Licht1.htm
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Отзывы Форумы Киоск Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Октябрь  2006 года

Виктор Лихт


Будто это играл сам Шопен...



     Умер Наум Штаркман. Не просто выдающийся пианист, а фигура знаковая во многих смыслах. Последний ученик великого русского музыканта Константина Николаевича Игумнова. Настоящий поэт фортепиано, умевший заставить петь инструмент, у которого от природы звуки не перетекают один в другой, а гаснут. Человек, много лет бывший пленником нелепых обстоятельств, закрывших его искусство для большого мира...


     Интродукция


     Я не стремлюсь создать целостный словесный портрет пианиста. И не буду сейчас говорить о его репертуарных пристрастиях и стилевых предпочтениях. Скорее, моей целью было собрать свидетельства о нем тех людей в Израиле, которые его хорошо знали и были с ним близки. Люди эти тоже по-своему примечательны, так что начну с краткого рассказа о них.
     Владимир Рубашевский (Иерусалим) - композитор, аранжировщик и пианист. Ученик Кара Караева по Бакинской консерватории и Арама Хачатуряна по Музыкально-педагогическому институту имени Гнесиных. Автор сочинений в самых разных жанрах, от академических до эстрадных, и музыки ко многим кинофильмам, среди которых наиболее известна лента "Самая обаятельная и привлекательная". Более полувека назад основал первый в Москве джазовый диксиленд. Муж и постоянный ансамблевый партнер известной эстрадной певицы Марии Лукач. Двоюродная сестра Рубашевского была женой Штаркмана.

 

Наум Штаркман



     Алла Романова (Ашдод) - пианистка, занимавшаяся в Московской консерватории в классе Игумнова в те же годы, что и Штаркман. Дочь Семена Романова, до войны - заместителя главного редактора музыкального вещания Всесоюзного радио, одного из инициаторов памятных меломанам со стажем оперных радиопостановок под управлением Фрица Штидри, Георга Себастьяна, Курта Зандерлинга, бежавших от фашистов в СССР. Романов ушел на фронт добровольцем и погиб в первые дни войны. Алла Семеновна много лет работала главным концертмейстером факультета музыкального театра в ГИТИСЕ, руководимого Борисом Александровичем Покровским. Так что большинство солистов Московского камерного музыкального театра - бывшие ее подопечные. В Израиле она тоже работает с вокалистами, выступает с ними, играет соло.

     Артур Вулох - пианист и педагог. Выпускник Киевской консерватории. Со Штаркманом знаком с 1947 года, когда Наум Львович приехал в Черновцы в гости к своей тете, работавшей в тамошнем театре вместе с мамой Артура. "С тех пор мы и подружились, - сказал мне Вулох, - хотя между нами разница в 8 лет. Но он в свои 20 относился ко мне, 12-летнему, как к равному". В Израиле Вулох возглавлял консерваторию в Кфар-Сабе, заведовал фортепианным отделом в консерватории в Петах-Тикве, основал консерваторию в Герцлии.
     Кроме рассказов моих собеседников я использовал фрагменты из интервью Наума Штаркмана, которое он дал моему коллеге, журналисту Владимиру Маку во время одного из своих приездов в Израиль.


     Детство и юность


     Вулох: "Наум Львович (для меня он был просто Нюма) когда-то поведал мне о своем детстве. Оно было нелегким. Семья жила в одной комнате театрального общежития. О том, чтобы поставить в ней пианино, не могло быть и речи. Но он, наслушавшись музыки по радио, очень хотел заниматься. Заметьте, не родители его заставляли, а он сам хотел. И как! Музыкальная школа, в которую его отдали, начинала работать с 9 утра, а Нюму поднимали в 6, и в 7 он уже был в школе и занимался. А когда ребята уходили, он оставался, чтобы посидеть за инструментом еще часа 2-3".
     Семья перебралась в Киев, где музыкальные занятия Штаркмана продолжились. Во всех его биографиях отмечено, что в 11 лет он дал свой первый сольный концерт, а в 13 уже выступил с Республиканским симфоническим оркестром в Киеве.

