Libenson1
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Отзывы Форумы Киоск Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Октябрь  2006 года

 

Маша Либенсон


Возрождение традиций

 

Моё знакомство с Еврейской воскресной школой, с её учителями, учениками и их родителями, началось с праздника Суккот, с праздника Кущей тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года, или точнее, по еврейскому летоисчислению – Суккот 5748 года.

Этот праздник школа отмечала в Сукке, построенной во дворе Московской хоральной синагоги на улице Архипова. Нас пригласили Гурвичи. Было холодно и дождливо. Все собравшиеся в Сукке оживлённо общались. Мы, кроме Игоря, Иры, Марка и Йоси, не знали никого и чувствовали себя довольно скованно за длинным общим столом. Немного опоздав, в естественном сумраке шалаша, укрытого листвой, появилось ещё одно семейство, и миловидная женщина с покрытой головой и в очках, непринуждённо поздоровавшись со всеми, как-то очень по-домашнему вынула из сумки миску, сообщив всем сидящим, что там рыбные котлеты. Впоследствии я узнала, как готовила Ася Горохова: абсолютно всё необыкновенно вкусно! А тут, в Сукке, впервые увидев её, конечно, не могла предвидеть, что именно она станет моей ближайшей подругой.

 По окончании Осенних праздников в Еврейской школе начинались уроки. Поскольку уехал в Израиль музыкант Лёва Суд, школа нуждалась в педагоге, который бы разучивал с разными группами детей еврейские песни - от детских до традиционных, праздничных.

Ира Гурвич, дети которой уже учились в этой школе, уговорила меня занять вакансию: "Ты работаешь с еврейскими детьми, а твой сын Веня изучает в это же время еврейские науки и еврейские законы…". К тому же в мои обязанности входило делать аранжировки, придумывать музыкальное оформление еврейских праздников, которые так или иначе, но всегда и все отмечались в самой школе. И я имела смелость согласиться, о чём до сих пор не жалею. В школу я пришла уже сложившуюся, выросшую из коротких штанишек еврейского детского сада отказников. Её отца-основателя Люсика Юзефовича в качестве директора школы не застала, но познакомилась у Гурвичей с его симпатичным, способным и музыкальным старшим сыном Марком. В недавно вышедшей в Иерусалиме книге мемуаров Эльазара Йосефи (в прошлом – Люсика Юзефовича) в разделе "Наши университеты" с интересом прочитала немало очень любопытного и ценного о рождении и становлении этой нелегальной школы в Москве, о которой я до работы в ней знала только из кухонных разговоров в нашем или  Игоря с Ирой доме.

 Так что действительно, когда моему сыну Вене исполнилось пять лет и он, следуя традициям нашей семьи, начал учиться в дошкольной группе Специальной музыкальной школы-десятилетки имени Гнесиных, как когда-то в ней учился его дядя, виолончелист Виктор Либенсон, то одновременно с занятиями по фортепиано Веня пошёл в "хедер"- московскую воскресную Еврейскую нелегальную школу.  Так когда-то в маленьком белорусском местечке ходил в "хедер" учиться грамоте, письму и Торе Венин дедушка Залман Моисеевич, дед которого по материнской линии по семейному преданию был "меламедом" в еврейской школе.

Для меня слова еврей и музыкант порой естественно сливались, отождествлялись, будто были словами-синонимами, - и не только под влиянием Осипа Мандельштама, моего любимого поэта:

Жил Александр Герцович,
Еврейский музыкант,-
Он Шуберта наверчивал,
Как чистый бриллиант.

 Уже и пятилетнем возрасте Веня твёрдо знал, что в музыкальной школе не надо рассказывать о еврейском "хедере" или петь еврейские песни, если тебя попросят что-либо спеть. А вот на еврейскую школу ограничения никак не распространялись. Там можно было быть открытым, делясь всем и со всеми по своему собственному желанию. И этот открытый, искренний мир, в котором окружению можно доверять, Веня очень любил, хотя бывали мы в еврейской школе нечасто, раз в неделю, по воскресеньям.

