Fedin1
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Отзывы Форумы Киоск Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Ноябрь-декабрь  2006 года

 

Иштван Харгиттаи


Наши судьбы. Встречи с учеными

Главы из книги

Перевод с английского Эрлена Федина

(продолжение. Начало в №№ 11(60) и сл.)

 

 

Джордж Ола

 

Я был наслышан о Джордже Ола (р. 1927, Будапешт) как об известном венгерском эмигранте задолго до того, как встретился с ним в 1995 году, сначала на химической конференции в Анахейме, а потом и в Будапеште. Весной 1996 года я был приглашен его отделением  университета Южной Калифорнии в качестве лектора на первых именных слушаниях в его честь. Эта традиция была установлена в 1994 году после присуждения Джорджу Ола Нобелевской премии. Моя лекция была посвящена симметрии в химии - смеси естествознания с изобразительным искусством.

 

Преодоленные трудности

 

До лекции я успел записать разговор с Джорджем. Возвратившись домой и работая над расшифровкой  этой записи, я понял, что даже не спросил его о его семейных корнях и об опыте военного времени. Разговор был относительно коротким, поскольку моя голова была занята мыслями о предстоящей лекции, и это интервью не принадлежит к числу моих достижений. Но и Ола не обнаружил желания выйти за пределы заданных мною вопросов.

            В 2001 году Ола опубликовал свою автобиографию. В ней нацистский период охарактеризован одной фразой: "Я не хочу здесь углубляться в какие-либо детали моей очень трудной, временами ужасающей жизни в этот период, охватывающий последние месяцы войны в Будапеште". Он окончил гимназию в самое трудное время, весной 1945 года. Гимназия была католической и могла гордиться тем, что укрыла своих учащихся от вакханалии преследований евреев, бушевавшей в Будапеште.

 

Джордж Ола
 

 

            Почти столь же кратко описывает Ола послевоенный период, когда он сделал быструю и блестящую карьеру, став заместителем директора Института химических исследований АН Венгрии, и даже ездил на Запад, что было в то время редким исключением. Подавление революции 1956 года сделала для Джорджа невозможным продолжение научной работы в изнасилованной стране. Он покинул ее вместе с семьей, так же поступили некоторые из его сотрудников.

            Ола не смог сразу продолжить свои академические исследования; первые восемь лет в Северной Америке он работал в промышленности, и я нахожу, что это было наиболее интересное для него время. В Венгрии, несмотря на все ограничения, обусловленные изоляцией и скудостью ресурсов, он был свободен в выборе направления исследований. В промышленной лаборатории он мог заниматься чисто академическими проблемами лишь сверх основной работы, порученной ему. Эта сверхурочная работа привела к достижениям, показавшим его способности и его целеустремленность. Это было время, когда супруги Ола, имея двоих детей, должны были из обломков прошлого создать основы их новой жизни. За эти восемь лет он написал сотню статей, пересмотрел и обновил свой курс органической химии на немецком языке и отредактировал огромную монографию, посвященную его области исследований. Многое из сделанного им на основной работе не было опубликовано, но он получил более 30 патентов и предложил много других нововведений. Работая в небольшой промышленной лаборатории, в маленьком канадском промышленном городе, Ола основал семинар, программа которого привлекла доклады известных ученых. В 1960 году мелькнула надежда на работу в университете Торонто. Через много лет Ола получил письмо от видного деятеля этого факультета с сожалениями по поводу того, что автор письма был против приглашения молодого венгерского химика. Этот деятель знал лишь, что Ола - беженец, не имеющий никаких связей и рекомендаций, а потому трудно было возлагать на него серьезные надежды. Но Ола был настойчив и в 1965 году вернулся к академической деятельности в Кливленде, штат Огайо.