     Вулох: "В первые же дни войны погиб его отец, а он сам с мамой успел эвакуироваться буквально с последним эшелоном. Они не знали, куда едут. И лишь через два месяца очутились в Свердловске. Случилось так, что там же работал его киевский учитель. Он помог им устроиться. Нюму приняли в училище при Свердловской консерватории. Здесь его услышал Генрих Густавович Нейгауз (по доносу Нейгауз был арестован, обвинен в шпионаже и отказе от выезда в эвакуацию и приговорен к 5 годам ссылки, но друзьям удалось добиться, чтобы ему разрешили работать в Свердловске. - В. Л.). Он хотел взять мальчика к себе, но Глезер, киевский преподаватель Нюмы, который был директором десятилетки, ученика не отдал. Но Нейгауз его регулярно слушал. В конце войны, в 1944 году, был смотр лучших учащихся музыкальных учебных заведений Союза в Москве. Нюма получил там первое место. И решил поступать в Московскую консерваторию. Поначалу у него не приняли документов, мотивируя это тем, что в Свердловске есть своя консерватория. К счастью, в коридоре он встретил Нейгауза. По его рекомендации Штаркмана допустили к вступительным экзаменам, и он получил по специальности пять с плюсом. Нейгауз, который тогда еще продолжал работать в Свердловске, посоветовал Игумнову взять Штаркмана к себе в класс".


     Игумнов и другие


     Рубашевский: "Игумнов - барин старой закалки. Я был тогда совсем еще молодым человеком, но хорошо помню, как он шел по консерватории: высокий, в шубе, настоящий аристократ. Таких людей уже давно нет. Он очень любил и ценил Штаркмана, у них были прекрасные отношения".
     Романова: "Константин Николаевич как педагог славен тем, что воспитал очень много хороших и разных пианистов. Сравните хотя бы Марию Гринберг с ее тягой к классике, к бетховенским произведением, и Штаркмана, абсолютно шопеновского склада пианиста, мягкого, романтического. У Штаркмана была замечательная жемчужная техника. Помню, однажды у нас три студента устроили в шутку состязание, кто быстрее сыграет "Этюд на черных клавишах" Шопена. Всем нам показалось, что быстрее всех сыграл Нюма. Но время исполнения фиксировали секундомером, и равнодушный прибор выдал, что это не так. Но у него все звучало так четко и так красиво, что мы не сомневались: именно он сыграл быстрее всех! Что меня всегда у него восхищало - это цельная фразировка. Константин Николаевич учил нас всех, что фраза должна быть как можно более длинной, чтобы она не дробилась, чтобы у нее были четкие начало, развитие, кульминация и завершение. И Штаркман умел это делать как никто другой".

     Штаркман: "Я считаю себя настоящим учеником Игумнова и думаю, что взял от него самое главное. Не все ученики Константина Николаевича понимали, чего он от них хотел, видимо, и я не понимал, когда учился. Но Игумнова нет уже полвека, а я все это время активно играю и все больше понимаю, чему он учил. Я не так много занимался с ним - с 1944 года, когда приехал в Москву, до 2 декабря 1947 года, дня моего последнего урока, полученного у Игумнова за 3 месяца до его смерти. Три с половиной года... Но он, видимо, чувствуя, что век его на исходе, хотел многое мне рассказать и многому научить. Мы с ним успели пройти огромное количество музыки разных стилей, причем Игумнов говорил мне: "Ты потом сам доделаешь и выйдешь с этим на сцену". Так это и было. Он ничего не вылизывал со мной до конца, просто указывал путь, по которому надо идти... Ему ассистировал Яков Исаакович Мильштейн. Еженедельно все должны были ходить раз к ассистенту и раз к профессору. Я приходил к Мильштейну, он меня хвалил. Потом приходил к Игумнову, который не хвалил никогда и никого, и начиналась работа".