 

Маша Либенсон на уроке музыки в Еврейской школе (квартира Клоца, 1989)

 

И каждое такое воскресение было особенным. Места встречи редко повторялись: в целях конспирации занятия устраивались каждый раз на другой квартире - как правило, трёхкомнатной. Расписание было подчинено возможностям того или иного дома, той или иной еврейской семьи, которая не только принимала детей и сопровождающих их родителей, но и самим фактом нелегальности этих собраний вызывала огонь на себя, иногда в самом прямом смысле этих слов. Помню, как во время одного из таких воскресных занятий - у Труновых - была подожжена дверь.  Пока дети учились, соседи-антисемиты тоже не дремали. Но при этом всегда начеку были родители, которые помогали всем, чем могли. Например, на кухне мыли посуду или следили за детьми на переменках, или гуляли с маленькими учениками во дворе, когда случались непредвиденные паузы - "окна" в расписании, опекая детей заботой, какая свойственна любящим родителям. 

Хотелось бы тут благодарным словом вспомнить тех, кто на свой бесстрашный риск предоставлял для занятий весь свой дом, включая кухню.

Это – Ира и Игорь Гурвичи, жившие тогда на Садовом кольце, рядом с Зубовской площадью.

Это и Ася с Давидом Гороховым-Разгоном – да будет благословенной их память!  Дом Гороховых находился в районе 5-ой Соколиной горы – между станциями метро "Семёновская" и "Шоссе энтузиастов".

Это и дом Иры и Миши Финарёвых, находившийся на Знаменской улице, недалеко от метро "Преображенская". Дом с попугаем Яшкой, тогда ещё не говорящим ни на идиш, ни на иврите, но чётко и чисто выговаривающим по-русски: "Давай поцелуемся!", – и мало кто мог отказать ему в эдаком удовольствии…

 Вспоминаются тут и гостеприимный дом Марата и Раи Кугель на Братской улице (метро "Перово"), и хорошо организованная и подготовленная к урокам квартира Игоря и Веры Мирович, которая располагалась совсем не близко от метро "Новогиреево".

Это и уже упоминавшийся двухквартирный (с очаровательным серебристым пуделем) дом с замечательными условиями для школы – дом Клары Труновой на Ярославском шоссе, куда ещё надо было добираться на автобусах или троллейбусе от метро ВДНХ.

Назову два находившихся почти в самом центре Москвы, дома, где тоже проводились занятия нелегальной Еврейской школы: это квартира Гали и Володи Когана на улице Климашкина и квартира семьи Гринберг, Арона и Дины, которые в то время жили в 1-ом Басманном переулке.

Единственным домом, куда мы с лёгкостью добирались на одном автобусе, был дом Жени Клоца и Маши Адельсон-Вельской, как и мы жившими в Кунцеве, на Можайском шоссе.

Был ещё один явочный дом, хозяев которого я помню лишь по именам: Катя и Женя, которые  жили тогда на улице Илюшина, у станции метро "Аэропорт". К моему великому сожалению, запамятовала я их фамилию. 

Тот, кто хорошо представляет себе Москву и на собственной шкуре знает, что такое общественный  транспорт, доставляющий пассажиров в разные концы необъятной столицы, может оценить всю утомительную дальность наших еженедельных маршрутов, которые к тому же надо было каждый следующий раз менять (в зависимости от расписания), прокладывая в новое  воскресенье новый маршрут и делая всевозможные виды пересадок с детьми: с автобуса на метро, с метро на троллейбус или автобус, иногда с метро на трамвай.  И количество таких комбинаций только возрастало! К этому стоит добавить ещё и то, что иногда в Еврейской школе одновременно учились по два или, реже, по  три ребёнка из одной семьи, а личные машины были редкостью, да и на такси не очень-то все могли себе позволить разъезжать. Так что прежде, чем войти в Землю Обетованную, мы - ученики, родители и учителя – хорошо исколесили не только всю Москву, но и её пригороды, так как, например, такой праздник, как Суккот, отмечался иногда за городом, на чьей-нибудь даче.

Я перечисляла уже, что входило в мои обязанности педагога. А вот чего не было – не было отметок. Мы жили своей еврейской жизнью, учились и готовились к очередному по еврейскому календарю празднику, иногда и с театрализованным представлением.