            Ола пишет о времени этих своих усилий с подкупающей легкостью. Он бегло описывает некоторые затруднения, которые пришлось преодолеть при переводе его группы в Лос Анжелес, в университет Южной Калифорнии, - место, которому потом он помог занять почетное место на карте мировой науки. Он не нашел там идеальных условий, но имел опыт преодоления препятствий. Его окружали люди, испытывающие удовлетворение, глядя, как другой вынужден бороться и даже терпеть поражения (которых, впрочем, у него не было). В английском языке для такого поведения даже нет подходящего слова, а в немецком такое слово есть: Schadenfreude (злорадство). В начале карьеры ему говорили, что другие будут завидовать даже малым его успехам, а его успехи были громадными. Ему не хотелось бы радовать других своими ошибками и неудачами. Такое отношение к жизни и привело к тому, что главы о его жизни в Венгрии оказались такими короткими: он концентрирует внимание не на прошлых обидах, а на тех новых стимулирующих препятствиях, с которыми он встретился по прибытии в Америку.

 

Разграничение

 

Когда знаменитые ученые уклоняются от разговоров о своих корнях, можно попытаться отвлечься от их прошлого и сосредоточить внимание на их последующей жизни. В 1964 году химический факультет Техниона (Израильского Технологического Университета) учредило Стену Славы - большую плиту с выбитыми на камне увеличенными подписями знаменитых ученых. Выбор этих химиков был широкомасштабным: Технион письменно обратился примерно к 100 ученым с просьбой   прислать свои подписи. Среди них была Лиза Мейтнер, но она отказалась, заявив, что она не химик и не еврейка, хотя о национальности речь не шла вообще. Мейтнер в 1908 году приняла лютеранство и не только не считала себя еврейкой, но старалась избегать любых ситуаций, которые позволили бы ассоциировать ее с чем бы то ни было еврейским. Быть может, это помогало ей сохранять мир в душе, пока она до 1938 года оставалась в нацистской Германии. В 1938 году австрийский паспорт перестал ее защищать, а нацистские расистские законы прямо ее касались, и ей пришлось бежать.

            Когда в моем разговоре с Эрвином Чаргаффом (1905-2002) дело дошло до вопроса, не еврей ли он, его ответ был: "Да, но не чересчур". Этот ответ не был слишком изобретательным для человека, славившегося своим красноречием.

            Ювал Нееман сказал об одном из величайших физиков 20-го века Ричарде Фейнмане: "Он, кажется, боится слишком прочной связи с еврейским народом, хотя никогда не высказывался подобным образом. Фейнман объездил весь мир, но его нога не ступала на территорию еврейского государства", несмотря на  то, что Нееман неоднократно приглашал его в Израиль. Фейнман отрицает исключительность еврейского вклада в науку. Нееман приписывает ему фразу: "Евреи в науке? Сравните это с венграми! Посмотрите, какой вклад сделали венгры!" Фейнман, видимо, игнорирует еврейское происхождение многих великих венгерских ученых.

            В течение всего 20-го века волны эмиграции интеллектуалов одна за другой устремлялись в западном направлении. Предела интенсивности этот процесс достиг, когда еврейские ученые бежали из нацистской Германии, в основном, в Великобританию и США. Им была оказана организованная помощь, но с течением времени они должны были искать себе работу сами. Часто это была работа, не соответствующая их прежней квалификации, но они выжили и смогли продолжить свою профессиональную деятельность. Что касается организованной помощи, то в 1957 году Ола, прибыв в Англию, получил поддержку  от Совета академического содействия, созданного Лео Сциллардом в начале 30-х г.г.    

            Тяготы ученых-беженцев напоминают мне о моем любимом композиторе, великом венгерском музыканте Беле Бартоке (1881-1945), эмигрировавшем в США в 1940 году. Он не был евреем, с этой стороны ему в Венгрии ничто не угрожало, но удушающая атмосфера и приближающаяся война не позволяли ему оставаться там. В свои последние годы, живя в Нью-Йорке и страдая от лейкемии, он для поддержания существования был вынужден давать частные уроки игры на фортепиано, хотя никогда не любил это занятие. В такой обстановке он написал свой самый популярный 3-й фортепианный концерт, а также скрипичную сонату, заказанную Иегуди Менухиным.

