Volsky1.htm
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Отзывы Форумы Киоск Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Ноябрь-декабрь  2006 года

 

Виктор Вольский


Алло, мы ищем таланты!




     В нынешнем году весь мир отмечает 250-летие со дня рождения Вольфганга Амадея Моцарта. Восторгаясь австрийским гением, невольно задаешься вопросом: почему в наше время не видно талантов подобного калибра? Как объяснить, что быстрый прирост населения не только не сопровождается ростом числа гениев культуры, как следовало бы ожидать, исходя из закона больших чисел, но наоборот, характеризуется явным оскудением культурной жизни?

     В шекспировскую эпоху, когда английский театр переживал период невиданного расцвета, на ниве драматургии в Англии трудилось не более двух десятков писателей, из которых тринадцать можно смело занести в разряд выдающихся. Прошло четыре столетия. На рубеже XXI столетия в США проживало в 65 раз больше людей, чем в королевстве Елизаветы I. Логично предположить, что и драматургов стало в 65 раз больше, не так ли? Нет, на самом деле они расплодились гораздо обильнее.

     В 2000 г. Американская гильдия писателей, которая поставляет сценаристов для кино, радио и телевидения, насчитывала 12 735 мастеров пера. То есть, даже без учета неизвестного числа авторов, не входящих в писательский профсоюз, число драматургов относительно общей численности населения заметно возросло и ныне превышает соответствующий показатель для елизаветинской эры как минимум в 250 раз.

    Такой количественный рост не должен удивлять, учитывая центральное место индустрии развлечений в наше время и высокие заработки представителей этой доходной профессии. А вот что касается качества… Заслуживает ли хотя бы один из этой могучей рати драмработников права хотя бы чистить обувь и открывать дверь Шекспиру или Марло?

    Общие принципы, лежащие в основе искусства, были выработаны еще в древности: искусство - это порыв к красоте, истине и добру. А поскольку еще Аристотель учил, что человеку, наделенному от природы каким-либо талантом, органически свойственна тяга к реализации своего потенциала, то искусство можно определить, как стремление достичь совершенства в служении идеальной триаде.

    Но на пустом месте искусство не возникает, для его расцвета должны существовать определенные условия. Их сформулировал известный социолог Чарльз Марри в своей книге "Достижения человечества", где он статистически доказывает, что оскудение культуры в наше время отнюдь не иллюзорно, и анализирует причины этого явления.

    По его мысли, для самореализации творческому индивидууму необходимо в первую очередь наличие высокой цели. Художник (в широком смысле этого слова) должен верить, что существуют высшие ценности, что человеческая жизнь представляет собой путь к предначертанной, хотя и непознаваемой цели, и что движение к ней и есть истинное предназначение человека. Иными словами, художником должно двигать глубокое религиозное или эстетическое чувство.

    Ясно, что ощущение себя частицей чего-то большего дает творчески одаренной личности громадное преимущество перед нигилистом, для которого человек есть единственная мера всех вещей. И ясно почему. Процесс истинного творчества - это в первую очередь напряженный, неистовый труд. Эйнштейн утверждал, что гений - это на 10% вдохновение и на 90% каторжный труд. Эдисон отводил вдохновению в этом уравнении не более одного процента.

    Это правило не знает исключений. Не было в истории ни одного великого художника, который творил бы играючи, не прилагая к тому никакого труда. Даже Моцарт, олицетворение неслыханной природной одаренности, классический пример "линзы, через которую изливается дар Божий", работал как одержимый (его словами, "купался в музыке, с головой погружался в ее стихию"), и нередко жаловался, что ему приходится трудиться, не покладая рук, не зная ни сна, ни отдыха.

    Трудно себе представить, что не верящий ни в бога, ни в черта нигилист, для которого все сущее лишено какого-либо смысла, будет подобно Микеланджело четыре года напролет по 12-15 часов в сутки лежать на лесах под куполом Сикстинской Капеллы, расписывая свод, только ради того, чтобы плюнуть в лицо человечеству и провозгласить, что все суета сует и всяческая суета.

    Может ли снизойти вдохновение на человека, если он ни во что не верит и ничто в его глазах не обладает непреходящей ценностью? Художник, не признающий трансцендентальную реальность и высшие цели, убежденный в том, что все пусто, все лишено смысла, все едино, вряд ли будет тратить время и проливать пот во имя глубоко чуждых ему идей?

