. Я еду в машине первый раз в жизни, но меня это не радует: шофер то и дело двигает железку с чёрным шариком (переключает скорости, но я ещё не знал этой премудрости) и его действия кажутся мне подозрительными. Тогда на слуху были рассказы о происках врага, шпионах и бдительности, вплоть до самых нелепых, и я незаметно возвращаю «шарик» обратно. Это тоже плод моего детского соображения – переключить передачу незаметно для шофёра невозможно, я пошевеливал «шарик» в пределах свободного хода, но был уверен, что разрушаю недобрые замыслы врага.

Благополучно подъезжаем к эшелону, а там шум и столпотворение: люди бегают с узлами и чемоданами, давка, крики, ругань. Мама колеблется и вдруг решается: на той же машине мы возвращаемся в наш дом*. Теперь шофёр не кажется мне подозрительным.

* - Наша эвакуация не состоялась и на данном этапе события моей жизни ближе к биографии героя «Баллады о детстве», а не её автора, но пожить за Уралом нам ещё придётся.

И все же, где б ты ни был, где ты не бредешь -

Только мы жили не на Большом Каретном, а на 1-ом Коровьем, и переименован он теперь в 1-й Добрынинский. Бывая изредка в Москве, я всегда захожу в «наш» переулок. Дом давно снесён, на том месте новые постройки, но ноги сами несут меня на «Первый Коровий», где стоял наш старый дом – бревенчатый, двухэтажный, дореволюционной постройки.

Выход из нашей квартиры во двор через сени (только я тогда этого слова не знал и никто в нашем доме этого термина не употреблял), общие с другой квартирой, в которой живёт огромная семья потомственных кондитеров. Все «кондитеры» беззубые, говорили, что они съели зубы вместе со сладостями. Они поражают моё воображение своими рассказами: «У нас в цехе конфеты и шоколад можно есть без ограничений, мы уже смотреть на конфеты не можем!» Конфеты нельзя выносить с фабрики, но они выносят дольки шоколада или горсть конфет в соседний цех и меняют у рабочих на кусочек хлеба, сэкономленный теми из обеденной порции в заводской столовой. «Свой» хлеб выносить можно и кондитеры приносят его домой на ужин. Они не голодают.

На втором этаже жила семья с недоброй репутацией, хотя один сын тоже на войне. Второй – косоглазый подросток, учился в ФЗУ-«ремеслухе» и слыл хулиганом, хотя ходил без ножа из напильника. Однажды мать страшно избила его поленом, все подозревали, что за воровство, а он показывал нам многочисленные синяки и ссадины. Девчонки ахали: «Надо же так бить! И это родная мать». От Косого мы услышали первые «хулиганские», а теперь говорят – «дворовые», песни. Ничего хулиганского в тех песнях не было, просто они не звучали по радио, их пели во дворах, поздними вечерами и в компаниях такой же «шпаны», поплёвывая сквозь зубы.

«...А дело было на стоянке,

На петербургской стороне,

Все фонари мои горели,

Но что-то скучно было мне.

Как не прошло и полминуты,

Ко мне придрался постовой,

Он стал ругаться, выражаться,

И записал он номер мой.

Душа обиды не стерпела,

Акселератор я нажал,

На быстрой фордовской машине

На постового наезжал...

Прощай, жена, прощайте дети,

Прощай, любимый мой гараж,

Прощайте братья-колонисты,

Я больше не увижу вас.

...Здорово, камера сырая,

Здорово, тёмный коридор,

Здорово, воинский начальник,

И ты, разиня, прокурор!»

(«Дворовая»? песня)

Кто такие «братья-колонисты», «воинский начальник» и почему прокурор - «разиня», не знаю, но так уж я запомнил, а когда немного подрос, то и сам распевал. И каким это ветром песню занесло с «Петербургской стороны» в московский двор?

С началом войны квадратики оконных стёкол заклеили с угла на угол крестами из нарезанных полосками газет, а на первых этажах ещё и вставили железные решётки.

На улицах – противотанковые «ежи» из вкопанных в землю рельсов. Колонны бойцов (слов «солдат» и «офицер» тогда ещё не было, только «бойцы» и «командиры») со «скатками» через плечо, маршируют под песню «Вставай, страна огромная...». Эта песня прошла через всё наше детство и до сих пор, когда я слышу эту песню, у меня мурашки бегут по спине.

Из анкеты Высоцкого:

Любимый композитор, музыкальное произведение, песня:

Шопен, "12-й-этюд", песня: "Вставай, страна огромная".

Шопен в моём сознании появится много позже, а со «Страной огромной», наши вкусы, совпадают с детства: если не «любимая» песня – о слишком тяжёлом времени напоминает, то уж точно, самая волнующая.

Начались бомбёжки, а с ними сирены, бомбоубежища и новая серия слухов. Рассказывали, что под руинами обрушившихся зданий погибали люди, замурованные в убежищах.

Над городом поднимаются аэростаты воздушного заграждения («...маячат над городом аэростаты» (О конце войны, 1977). Днём по улицам проходят, с той же «Страной огромной», бойцы, буксирующие на верёвках «колбасы» к месту назначения, десятка по полтора бойцов с каждой стороны. Мы с товарищами обсуждаем проблему: что будет, если все отпустят верёвки, а один боец не успеет.

Не боялась сирены соседка

И привыкла к ней мать,понемногу.

И плевал я, здоровый трехлетка,

На воздушную эту тревогу.

Да не все то, что сверху от бога -

И народ зажигалки тушил.

И, как малая фронту подмога,

Мой песок и дырявый кувшин.