            Один из моих героев науки 20-го века - Михаэль Поляни (1891-1976). Он покинул Германию после прихода Гитлера к власти, приехал в Англию и стал профессором химии в университете Манчестера. Он был всемирно известным ученым на вершине своей карьеры. В отличие от тех затруднений, которые встретились Джорджу Ола в Торонто, в случае Поляни не могло возникнуть никаких сомнений по поводу правомерности его назначения, но тем не менее возражения по этому поводу были. Пожилой член Лондонского Королевского общества задал вопрос: "Как мы можем развивать науку, если мы не даем работы нашим собственным питомцам?". Он назвал Поляни физикохимиком откуда-то с Балкан. В письме в Нэйчур он протестовал "против назначения… джентльмена, который не только не является англичанином, но и не вообще не имеет к нам никакого отношения". Далее он писал: "Проникновение иностранного влияния в Манчестер чрезвычайно нежелательно…" Напоминание об этих трудностях не уменьшает важности академического содействия беженцам; наоборот, мы видим, что это содействие наталкивалось на реальное сопротивление.

 

Поляни свидетельствует

 

Михаэль Поляни вполне мог быть Нобелевским лауреатом, но не стал. Двое его учеников получили Нобелевскую премию, Юджин Вигнер по физике и Мелвин Калвин по химии. Позже его сын, Джон Поляни, стал Нобелевским лауреатом, но к этому времени Михаэля Поляни уже не было в живых. Поляни-старший своими работами повлиял на несколько областей знания, в том числе и за пределами естественных наук. Сначала он стал доктором медицины и во время Первой мировой войны служил врачом в австрийской армии. К научной работе он приступил, еще не имея докторской степени по химии. Его профессор послал работу Поляни по термодинамике Альберту Эйнштейну, который ответил: "Мне понравилась прекрасная работа Поляни". В 1918 году Поляни в Будапеште защитил докторскую диссертацию по физической химии. Он поступил к Джорджу Хевеши, но ему было все труднее работать в обстановке политического хаоса, последовавшего за коллапсом монархии. Короткое коммунистическое правление в Венгрии сменил белый террор. Поляни никогда ни в малейшей степени не заигрывал с марксизмом, но ему стало ясно, что молодой амбициозный ученый, в особенности еврей, в Венгрии не имеет будущего. Именно поэтому Хевеши, Карман, Нойман, Сциллард, Теллер, Вигнер и многие другие приняли решение уехать.

            Поляни приехал в Германию, где сделал существенный вклад в четыре области химии, включая исследования механизмов химических реакций. Хотя до определенного времени он не мог поверить в то, что "коричневое безумие" может овладеть Германией, в конце концов Поляни покинул Германию и уехал в Англию. В университете Манчестера он создал превосходную Лабораторию физической химии. В 1948 году он, блестящий химик, переключился на философию и стал профессором социологии в том же университете. Его вклад в эпистемологию еще долго будет влиять на философию. Его интересовало также поведение ученых при разных политических режимах; он критиковал тех, кто поддавался советской пропаганде. Он подчеркивал, что преимущества демократии легко недооценивать, пользуясь всеми ее благами, и название его книги Неуважение к свободе выражает эту мысль.

            Поляни был ярким представителем плеяды великих ученых, покинувших Венгрию. Этот исход в какой-то мере повлиял на ход мировой истории. Журнал Нэйчур писал об этом в статье "Двадцатый век был сделан в Будапеште" - тут очевидное преувеличение, но зерно истины в нем содержится. Факт столь массового исхода талантов из Венгрии заставлял Поляни задумываться. Иногда в 20-х его обвиняли в нежелании считаться венгром. Я полностью цитирую его ответ на эти обвинения, написанный в 1929 году:

 

В 1904 году, когда мне было 13 лет, я потерял отца. С тех пор я поддерживал свою жизнь стипендиями и собственными заработками. В образцовой школе, где я учился, мои наставники заботились обо мне, выхлопотали мне стипендию, помогали мне найти работу. Со второго семестра в университете я был занят в лаборатории Ференца Тангли, которому было не до надзора за мной. В 1913 году я стал доктором медицины. С согласия Игнаца Пфайфера я провел следующий год в Техническом университете Карлсруэ, изучая химию в качестве компаньона молодого богача. Мне было тогда 22 года.