 

 

 

Первым таким запомнившимся мне спектаклем стал Пуримшпиль, который был разыгран детьми и педагогами школы при большом стечении школьного же народа в большой (но всё-таки не резиновой же!) квартире Гурвичей. Одних шуб, шапок, шарфов и рейтуз было на хороший театральный гардероб и костюмерную.

Помню, что при распределении ролей в спектакле никто из младшей группы детей не хотел брать на себя роль Амана: мальчики отказывались от этой постыдной, с их точки зрения, роли. Выручил всех шестилетний Веня, который дал согласие  стать на время Аманом. Мы всей нашей маленькой семьёй обсуждали детали костюма и тонкости поведения в этом амплуа. Сошлись на том, что пиратский костюм будет выглядеть откровенно злодейским. И, облачившись в него, Веня как-то легко и уверенно вошёл в эту неблагодарную роль. Вошёл настолько глубоко, что стоило немалых трудов вывести его из этого образа.

Пуримшпиль (квартира Гурвичей, 1988)

 

Среди девочек было много претенденток на роль Эстер, что и понятно. Раздвоение личности наблюдалось у неподражаемой на сцене Иланы Марморштейн, преподавательницы иврита, которая с одной группой выступала в роли грозного царя Ахашвероша, а с другой – в роли капризной Вашти. В дяди Эстер был естественно произведён бородатый Давид Горохов, но у него в младшей группе был очень конкурентно-способный дублёр-двойник. С удовольствием и под смех еврейских пап и мам был сыгран этот спектакль. В тот же день на той же площадке дома Гурвичей разыграли свой подростковый Пуримшпиль дети Мики Членова.

Оба спектакля были записаны на плёнку, которая, наверное, у кого-нибудь до сих пор хранится. 

Были и такие праздники, как Ту-би-Шват, когда распорядок учебного дня не нарушался. Разумеется, на разных уроках он по-разному и подавался. На моём занятии, например, мы разучивали простенькую, но мелодичную, популярную в Израиле песенку о том, как цветёт миндаль и как встаёт диск солнца: "А-шкедия порахат". И ещё несколько найденных в сборниках песенках к Новому году деревьев, которые дети разучивали под фортепианный аккомпанемент. В Ту-би-Шват у Гороховых в 1989 году, за несколько месяцев до их отъезда в Иерусалим, был раскинут во всю длину салона стол, покрытый скатертью, на котором в невиданном изобилии были расставлены для учеников школы большие тарелки-блюда с плодами, растущими на земле Израиля, которые по традиции украшают стол в этот праздник. Всего их было, как предписано, восемнадцать! И каждый плод назывался вначале на иврите и только потом отправлялся в рот. Так мы изучали на вкус и цвет плоды Израиля, невольно запоминая за столом в зимней Москве названия понравившихся нам фруктов и с удовольствием  грызя не только гранит науки, но и взятые с тарелки орехи… 

Почти каждое воскресенье в школе бывали гости из-за границы: и израильтяне, и американцы, и скандинавы, и англичане – всех не перечислить и даже не упомнить. Они представляли еврейские общины разных стран и присутствовали на различных уроках у преподавателей школы, включая уроки музыки, на которых всегда активно подпевали детям. Им не только показывали,  как учится вся школа, но их приводили на кухню, давая отведать, чем кормят детей, учителей и родителей, и как это всё вовремя, здорово и вкусно – никогда тут не оставалось ни одного обиженного ребёнка, голодного педагога или папы с мамой! Конечно, гости баловали нас всех заморскими подарками-конфетами, жвачками, наклейками и прочей мелочью. Но они же привозили книги, ноты, учебные пособия, тетради, словари, развивающие игры, которые были неоценимым даром нашим детям и тем, кто этих детей учил. С некоторыми гостями устанавливались очень тёплые отношения сразу, несмотря на возникающие трудности языковых барьеров.

