Последний защитник Масады
(пьеса в двух действиях,
с прологом и эпилогом)
(по И. Д. Амусину и Иосифу Флавию)
Действующие лица
Иосиф Флавий – римский писатель
Элеазар, в первом акте – член кумранской общины ессеев,
во втором – руководитель обороны Масады
Иисус – член кумранской общины ессеев
Малхиседек – первосвященник кумранской общины
Аарон – старейшина общины
Члены общины
Мария – возлюбленная Элеазара в Масаде
Защитники Масады
Римские легионеры
Израильские археологи
Пролог
ФЛАВИЙ: Я – Иосиф Бен Маттафий, иудейский ученый и писатель, более известный под именем Иосиф Флавий, перед тем, как писать свою книгу "Иудейская война", согласно древним требованиям моей религии, семьдесят дней не касался женщин, вина и мяса, избегал сквернословия и общения с другими людьми, строго постился и проводил все время в непрерывных молитвах. Я писал свою книгу в уединении своего дома, лишь изредка оставляя свою работу на короткий сон, чашу воды или несколько скромных хлебных крошек. Перед написанием одного из имен Господа я, как меня учили в Кумранских пещерах ессеи, каждый раз опускал пальцы в чашу с чистой водой, чтобы написание Его имени было чистым и незапятнанным грязью дел и рук моих.
Как только "Иудейская война" была написана, на нее и на меня сразу ополчились мои недруги и завистники, обвиняя меня в предвзятости, преувеличениях и выдумках.
Эти обвинения сопровождают меня и мою книгу и по сей день, уже более двух тысяч лет, но неумолимая правда каждый раз опровергает моих противников. История, археология, криптография – все достойные науки продолжают подтверждать самые невероятные, но вместе с тем и совершенно правдивые факты Иудейской войны, описываемые мною с жесточайшей тщательностью и точностью.
Акт первый – в Кумранских пещерах. 76-й год нового
летоисчисления Юлия Цезаря, 33-ий год от начала правления Августа Октавиана,
19-ый год правления Тиберия
СЦЕНА 1. Собрание общины
Общий зал Кумранского пещерного монастыря, он же – трапезная. В центре зала – старейшина Аарон. На скамьях сидят члены общины. Все одеты в простые белые одежды-балахоны. Никаких различий и отличий.
ААРОН: Братья! Сегодня от нас ушел брат Иоанн. Брат Иисус, кажется, он твой старший брат?
ИИСУС: Да, двоюродный.
ААРОН: И ты уйдешь.
ИИСУС: Зачем?
ААРОН: Узнаешь потом. (Обращается
ко всем). Он послан с тяжкой миссией и будет обезглавлен, когда исполнит
ее. Он послан нами, и он проклят нами – такова суровая, но справедливая традиция
ессеев. Проклятье даст ему сил не вернуться сюда.
(ропот среди общины)
Иоанн был лучшим из нас и потому на него пала эта великая миссия. И он был причастен к тем избранным, что писали новые священные тексты. Кто заменит его?
ГОЛОС ОДНОГО ИЗ БРАТЬЕВ: Иисус.
ГОЛОСА: Да! Да! Иисус!
ААРОН: Хорошо, будь по-вашему, но знайте – уйдет и Иисус. Вы, пишущие пешарим, готовы ли вы отдать Иисуса и готовы ли вы вскоре отдать другого?
ГОЛОС С ПЕРЕДНЕЙ СКАМЬИ: Да, готовы.
ААРОН: Пусть будет так. Я обращаюсь к вам, писцы и переписчики Священных текстов: готовы ли вы отдать одного из вас тем, кто пишет пешаримы взамен Иисусу?
ГОЛОС ИЗ ДРУГОГО КОНЦА ЗАЛА: Да, пусть это будет брат Элеазар.
ААРОН: Но он слишком молод!
ТОТ ЖЕ ГОЛОС: Он в Кумране с малолетства и уже семь лет провел в писцах.