Последние две строчки – некоторое преувеличение: матери с трёхлетками от дежурств на крышах освобождались, а в остальном всё точно. И мы тоже не вставали по тревоге и не прятались в убежище до трагедии с бомбой, упавшей на детскую больницу - только тогда мы начали уходить на ночь в метро. Впрочем, поскольку считалось, и не зря, что ночёвка на нарах – причина заразы, да и мама в метро не высыпалась, а сирены стали завывать всё реже, наши ночные походы вскоре прекратились.

Через несколько домов от нас – хлебозавод. В округе ощущается сказочный запах свежего хлеба. По слухам, немцы хотели разбомбимть хлебозавод, а угодили бомбой по больнице.

Сколько слухов наши уши поражает,
Сколько сплетен разъедает, словно моль!

(Песенка о слухах,1969г.)

Слухов по Москве ходило множество, их обсуждали везде и подолгу, так что я запомнил многое.

В основном это были слухи о бойцах, вернувшихся домой, когда в семье их уже оплакали, получив письмо со словами: «Пал смертью храбрых в боях за Родину».

Рассказы о гадалках*: «Нагадала что он жив, и вот, хоть без ног, но вернулся». **

О неверных жёнах, изменявших мужьям-фронтовикам: «...Не успел за туманами скрыться тот паренёк, на окошке у девушки – уж другой огонёк» ***

*На кого было надеяться, кроме гадалок да ворожей, если месяцами нет писем с фронта, нет сведений о пропавших без вести мужьях и детях, и даже потом, когда пришла «похоронка»?

Но когда вера в прорицателей, целителей, экстрасенсов и астрологов стала возрождаться в 80-х, я почувствовал, как зыбок слой цивилизованности, получаемой на основе «обязательного образования».

**- через двадцать с лишком лет Высоцкий спел:

Мы вас встретим...

Утомленных, не целых, любых.

Только б не пустота похоронных,

Не предчувствие их.

(Так случилось - мужчины ушли...1972)

***и ещё на ту же тему у Высоцкого (фрагменты):

Это одна из сильнейших песен его военного цикла к тому же потрясающе точно стилизованная под песни нищих-инвалидов того времени. Но тогда так не пели. Обычно самодеятельные поэты обходились перепевом на новый лад самых популярных песен военной поры, как например, цитированный «Огонёк», в оригинале - лирическая песня:

На позиции девушка провожала бойца,
Темной ночью простилися на ступеньках крыльца.
И пока за туманами видеть мог паренек,
На окошке на девичьем все горел огонек...

Не успел за туманами, скрыться тот паренюк,

О работницах военной цензуры рассказывали: «Понравилось ей, как фронтовик пишет жене, и она начинает перехватывать их письма, а мужу пишет, что у жены другой завёлся, ну и утешает его, даёт свой адрес. Так и разбивает семью, змея!»

И, конечно, о знаменитостях, и о ворах, и благородных и злых.

Вот одна из типичных сплетен, поражавших уши всех москвичей, от мала до велика и кормивших воображение живописными деталями.

«Знаменитый тенор Лемешев ночью возвращается домой из Большого театра после спектакля. На пустынной улице его останавливает бандит с финкой: «Снимай шубу!».

-- Видите ли, - объясняет артист, - я певец и моё горло – моя жизнь. Мне нельзя простуживаться. Давайте, вместе дойдём до моего дома, а там я отдам Вам шубу.

Вор соглашается и они идут вместе. По дороге встречается миллиционер:

Они подходят к дому, Лемешев снимает шубу и отдаёт вору:

— Я спас Вам горло, а вы спасли мне жизнь. Получите свою шубу обратно, - говорит благородный вор и возвращает шубу»

Чаще рассказы были по-проще: вор украл карточки, а когда женщина забилась в плаче: «Дети, муж убит...», подкараулил её возле дома и вернул карточки и деньги.*

*Любопытно, что точно такой же рассказ о возвращённых деньгах я услышал от карманника-профессионала через четыре десятка лет: «Сколько воровал? А сколько возвращал! Бывало женщина закричит, заплачет...» и далее по тексту.

Однажды поздним вечером – я уже лежал в кроватке, но ещё не спал, я услышал через стенку какой-то шум в соседней комнате Комната была заперта после эвакуации тёти Васёны, но шум был явственным. Я тихонько сказал маме, что к тёте Васёне залезли воры. Сначала взрослые мне не поверили, но, когда прислушались, то очень испугались. Позвали соседей, те покричали через стенку, но безрезультатно – возня за стеной продолжалась. Бросились к соседям из других квартир и толпа женщин (мужчин в доме не было) с криками, «чтобы напугать», выглянула на улицу. Парень, стоявший снаружи у окна, выстрелил. Соседка Шура упала, раненная в живот, а воры поспешно убежали.

Помощь пришла из детской больницы, что через дорогу. Пострадавшую, а она, в довершения несчастья, была «в положении», успешно вылечили и через несколько месяцев кондитерша Шура благополучно родила сына.

Временно мы перебираемся в квартиру эвакуировавшихся родственников –там просторнее. Это недалеко от прежней, в старых кирпичных пятиэтажках.*

*В соседнем доме потом жил Геннадий Хазанов, играл в песочнице с моей племянницей и другими сверстниками, а его мама рассказывала моей двоюродной сестре: «Мой Геночка такой юморной!». Но в сороковых ни моей племянницы, ни Геночки Хазанова не было даже в проекте.

Мне исполнилось четыре года. Днём я остаюсь в квартире один, мама запирает меня на ключ и отправляется искать «работу с садиком», т.е. в организации с ведомственным детским садом. Как на грех, у меня коклюш. Временами накатывает приступ тяжёлого кашля, я скорчи