Одна из таких встреч – встреча с Давидом Броди на квартире у Миши Финарёва. Этот тогда ещё американец давал детям уроки, беседовал с учителями, фотографируя между делом… И каково же было удивление Вениного папы, который встретил здесь, в иерусалимском автобусе, знакомого по Москве гостя-американца, признавшегося в свою очередь, как был он поражён, увидев среди учеников своего класса в школе "Тали" в Гило, где он в то время преподавал Недельную главу, мальчика Беньямина – своего московского ученика из Еврейской школы. Наша короткая однодневная связь в Москве переросла в дружеские отношения в Иерусалиме, куда репатриировался с семьёй Давид Броди почти одновременно с нами, но из другой части света… Мы не раз бывали в его гостеприимном доме в Тальпиоте. Принимали участие в семейных праздниках, в Бар-Мицвах его старших сыновей. Да и просто приезжали "на чашечку чая" в его скромный дом. Как-то однажды, после такого дружеского чаепития, узнав, что работники Сохнута конфисковали мебель из нашей квартиры и оставили нас ни с чем, он переглянулся с женой и "завернул" нам с собой тот самый чайный столик, за которым мы только что сидели, и отвёз его к нам домой… Этот столик и по сей день украшает наш салон, являясь для нас дорогим символом щедрости, доброты и отзывчивости!

Друга Давида Броди – рава Давида Френкеля – наш сын выбрал себе в учителя, когда надо было подготовиться к Бар-Мицве. У Стены плача были оба Давида: Давид Броди и рав Давид Френкель. Сейчас Давид Броди со своей семьёй живёт в поселении Эфрат. Давид и его жена Шейндл-Лин, кроме своих троих сыновей, воспитывают двоих приёмных детей. Это очень интересная личность – Давид Броди, гость московской нелегальной Еврейской школы.

 

Бар-Мицва у Котеля (Иерусалим 1995, слева – Давид Броди)

Ещё одной памятной гостьей оказалась директор иерусалимской школы им. Френкеля системы "Тали" Барбара Левин. Она вместе со своей иерусалимской подругой праздновала с нашей школой Суккот на загородной даче в Подмосковье – время уже стёрло из памяти, чья это была дача. Жгучая брюнетка Барбара рассказывала тогда многое о школе, которой руководила, и о системе школ "Тали", сопровождая рассказ показом многочисленных фотографий. По моей просьбе, Барбара сама вписала свои координаты в мою записную книжку, где адрес школы и номер её рабочего телефона в кабинете до сегодняшнего дня не стёрлись. Когда в мае 1989 года мы "поднялись в Иерусалим"  и надо было определить Веню в школу, мы, не задумываясь, выбрали школу "Тали", но только в Гило, где директором была и является до сих пор умная и достойная Мадлен Левин – кажется, просто однофамилица Барбары. Но для нас это совпадение было знаковым... Веня был принят на последний месяц учебного года в класс "АЛЕФ" и отлично его закончил. Подготовка в Еврейской школе Москвы была столь блестяща, что, если и были у него трудности, трудности были чисто психологические: мальчишки бегали за ним в туалет посмотреть, обрезанный ли он. Со временем и эту проблему – проблему союза с Б-гом – удалось разрешить.

 А с Барбарой Левин мы встречались в Иерусалиме не раз, приглашая её на концерты, которые устраивала наша гнесинская, стихийно сложившаяся концертная бригада, в которую непременно входил и подрастающий ученик Веня, которого Барбара помнила по своему визиту в Москву и в Подмосковье. Барбара пригласила нашу группу провести цикл просветительских лекций-концертов для учеников  "Тали" в районе Гива-Царфатит – они прошли в просторном вестибюле её школы, так как именно там стояло фортепиано – пианино, неизвестно кем привезённое из России. 