    В Германии профессора вцепляются в того студента, у которого можно предположить наличие таланта. Профессура похожа на собирателей предметов искусства, чья страсть - поиск талантов. Они обучали меня и ставили туда, куда меня толкали мои способности. Они давали мне все, не требуя от меня ничего. Они верили: тот, кто ощутил радость научной работы, не бросит ее до самой смерти.     

     Почему я говорю вам это? Потому, что, оглядываясь назад, я вижу, что это означает то же самое, о чем десятки раз давным-давно писал Ади, - тогда, когда лишь отдельные серые облака предупреждали о грозящей тьме. Оглядываясь назад, я вижу ту пропасть, из которой заботливые руки спасли меня, - одинокого счастливца среди многих пропавших. Оглядываясь назад, я вижу других Михаэлей Поляни, застрявших на полпути и исчезнувших. Я вижу их в моих добрых друзьях, оставшихся позади, я вижу их в незнакомых бедных мальчиках, таких, как я, и еще беднее, не допущенных в университеты и в силу закона о евреях оставшихся без образования и загнанных в толпы неполноценных людей.

     Да, несколько слов Ади - О толпе неполноценных  - На Гар ль'Эст - Разве я не венгр? - это то, что связывают меня с вами, мои товарищи на родине; нас связывает дух Эндре Ади. Он позволяет надеяться на то, что нация Ади не навсегда выброшена за пределы Запада, что в университетах появятся новые Тангли и Пфейферы - добрые руки за незапертыми дверями.

     Эти профессоры будут искать таланты среди бедных, находя награду себе в новых проявлениях того духа, ради которого они прожили жизнь. Каждый будет стыдиться, если тот, кто лучше него, окажется ниже по должности, и не успокоится до тех пор, пока тот не займет достойного положения среди коллег. Хотя, к сожалению, не обойдется и без Официальных Авторитетов, но им не будет дано преграждать путь истинного духа. Я верю, что естественные основы человеческого существования, реализованные здесь, в Германии, не навсегда останутся утопией для венгров.

 

Я встретился с Поляни в 1969 году в Остине, Техас, в обитом бархатом частном клубе "Сорок акров", за ланчем на троих. Поляни был почетным гостем, глава физического факультета - нашим хозяином, а я - третьим участником. Для меня тогда Поляни был знаменитым физикохимиком, и я был поверхностно знаком с его работами по социологии, в частности, с основополагающей книгой Персональное знание.  Поляни был вежлив и лишен претенциозности. Наш разговор касался многих предметов, от тюркских и русско-славянских слов в венгерском языке до истории и философии. Говорили мы и о том, как трудно следить за лавинно растущим потоком научной информации. Сама аура нашего разговора закрепилась в моей памяти прочнее, чем конкретные его темы; я до сих пор нахожусь под этим впечатлением. Спокойная и простая манера общения, твердые и надежные знания - все это запомнилось навсегда.

            О религиозной принадлежности Поляни известно мало, за тем исключением, что он очень рано отказался от иудаизма и принял христианство (возможно, католичество). Все-таки его еврейское происхождение дает о себе знать в статье "Еврейские проблемы", опубликованной в английском журнале в 1943 году, в самое тяжкое время.

 

Мельком об открытии

 

Ола получил Нобелевскую премию "за вклад в химию карбокатионов". Он работал в промышленности, когда совершил этот прорыв - продлил время жизни карбокатионов, применив суперкислоты. Не он изобрел этот класс кислот, название которых указывает на то, что они сильнее стопроцентной серной кислоты, но Ола нашел суперкислоты, оказавшиеся одними из сильнейших. Растворяя карбокатионы в суперкислоте, Ола продлил время существования этих неустойчивых интермедиатов некоторых органических химических реакций. Это сделало карбокатионы наблюдаемыми. До этого они были гипотетическими состояниями, о которых имелись лишь косвенные экспериментальные свидетельства. Ола достоверно продемонстрировал их существование. Это было важно само по себе, но важность открытия была усилена тем, что оно разрешило долго длившийся спор двух именитых химиков.