     После внезапной смерти Игумнова в марте 1948 года Штаркман совершил удививший многих и весьма смелый поступок: он не перешел в класс к другому педагогу. И кончал консерваторию "от себя", по праву сохранив за собой неофициальный, но почетный титул последнего ученика Игумнова. Правда, позже он не скрывал, что вне стен консерватории некоторое время занимался у Святослава Рихтера, во время похорон Игумнова предложившего молодому пианисту свою помощь, и брал уроки у Марии Гринберг.
     Штаркман: "Она была великолепным педагогом, много занимаясь не только со студентами, но и со взрослыми музыкантами... Мы с ней были знакомы еще в Свердловске, в эвакуации, где я учился в училище, а она вела там фортепианный дуэт. Мы часто играли вместе. А потом, уже в 50-е годы, мы случайно встретились, и она пригласила меня поиграть. Я играл ей перед всеми своими конкурсами, а потом все свои новые программы. Но это было больше, чем уроки, мы очень дружили... И она мне много играла и дарила свои пластинки".
     Кстати, у Гринберг Штаркман занимался вместе с Исером Слонимом и Зельмой Тамаркиной, с которыми поддерживал дружеские отношения и потом, когда они уехали в Израиль. И Слоним, и Тамаркина тоже ушли от нас недавно. Символично: заканчивается эпоха...


     Взлет


     В отличие от многих своих коллег, Штаркман не прокладывал путь к концертной эстраде через музыкальные конкурсы. Наоборот, он впервые попал на такой конкурс уже будучи сложившимся пианистом, артистом Московской филармонии, куда его взяли сразу по окончании консерватории в 1949 году.
     Вулох: "Он некоторое время был партнером известной певицы Деборы Яковлевны Пантофель-Нечецкой. Постепенно она стала замечать, что на концерты народ ходит не столько из-за нее, сколько из-за Штаркмана. И вскоре они расстались. Нюма концертировал как солист. В 1955 году были отобраны советские пианисты на варшавский конкурс имени Шопена. Но один из них порезал руку стеклом, и за месяц до конкурса в состав советского десанта срочно ввели Штаркмана. У него совершенно не было времени для подготовки, и он получил "всего лишь" пятую премию".

     Компания конкурсантов оказалась сильной. Упомяну только, что Владимир Ашкенази получил на том же конкурсе вторую премию. К тому же в СССР лауреатское звание любого достоинства открывало путь на широкую концертную эстраду. И перспективу участия в других состязаниях. В 1957 году Штаркман завоевал первое место на конкурсе имени Виана да Мота в Лиссабоне, а в 1958 году его отбирают для участия в конкурсе имени Чайковского в Москве.

     Это было первое международное музыкальное состязание, которое проводилось в СССР, поэтому его с особым чувством ждали не только отечественные музыканты и слушатели, но и партийно-советские функционеры. Для последних было важно, чтобы победителями стали советские участники. У скрипачей так и случилось, хотя и с большим скандалом: член жюри от США Ефрем Цимбалист, воспитанник русской скрипичной школы, ученик легендарного Леопольда Ауэра, не согласившись с решением судейской команды, в которой преобладали советские скрипачи, отказался участвовать в церемонии вручения наград. А вот у пианистов вышла осечка. Жюри, руководимое Эмилем Гилельсом, присудило первую премию американцу Вану Клиберну, а Лев Власенко, которому "инстанции" заранее прочили победу, занял только второе место. Третью премию Наума Штаркмана в этих условиях можно считать огромным успехом. К тому же публика восторгалась им не меньше, чем Клиберном, и куда больше, чем "железным" Власенко. Правда, сам Штаркман, по свидетельству Вулоха, скромно считал, что мог выступить лучше после триумфа на втором туре (от первого он был освобожден как лауреат других международных конкурсов - пункт, который позже исключили из устава московского состязания), но выбрал не самый удачный для себя фортепианный концерт.


     Катастрофа


     Казалось, что для него теперь открыт весь мир. Но вскоре после конкурса Штаркман был арестован и посажен в тюрьму.
     Разумеется, ни о самом аресте, ни о его причине в советской прессе ничего не сообщалось. Но даже до меня, тогда еще подростка, жившего далеко от Москвы, дошли смутные слухи об этом, хотя в те годы тема была стыдной и запретной. Это сегодняшних мальчиков со всех печатных страниц и экранов, телевизионных и компьютерных, пичкают рассказами о "парадах гордости", воинствующих защитниках всяческих меньшинств и поборниках политкорректности. Нас растили пуританами. Однако слухи о Штаркмане и некоторых других музыкантах упорно муссировались. Гуляли намеки на пристрастия Игумнова, вспоминали о срочно женившемся Рихтере...