    Не случайно в наше время торжества неверия такое распространение в академических кругах получила теория постмодернизма, которая сводится к тезису о том, что объективной реальности не существует, а есть лишь субъективное восприятие бытия как "текста", и каждый "текст" не хуже и не лучше других. Из этого следует, что нет истины, нет единой шкалы ценностей, нет общих моральных принципов, добро и зло - понятия, лишенные самостоятельного содержания, в которые каждый вкладывает то, что ему заблагорассудится.

    Нетрудно видеть, куда ведет подобный релятивизм. Если все порывы и желания имеют равное право на существование, то такого понятия, как преступление, в принципе не может существовать - люди просто следуют велению своих инстинктов, и никто не вправе их судить. Следуя этой логике, рано или поздно придется реабилитировать Гитлера. Ну, нравилось ему евреев убивать, что в этом такого? Вольному воля. Не суди, да не судим будешь!

    Вот почему Ницше, яростно ниспровергавший религию, в то же время признавал ее сдерживающее влияние на человека и так страшился торжества нигилизма. Ужас охватывает при мысли о том, как будет выглядеть мир, когда развеются последние остатки коренящихся в религии моральных императивов, в отчаянии писал немецкий философ. О том же и вещие слова Достоевского: "Если нет Бога, значит все позволено".

    Вторым условием истинного творчества Чарльз Марри считает автономию, т.е. убеждение художника в том, что ему по силам выполнить свое предначертание в жизни, и уверенность в том, что никто ему в этом не воспрепятствует. Акт созидания по самой своей природе индивидуален. Известны отдельные примеры коллективного творчества, но, как правило, творческий процесс сводится к вспышкам индивидуального озарения и попыткам реализовать их в ощутимой форме.

    В силу этого коллективистские культуры, где индивидуальная свобода жестко ограничена системой взаимных родоплеменных обязательств или принудительного единомыслия, являются весьма скудной питательной средой для творческих исканий. Культура, которая превыше всего ставит стабильность и сохранение традиций, не склонна поощрять поиск и оригинальность.

    Когда в центр мироздания вместо низвергнутого Бога стал выдвигаться человек, когда восторг перед чудом творения ("Дивны дела Твои, Господи!") сменился всеобъемлющим негативизмом, все акценты художника сместились. Этот процесс, быстро нарастая, привел не только к отчуждению художника от общества, но и к противопоставлению ему себя. Люди, непричастные к искусству, в глазах "избранных" превратились в стадо баранов, в лучшем случае пригодных только для того, чтобы их стричь.

    Самоутверждение за счет "низших", презрение к обывателю, эпатаж стали содержанием искусства. Художник перестал работать "на потребу", он заперся в тесном кругу единомышленников и почитателей, отгородившись высокой стеной от общества, и целиком посвятил себя "творческому поиску". На практике это приводит к самоизоляции искусства, которое в лучшем случае замыкается на самое себя и погрязает в бесплодном экспериментировании, а чаще выливается в состязание, кто похлеще обматерит ненавистное общество, кто влепит более звонкую "пощечину общественному вкусу", кто более смачно "плюнет в рожу буржуям".

    Процесс изгнания трансцендентального из творческой сферы сопровождался общим падением уровня культуры, неизбежным в эпоху, на знаменах которой начертан лозунг всеобщего равенства. Еще Алексис де Токвиль в своей великой книге "Демократия в Америке" (1835 г.) сетовал на то, что демократия (которая несет в себе ген массовой культуры) по самой своей сути неизбежно сопряжена с падением общего культурного уровня. У широких масс нет ни навыков, ни традиций, ни образования, ни досуга, чтобы выработать тонкий вкус. Культура испокон веков была уделом высших классов и, по каплям просачиваясь в нижние слои общества, в упрощенном виде усваивалась народом.

    Но в наше время вектор движения культурных сигналов повернулся на 180 градусов. Теперь они идут снизу вверх, из канализации в салоны новой знати. Утонченного артиста с вдохновенным лицом сменил на подмостках истошно орущий лохматый бомж в татуировках и рваных джинсах, внешность которого наглядно демонстрирует пагубные последствия неумеренного употребления горячительных напитков и наркотических препаратов.

    Примитивные ритмы и бандитская романтика рэпа находят широкий отклик среди изнывающей от безделья, бесящейся с жиру молодежи. Но можно ли считать это музыкой в традиционном понимании этого слова? Когда выдающегося негритянского певца и музыканта Рэя Чарльза уговорили послушать записи ряда ведущих исполнителей рэпа, он после несколько песен сказал: "Ну хорошо, рэп я послушал. А музыка когда будет?"