            Это была дискуссия о механизме химической реакции, т.е. о реальном способе осуществления изменений реагирующих молекул в ходе их взаимодействия. Докладчик, представлявший Джорджа во время церемонии награждения, использовал точную метафору. Когда мы пишем уравнение химической реакции, то слева у нас – исходные вещества, а справа - продукты; это похоже на представление лишь первой и последней сцен Гамлета, без указаний на то, что случилось между ними. Выяснение механизма этой реакции ведет к пониманию всех событий, ведущих от исходных молекул к конечным продуктам.

            Дискуссия привлекала большое внимание в конце 50-х и начале 60-х г.г. Я не стану обсуждать ни собственно реакцию, ни ее механизм. Герберт Браун из университета Пардью предложил один механизм, а Саул Винстайн из Калифорнийского университета - другой. Оба были влиятельным химиками, особенно Винстайн. Оба предполагали в этой реакции промежуточное наличие карбокатионов, что не было новостью. По Брауну эти карбокатионы принадлежали к одному из известных типов, тогда как Винстайн предполагал наличие ранее неизвестных карбоктионов.    

      Дебаты длились годами, их свидетели вспоминают об интересе, который вызывали прямо-таки спектакли, разыгрываемые Брауном и Винстайном на тех химических конференциях, где им доводилось вступать в дискуссию. Когда Ола сообщил, что ему удалось продлить стадию существования карбокатионов, это открыло путь к изящному разрешению долголетнего спора. И Ола бесповоротно доказал, что в обсуждаемом механизме участвует "неклассический" карбокатион Винстайна. Именно та роль, которую открытие Ола сыграло в завершении важной научной дискуссии, придала ему экстраординарную значимость.

 

Модель и модельер

 

Мы с Ола работали в разных областях химии, но между нами существовала связь через "третье лицо" - Роналда Гиллеспи из университета МакМастера. Работа Ола с суперкислотами пересекалась с основополагающей деятельностью Гиллеспи в этом направлении, а я был связан с Гиллеспи обсуждением простой модели молекулярной структуры, предложенной им десятилетия назад. Здесь нам придется совершить очередную короткую экскурсию в химию.

            Модель Гиллеспи - простое средство предсказания пространственного расположения атомов в небольших молекулах. Это расположение - ключ к пониманию их химического поведения. Когда я был студентом, приходилось все это просто запоминать. Однако, тогда уже существовало простое, мне неизвестное, правило, хорошо работающее в широких классах соединений простейшего типа. Представим себе молекулу, состоящую из центрального атома и присоединенных к нему других атомов, расположение которых создает пространственную структуру этой молекулы. Химические связи центрального атома с атомами вокруг него образуются электронными парами. В большинстве случаев каждый партнер по связи отдает в эту пару по одному электрону. Атом может иметь электроны, не участвующие в этой связи, и эти электроны также образуют пары. Эти электронные пары заполняют все доступное пространство вокруг центрального атома. Пространственное расположение других атомов вокруг центрального атома будет результатом размещения его электронных пар, отталкивающихся друг от друга.

            Зная число электронных пар вокруг центрального атома, мы можем предсказать их расположение, а тем самым и расположение присоединяемых атомов. В случае двух электронных пар наилучшее использование пространства достигается, если они находятся на максимальном удалении друг от друга. Если мы имеем три пары, то они расположатся в вершинах равностороннего треугольника, окружающего центральный атом. В случае четырех пар наилучшим расположением станут вершины тетраэдра, но не квадрат. В квадрате будет слишком тесно, а выше и ниже него останется неиспользуемое пространство. <…>  Естественно, эта модель имеет много слабых мест, но при своей исключительной простоте она широко применима.

            Модель Гиллеспи появилась в 1957 году, но я узнал о ней лишь в 1969-м. Я начал свою научную работу с определения пространственной структуры некоторых простых молекул. Во время моей первой поездки в Америку я по пути в Остин, сделал остановку в Блумингтоне, Индиана, где провел первый в своей жизни семинар. Когда я закончил свое выступление, кто-то предложил другое объяснение моих результатов на основании неизвестной мне модели Гиллеспи. Я тут же получил некоторые статьи Гиллеспи. Я не спал всю ночь, прочел эти статьи и написал длинное письмо моей студентке и жене Магди, остававшейся в Будапеште.