     Авторы более поздних брошюр о Штаркмане говорят об этом эпизоде в биографии артиста глухо и немногословно. Их можно понять. Поверьте, и я бы не стал копаться в этом старом грязном белье, если бы не одно обстоятельство. Слухи ходили про многих, а в тюрьме оказались единицы. Поэтому в музыкантской среде, видимо, не без основания считали и считают, что Штаркмана подставили те, кто мог видеть в нем слишком сильного конкурента. Так это или не так, но его действительно подкосили на взлете.

     Хотя Штаркмана вскоре выпустили, кратковременная отсидка сказалась на его дальнейшей судьбе самым печальным образом. О зарубежных гастролях он теперь мог даже и не мечтать. Мало того, перед ним закрылись двери крупнейших советских концертных залов. И выдающийся пианист, который вполне мог претендовать на выступление в "Карнеги-холл", играл отныне только в заштатных провинциальных филармониях и клубах. В Москве его изредка можно было услышать лишь на "малых" площадках, таких, как зал Дома ученых.
     Рубашевский: "Ему долго не разрешали преподавать. Лишь в 1967 году он получил несколько учеников в Гнесинском институте. Помню, когда умерла Мария Израилевна Гринберг, которая преподавала там же, многие думали, что ему отдадут ее класс. У него было много поклонников, он получал тогда много писем из разных городов, люди хотели у него учиться, и считали, что место ему обеспечено. А в министерстве культуры предпочли пригласить человека из Киева, несмотря на все трудности с квартирой, пропиской... И только в 80-е годы, когда Московская консерватория в связи с отъездами за рубеж многих именитых музыкантов совсем обезлюдела, ему дали класс".

     О, Гнесинский институт - это особая песня! Основанный Еленой Фабиановсной Гнесиной, представительницей славной музыкальной семьи, чье имя институт носит, он всегда был своего рода прибежищем для гонимых. Когда в Московской консерватории ставили негласные препятствия перед евреями (тех многочисленных, которые тут уже работали, приходилось терпеть - не разорять же парадную музыкальную витрину первой в мире страны победившего социализма и бес пяти минут коммунизма!), многих приютила Гнесинка, как музыканты между собой любовно именовали музыкально-педагогический институт. Вот и в данном случае заведующий его фортепианной кафедрой Александр Львович Иохелес, тоже, кстати, ученик Игумнова, рискнул взять Штаркмана в "почасовики" с небольшой нагрузкой - всего 7 студентов.

     Так замечательный пианист и великолепный педагог и провел "на мели" почти три десятилетия своей жизни. По собственной вине? Даже если отчасти и так, то мыслимо ли десятки лет наказывать и наказывать человека, давным-давно наказание отбывшего? Наказывая одновременно и потенциальных слушателей, вынужденных ходить на концерты иных "правильных" лауреатов, не стоящих штаркмановского мизинца, и потенциальных учеников, вынужденных заниматься у иных ординарных педагогов?


     Последний виток


     В последние два десятилетия своей жизни Штаркман, получивший свободу передвижения благодаря перестройке (за многое можно сказать спасибо ныне почти всеми охаиваемому Михаилу Сергеевичу Горбачеву, в частности и за это!), гастролировал во многих странных мира, и везде с успехом. Но уже начался век "опиаренных" молодых азиатских героев, демонстрирующих такую отменную выучку, что их принимают за стопроцентно настоящих даже весьма искушенные люди. А Штаркман был одним из последних могикан той эпохи, когда в игре ценились поэтические интонации и не сделанные под копирку, а истинные тонкость интерпретации и красота звучания. Скромность и деликатность не позволяли ему энергично бороться за место под импрессарским солнцем, обеспечивающее раскрученные записи, выступления на телевидении и рецензии в престижных изданиях. Он предпочитал довольствоваться тем, что есть.

     "Вы объехали множество стран, уже во второй раз выступаете в Израиле. Вас не смущает то, что здесь вы играете в маленьких, непрестижных залах?" - спросил его Владимир Мак. Штаркман ответил: "Мне в любом зале играется одинаково хорошо - я выхожу к слушателям играть свою любимую музыку".
     Это ощущение "играть свою любимую музыку" он прививал и ученикам, которых в последние годы у него было немало.