    Когда-то деятели культуры занимали не очень заметное место в обществе. Какой-нибудь Гайдн или Моцарт получал невысокую придворную должность со скромным жалованием. За это он должен был писать музыку по случаю важных событий при дворе, а в свободное время с разрешения высокого работодателя брал заказы на стороне, чтобы подработать. И ничего, неплохо выходило - не в последнюю очередь потому, что у заказчиков был чрезвычайно взыскательный вкус, халтуру они не потерпели бы.

    Точно на таких же основаниях работали и придворные художники. И не только придворные. Разбогатела буржуазная Фландрия, состоятельным негоциантам захотелось по примеру знати украсить свои жилища. Для удовлетворения расширенного спроса возник обширный художественный цех, фактически ремесленная гильдия, члены которой в массовом порядке писали пейзажи и портреты солидных коммерсантов, их жен и детей. И все на высочайшем уровне - буржуи тоже знали толк в искусстве и не стали бы платить полновесными гульденами за второсортный товар.

    Но вот наступила современная эпоха, и все изменилось. Деятели искусства образовали новую аристократию, которая поставила себя над обществом. Место непритязательного труженика, выполнявшего коммерческие заказы, занял высокомерный небожитель, с презрением взирающий на "толпу". В центре культуры оказался сам творец. Но странно: чем выше возносился в собственном мнении и в восторгах окружающих художник, тем быстрее иссякал родник его вдохновения, тем мельче становились плоды его творческих трудов.

    Достоевский бешено строчил роман за романом, чтобы рассчитаться с кредиторами. Столь же напряженно работал подгоняемый аналогичным стимулом Бальзак. Диккенсу и Чехову нужно было содержать огромные семьи, и оба писали и писали. А ныне сотворит какое-нибудь юное дарование одну, пусть даже и неплохую, книжку - и всю последующую жизнь носится с ней, не может налюбоваться на снесенное им золотое яичко.

    И восторженное общество носит его на руках - к таланту нужно относиться бережно, талант нужно всячески поощрять и поддерживать. Но только почему-то такому баловню судьбы рукой не достать ни до Диккенса, ни до Чехова, которым и не грезились гранты от всевозможных фондов поощрения искусств.

    Литературоведы оплакивают горькую судьбу американской поэзии. Книжки стихов печатаются микроскопическими тиражами, никто их не читает, за исключением других поэтов и ближайших родственников автора. Почему так происходит? Не потому ли, что поэзия не занимает в американской культуре такого места, как, скажем, в русской?

    Отчасти это, наверное, так. Но, между прочим, еще какие-то полстолетия назад поэт Роберт Фрост пользовался громадной популярностью, его книги выходили большими тиражами, дети проходили его стихи в школе, множество созданных им крылатых слов вошло в язык. Президент Джон Кеннеди, старавшийся прослыть знатоком и ценителем искусства, пригласил Фроста в качестве почетного гостя на свою инаугурацию. Значит, настоящая поэзия все-таки находила массового читателя. И если спрос на стихи с тех пор так резко упал, то это свидетельствует не столько об оскудении вкусов читающей публики, сколько об убогом качестве современной поэзии.

    Помню, видел я как-то по телевидению рекламный ролик: художник классического образа (берет, бархатная блуза, огненный взор) впился глазами в холст, явно испытывая потные муки вдохновения. Даже оторопь брала от сознания, что ты допущен в святая святых и воочию наблюдаешь таинство творчества. Но вот идея окончательно вызрела, лицо художника внезапно просветлело, он хватает ведро с красками и с размаха выплескивает его содержимое на холст. Все, картина готова.

    Таков творческий процесс в представлении адептов и ценителей современного искусства. Щелкни кобылу в нос, она махнет хвостом, учил Козьма Прутков. А что, если, прежде чем щелкать кобылу по носу, привязать к ее хвосту ведро с красками и подстелить под нее холст? Неужто полученное "творение" будет хуже вышеописанного? Или произведений, "выходящих из-под кисти" другого известного (на сей раз реального, а не телевизионного) художника, чей творческий метод заключается в том, что он разъезжает на велосипеде по брошенному на пол холсту, развозя шинами краски?

    Какой-нибудь критик, не имеющий представления о "лошадином" происхождении нашего шедевра, наверняка усмотрел бы в нем "массу света, воздуха и экспрессии". А то, глядишь, даже поздравил бы любителей искусства с появлением "нового, свежего дарования". И висела бы картина, не краснея, в компании таких же произведений где-нибудь в галерее или музее современного искусства, и на нее почтительно таращились бы посетители, делая вид, что находят в нем толк.