            Позже я писал для венгерского журнала статью, популяризующую модель Гиллеспи. Я хотел продемонстрировать полезность модели на простейших примерах, но встретился с головоломными сюрпризами. Об этих своих наблюдениях я написал Гиллеспи. Он тоже затруднился, но попросил не публиковать мои находки до предстоящего появления его книги об этой модели. Это было в 1972 году. Началась переписка, кульминацией которой стала наша совместная книга, опубликованная в 1991 году. Работа над этой книгой отняла у нас пять лет. Иногда мне приходилось бороться со страстью Гиллеспи к длинным плаваньям по береговым протокам, хотя я всегда имел четкие указания, к какому именно пункту морского маршрута должна быть отправлена та или иная версия рукописи. Он очень защищал свою модель и сопротивлялся даже таким тривиальным вещам, как перечисления ограничений модели. Он все время надеялся создать фундаментальное теоретическое обоснование своей модели, что было контрпродуктивным, т.к. именно простота модели была ее главным достоинством. Я многому научился за время нашей совместной работы. Так, совершенство каждой страницы должно быть не только научным, но и дидактическим. Далее, я никогда более не захочу писать книгу в соавторстве ни с Гиллеспи, ни с кем-либо другим. Магди - исключение, мы с удовольствием пишем книги вместе.

            Дружеские отношения между Ола и Гиллеспи имеют долгую историю. Когда в 1957 году Ола покинул Венгрию, его первой остановкой был Лондон, где он встретился с Гиллеспи, который тогда работал в университетском колледже. Когда Ола уже работал в Канаде, туда переехал Гиллеспи, у которого появился чуть ли не единственный в Канаде ЯМР-спектрометр. Гиллеспи позволял Ола пользоваться этим прибором, чтобы разбираться в том, что у него получилось. Их интересы были тематически близки, т.к. главный вклад в химию удался Гиллеспи именно в области суперкислот. Задолго до своей Нобелевской премии Ола написал книгу о суперкислотах, в предисловии к которой исключительно высоко оценил работы первооткрывателя Гиллеспи. Ола демонстрировал свое великодушие и другими способами. Оно проявлялось в заботе о сотрудниках и друзьях.

      Я спрашивал Гиллеспи, как он относится к тому, что его работа по суперкислотам была выполнена раньше работ Ола, который, тем не менее, получил Нобелевскую премию. Поскольку Ола получил премию не за суперкислоты, то вопрос был законным. Очевидно, что он вызвал у Гиллеспи ворох воспоминаний. Когда он разрешил Ола пользоваться ЯМР-спектрометром, его приводили в ужас те образцы, которые лаборант Джорджа приносил на анализ. Ему эти образцы казались черной грязью, т.е. тем, что он категорически запрещал своим собственным студентам вставлять в спектрометр. По мнению Ола образцы были просто окрашены, они вовсе не выглядели черной грязью, а окраску создавали некоторые побочные продукты. Их подходы были различными; это напомнило мне о принципе "ограниченной грязности" Макса Дельбрюка, который говорил: "Если вы работаете грязно, вы никогда не получите воспроизводимых результатов, т.е. никогда не придете ни к каким заключениям. Но если грязи - немножко, то вы можете увидеть нечто изумительное… хватайте это".

      Несмотря на его огромные успехи, Гиллеспи не оставляло ощущение незавершенности. Его модель молекулярной геометрии стала частью научного багажа первокурсников во всем мире. Ее сила - в предсказательных возможностях и в простоте. Но он годами бился над поисками квантовомеханического обоснования своей модели, которая без этого казалась ему слишком рудиментарной. Он не желал думать о том, что, утратив простоту, модель лишится своего главного преимущества. Гиллеспи всего на несколько лет старше, чем Ола, но он вел свои исследования без финансовой поддержки. Ола весьма успешно продолжил их, руководя целым исследовательским институтом, который начал действовать за много лет до всемирного признания заслуг его директора. Ола имеет драйв. Вероятно, это и отличает его от Гиллеспи.

(продолжение следует)    

   


   


    
         
___Реклама___