ААРОН: Хорошо. Пусть будет брат Элеазар в числе пишущих пешаримы. Чтецы, готовы ли вы передать одного человека в писцы взамен уходящего из писцов Элеазара?
ГОЛОС ИЗ ЗАДНЕГО РЯДА: Готовы. Брат Иосия четыре года усердствовал в чтении Священного Писания.
ААРОН: Пусть брат Иосия переходит в писцы. Я спрашиваю у задних, недавно пришедших: кто из вас готов сменить Иосию и начать читать пророческие книги?
ГОЛОС: Я. Два отмеренных мне года я провел в послушании и полном смирении и ни разу не нарушил Устав общины.
ААРОН: Кто поручится за него?
МАЛХИСЕДЕК: Я блюл его все эти два года и могу поручиться за него.
ААРОН: Пусть будет так. Те, кто на страже у входа, есть ли желающие прийти в нашу общину?
ГОЛОС ИЗДАЛЕКА: волны несчастий и злой фортуны прибивают к нашему берегу толпы страждущих и обиженных. Они терпеливо ждут зова из недр пещерного города.
ААРОН: Пусть войдет первый из них!
ГОЛОС ИЗДАЛЕКА (похоже на эхо):
Пусть войдет первый из вас!
ААРОН: Наше собрание закончено. Братья, завтра суббота. Весь день вы должны будете, как всегда в субботу, лежать у себя в кельях и не вставать. Только молитва – и ничего более. Чтобы облегчить ваше испытание от соблазнов и грязных нужд, сегодня, согласно Уставу общины, вам полагается только чашка воды, без лепешки. Примите с молитвой и благодарностью вашу трапезу.
Появляется водочерпий, обносящий
всех сидящих водой, разливаемой по чашам из кувшина.
СЦЕНА 2. Субботнее бдение
В центре, в полумраке – грубое ложе,
покрытое куском белой ткани. На ложе лежит навзничь Иисус.
ИИСУС: (долгое время идет невнятное
и еле слышное бормотание молитв. Затем от груди Иисуса отделяется светлое пятно
и зависает над ним, постепенно оформляясь и голографически прорисовываясь трехлетним
младенцем. Это – Душа Иисуса, очень похожая на иконический канон Младенца. Голос
Души Иисуса звучит гораздо выше изображения) Это ты? Здравствуй.
ДУША ИИСУСА: Здравствуй. Ты звал меня?
ИИСУС: Я знаю – ты всегда во мне. Но я хочу видеть тебя воочию. Я люблю тебя, люблю больше всего на свете, больше себя.
ДУША ИИСУСА: А я люблю тебя, Иисус. Я – твоя совесть, чистая и незапятнанная. И я рад, что ты не пятнаешь меня.
ИИСУС: Милое дитя. Неужели это – я?
ДУША ИИСУСА: Ты был точно таким, когда тебе было сорок месяцев. В этом возрасте душа человеческая окончательно покидает царство Духа, уходит с небес и поселяется в теле до самой его смерти. И мы окончательно забываем иную жизнь, но остаемся такими, какими нас застиг этот страшный и печальный для нас возраст.
ИИСУС: Я помню, помню… когда я был совсем маленьким, я всегда сравнивал окружающий меня мир с другим, который я знал лучше, чем этот. Я много тогда знал такого, чего сейчас уже не знаю и не помню. Я как-то враз все это забыл и растерял. И уже не могу вспомнить. Помоги мне вспомнить, что я тогда забыл.
ДУША ИИСУСА: Я не могу тебе помочь. Но ты сам сможешь
вспомнить, если…
ИИСУС: Если?
ДУША ИИСУСА: Если будешь возвращаться ко мне.
ИИСУС: Как я могу возвращаться к тебе? Научи меня!
ДУША ИИСУСА: Ты и так уже возвращаешься ко мне. (печально)
А больше я не могу сказать тебе. Но помни, что говорит наш общий, твой и мой,
Отец: "Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное".
ИИСУС: Где ты во мне?