Этот всегда желанный инструмент – пианино – был  не в каждой московской семье, где проводились воскресные занятия с еврейскими детьми. И здесь выручали наши зарубежные гости – спонсоры нашей школы. Я, как педагог по музыке, получила маленький органит "Ямаха", на котором можно было играть, подключившись к сети или вставив батарейки. Вместе с еврейскими сборниками песен, я брала его с собой в складном  клетчатом чемоданчике. В морозы укутывала в тёплый мохеровый шарф, как это делали с акустическими инструментами,

 Если в моём расписании образовывались по разным причинам окна, я просила разрешения посидеть на том или ином уроке у кого-нибудь из моих коллег по школе. Все они были чрезвычайно интересными людьми, которые, не будучи профессиональными педагогами, вели себя с детьми уверенно и ярко. Назову некоторых, у которых не только нашему сыну Вене было чему поучиться. Увлечённо и горячо вёл уроки еврейской истории Лёня Золотаревский. Прекрасными и терпеливыми учителями иврита были на моей памяти: строгий бескомпромиссный Давид Горохов-Разгон; тихий и удивительно доброжелательный Игорь Гурвич; мягкий Шурик Сорин со своей спутницей-гитарой; талантливый, великолепно импровизирующий на фортепиано Миша Финарёв; смешливая, весёлая, умная и на язык острая Илана Марморштейн.

Были и другие замечательные учителя в этой школе и до меня, и после нашего отъезда. Я же рассказываю только о тех, с кем вместе проработала и проучилась два насыщенных встречами и  эмоционально интенсивных года. Рассказываю о моих личных впечатлениях, о влияниях и переживаниях, связанных с нелегальной деятельностью диссидентов и им сочувствующих и за ними идущих.

Не могу упустить из вида ещё одну незаурядную личность – Рому Пятигорского, который вёл занятия по Торе. Хорошо помню скрытую в его бороде улыбку; юмор, а порою и сарказм рельефно оттеняли серьёзность прочтения изучаемой Книги. 

В первую странную для нас израильскую зиму – дождливую, а не привычно снежную – нас пригласили работники Сохнута сняться в фильме - я бы сказала, научно-популярном: о том, как празднуется Песах (Пасхальный седер) в семьях, соблюдающих традицию. Для этого был арендован на весь день ресторан, размещавшийся в старом арабском  доме  в иерусалимском районе Бакка, на улице Бейт-Лехем. Актёрами стали выпускники той славной нашей московской Еврейской школы - и её же педагоги, а по новому своему статусу - свежеиспечённые "олимы" из СССР: семья Гороховых, семья Пятигорских, семья Гуральник, семья Либерман, Клара Трунова и, может ещё кто-то… Мы тогда ещё не очень-то насытились благословенными хлебами еврейской земли: пособие было маленьким, а расходы – большими и всегда почему-то непредвиденными. Гонорар за целый день съёмок был назначен более чем скромный: "Пасхальная" трапеза (на актёрском сленге это называется – "за харчи"). Обещали прислать плёнку, но это так и осталось обещанием, хотя одну плёнку – Кларе Труновой - всё же прислали. Изя, сын Полины и Романа Пятигорских, как самый младший за столом, уверенно задавал все четыре  положенных вопроса, а Веня, как самый музыкальный, тоненько и чисто выводил ещё  давно в Москве освоенный мотив традиционной "Ма ништана". Всё было, как в кино…

 

"В следующем году в Иерусалиме" (Песах в Еврейской школе в 1989, Москва)

 

Почти двадцать лет назад пришла я в московскую Еврейскую школу. Оглядываясь назад и сравнивая это вчера с сегодняшним днём, вижу, что труды по возрождению еврейских традиций дали свои плоды. Не невеждами, не знающими "алеф-бет", приехали мы в Израиль, привезя с собой нашу надежду – наших детей. И не пустыню после себя оставили, а  возрождение еврейского Духа, еврейского самосознания и еврейской культуры. Сегодня в Москве есть не только легальные еврейские школы, но даже Еврейская Академия. Легальные еврейские газеты выходят там открыто для всех интересующихся, а не достаются из-под полы.  И все это плоды того возрождения, что закладывалось в наше время его пионерами, которые хотели продолжать свой еврейский род, идущий корнями в глубины нашей истории, которая даёт нам опору и укрепляет нас в вере, что заниматься надо своим  еврейским делом, что защищать надо свой еврейский интерес, что жить надо на своей еврейской земле…

И дай нам, Всевышний, быть едиными, как един Он сам - наш еврейский суровый Б-г!

 

Иерусалим, август 2006


   


    
         
___Реклама___