     Рубашевский: "Штаркман занимался со студентами почти до самых последних дней, когда попал в больницу. Ученики приходили к нему, Науму Львовичу разрешили заниматься дома. В квартире стояли два рояля, и моя сестра все время жаловалась, что в доме с утра до вечера звучит музыка. У него появились свои абонементы в Большом зале консерватории, в Зале имени Чайковского, в Политехническом музее. На одном из его последних выступлений в Политехническом, когда ему уже трудно было подниматься по лестнице (там лифта нет), ученики подняли его на третий этаж на руках. У него были сильные боли. Но он говорил: "У меня все болит, я себя плохо чувствую, но когда сажусь за рояль, все забываю".
     Вулох: "Штаркман входил в жюри многих международных конкурсов, а некоторые и возглавлял, например, в Японии, на молодежном международном конкурсе имени Чайковского, в Липецк, на родине Игумнова, где проводились конкурсы имени его незабвенного учителя. Последний раз Наум поехал туда совершенно больной, за несколько месяцев до смерти. Он вообще очень любил молодежь, всячески продвигал и поддерживал, причем не только своих учеников, приглашал молодых пианистов участвовать в своем абонементе "Играет и рассказывает Наум Штаркман".

     Пианистом, лауреатом нескольких международных конкурсов стал и его сын, Александр Штаркман, живущий и работающий сейчас в США. Из интервью с Маком: "Саша объективно очень хороший пианист, но совершенно иных взглядов. Он очень смело решает многие задачи, над которыми я бы еще хорошо подумал, для него меньше значат традиции, у него более широкие стилевые рамки. У него были другие педагоги, но когда он дома занимался, я не мог промолчать, если слышал что-нибудь не то. Саша дома сопротивлялся моим замечаниям, но на сцене учитывал их. Так что учеником моим сын не стал, но влияние на него я, наверное, оказал. Ему за 30, и все это время он слушает мою игру, видимо, и это играет свою роль".

     Мне довелось слышать дуэт отца и сына, это был ансамбль достойных друг друга партнеров.
     И в семейной жизни не обошлось без трагедии: в центре Москвы под колесами автомобиля погибла юная дочь Наума Львовича. Но он сумел мужественно выдержать и этот удар судьбы, продолжал играть, ездить по миру, преподавать...


     Кода


     Штаркман: "В Израиле есть что-то особенное. Даже дома, сидя перед телевизором, я искренне переживаю за вас, а уж когда стреляют... В 70-е годы я хотел сюда переехать, у меня даже все анкеты были заполнены. Но заболела мама и болела целых 17 лет. Я не мог ее оставить. А уехать были все основания..."

     Вулох: "Он никогда не стеснялся того, что он еврей. И был большим поклонником Израиля. Он знал мои немножко левые взгляды и часто со мной спорил: "Что значит отдавать? Как это можно отдавать, то, что завоевано в честном бою?"
     Рубашевский: "Народу на его концертах всегда было битком, многие люди ценили его искусство. Ну и действительно, он так играл Шопена, что у меня всегда было впечатление, будто это играет сам Шопен..."

 

***

А теперь несколько слов о новостях культуры и экономики.

Время рождает новые слова. Например, слово "молл" в прошлой, советской жизни было неизвестно. Зато в Америке или в Израиле оно в ходу. Означает это слово "крупный торговый комплекс с множеством павильонов, продающих потребительские товары". Какие магазины были в СССР? Продуктовые и промтоварные. Ну, выделялись еще большие универмаги и маленькие сельпо. А слово "бутик", пришедшее из-за рубежа, вообще считалось чуть ли не буржуазной пропагандой. Но времена меняются. Сейчас про молл знают даже домохозяйки. Но известней всех, конечно, крокус сити москва. Вот где молл - на грани чуда. Столько высококлассных бутиков, атмосфера тропического леса и экзотических джунглей. Запахи, краски, звуки - все заставляет забыть о реальности и поверить в сказку. И за качество товара можно быть спокойным - тут работают профессионалы.


   


    
         
___Реклама___