    Нынче вся сила в эпатаже. Кое-как нарисовал Крис Олифи женскую фигуру, заляпал ее слоновьим навозом, обклеил вырезками из порнографических журналов, назвал свое творение "Пресвятая Дева. Мария" - и мир искусства зашелся в восторженном экстазе. Надо понимать, весь ключ в том, что навоз слоновий - африканский мотив. В противном случае эффект, наверное, был бы не тот. Ведь мог же художник довольствоваться обыкновенными человеческими фекалиями, но нет, не поленился съездить в зоопарк и достать слоновьи (можно себе представить выражение лица смотрителя слоновьего вольера, когда он услышал просьбу необычного посетителя).

    Что ж, художник - человек с творческим воображением, ему виднее. Где уж простым мещанам подняться до таких высот художественного видения? И об этом им, мещанам с наслаждением неустанно напоминает высоколобая элита. Когда мэр Нью-Йорка Руди Джулиани (дело было в 1996 году) попробовал было выразить возмущение кощунством и отказать в помещении выставке, украшением и гордостью которой была унавоженная Богородица, негодованию просвещенных кругов не было предела. Какими только словами не поносили газеты "троглодита" и "душителя искусства" Джулиани!

    Или прославленный "Писс-Христос" Андреса Серрано - опустил "художник" распятие во флакон с собственной мочой, и готов шедевр. Да еще встал в позу оскорбленного достоинства, когда ему попробовали отказать в государственном гранте: затирают, мол, творческие кадры, гады, не дают созидать. Просвещенная общественность, ясное дело, горячо поддержала обиженного деятеля искусства, которого "пещерные дикари" вознамерились отлучить от государственного вымени. А на какие шиши творить прикажете!?

    Падение культурных нравов протекает стремительными темпами. Еще полстолетия назад Голливуд десятками выпускал на экраны фильмы с участием прославленных серьезных музыкантов и певцов - от Яши Хейфеца до Марио Ланцы. И представьте, такие картины давали хорошие сборы, а заодно и поддерживали сбыт записей классической музыки: посмотрев очередную картину, зрители кидались в магазины грамзаписи покупать пластинки только что услышанных музыкантов.

    Но то было тогда, а с тех пор вкусы, как бы сказать половчей, возмужали. И нынешний массовый зритель вряд ли пойдет на фильм, где главный герой не обвешан автоматами и гранатометами, которыми он пользуется с завидной регулярностью, всякий раз производя оглушительные взрывы и пожары на весь экран, где нет ни знойно эротических сцен, ни бешеной погони с крушением как минимум двух десятков полицейских машин, ни десятиминутной драки в финале.

    Репетируя в венецианском театре "Фениче" свою "Семирамиду", Россини запретил пускать в помещение гондольеров - из опасения, что они еще до премьеры разнесут по всему городу мелодии из его новой оперы. Можно ли сейчас представить себе, что нью-йоркские таксисты штурмуют галерку "Метрополитен-Опера", а затем разъезжают по городу, распевая услышанные арии к вящей радости своих пассажиров?

    Об истинном положении дел красноречиво свидетельствует на первый взгляд анекдотический, но увы, реальный случай. Не зная, как разогнать толпу подростков, облюбовавших его магазин "7-11" для своих тусовок, хозяин-индиец решился на последний отчаянный шаг: он завел классическую музыку. И молодежь как ветром сдуло. Уходя, один из подростков в полном недоумении пожал плечами: "Не понимаю, как можно ЭТО слушать"! Если уж на то пошло, спросите любого молодого человека, что такое классическая музыка. Готов поручиться, что для него это означает "классический рок" 50-х и 60-х годов.

    Мы начали этот разговор с Моцарта, Моцартом его и закончим. В одном старом научно-фантастическом рассказе описывается, как поклонники австрийского гения прибывают в машине времени к постели смертельно больного композитора и переносят его в нашу эпоху, где врачи с помощью антибиотиков без труда спасают больного.

    Благодетели Моцарта надеялись, что он будет продолжать писать великие симфонии, кантаты и оперы. Но, увы, вставший со смертного одра гений увлекается роком, начинает работать исключительно в этом молодежном жанре и быстро добивается славы и богатства, которое и не снилось реальному Моцарту, вечно бившемуся в отчаянной нужде. Однако удача недолговечна: пристрастившийся к наркотикам Моцарт вскоре погибает от передозировки.

 

 

Йорктаун, Вирджиния
 


   


    
         
___Реклама___