ДУША ИИСУСА: Везде: я в сердце твоем, а, значит, разлито
и в крови по всему твоему телу. И, когда тебя снедают дурные помыслы, кровь
густеет и теснит, душит меня, а когда твои мысли и чувства и весь ты обращаешься
к вышнему, кровь становится легкой, и мне дышится легче, и я чувствую свободу,
ту, что придет ко мне, когда умрет твое тело. В похоти ты обуреваем дьяволом,
твердящим твою кровь, в любви ты растворяешься и раскрепощаешь меня.
ИИСУС: Спасибо тебе.
ДУША ИИСУСА: И тебе спасибо. Прощай.
ХРИСТОС: Прощай.
Звучит нежная тихая мелодия, исполняемая
детским хором. По периметру сцены из мрака проступают другие ложа с другими
ессеями и над каждым – освещенный облик их душ-младенцев.
СЦЕНА 3. В скриптории
ЭЛЕАЗАР: Скажи, учитель…
МАЛХИСЕДЕК: Я – не учитель, я брат тебе
ЭЛЕАЗАР: Но ты – первосвященник
МАЛХИСЕДЕК: Я брат тебе – и это самое главное, все остальное – мелкие различия.
ЭЛЕАЗАР: Скажи, брат: что такое пешарим? Я переведен в скриптории из переписчиков Священных текстов в писчиков пешаримов. Но что это такое?
МАЛХИСЕДЕК: Ты хорошо помнишь книгу Еноха? Книгу пророка Даниила? Книгу пророка Хаввакука?
ЭЛЕАЗАР: Каждое слово – я читал эту книгу четыре года.
МАЛХИСЕДЕК: Хорошо… А ты понимаешь смысл каждого слова этой книги?
ЭЛЕАЗАР: Я переписывал ее семь лет кряду и могу теперь написать ее даже в темноте и с закрытыми глазами. Я понимаю каждое слово этой книги.
МАЛХИСЕДЕК: Увы, это не так. Пророки сами не понимали, что они говорили.
ЭЛЕАЗАР: Как так?
МАЛХИСЕДЕК: Чрез их уста говорил сам Господь. Они же были лишь его орудием. Может ли орудие знать замысел того, кто владеет им? Подумай.
ЭЛЕАЗАР: Не может.
МАЛХИСЕДЕК: Это – великая тайна Священного Писания: тот, кто писал, не знал до конца, что и зачем он пишет. Он нес Божественную истину, не зная и не понимая ее до конца. Он видел ее только такой, какой она ему представлялась в его время.
ЭЛЕАЗАР: А пешарим?
МАЛХИСЕДЕК: А пешарим – это толкование пророческого слова и текста как сегодняшнего, как сказанного не тогда, сотни и даже тысячи лет тому назад, а как бы сегодня и нам.
ЭЛЕАЗАР: Но зачем и кому может понадобиться такое толкование?
МАЛХИСЕДЕК: Благодаря пешариму мы вскрываем смысл, тайную сущность, истину истории и всей жизни.
ЭЛЕАЗАР: Но ведь никто, кроме нас, не читает наши пешаримы.
МАЛХИСЕДЕК: Мы читаем – а это уже много. Мы знаем, что происходит на земле и в чем смысл происходящего.
ЭЛЕАЗАР: Но это значит – пешарим устаревает по
мере движения истории.
МАЛХИСЕДЕК: Но при этом не теряет своей истинности. Просто она, истинность, уходит в историю, уступая место новым истинностям. Но ты прав: пешаримы бессмысленны, если это – только толкование сегодняшнего дня.
ЭЛЕАЗАР: А разве есть другие пешаримы?
МАЛХИСЕДЕК: Нет, это всегда один и тот же пешарим, но в нем заключено толкование слова пророка и для будущего.
ЭЛЕАЗАР: Для будущего? Для какого будущего?
МАЛХИСЕДЕК: Для будущего, которое настанет, рано или поздно.
ЭЛЕАЗАР: Я должен писать толкование, исходя из того, что я не знаю? Из будущего?
МАЛХИСЕДЕК: Ты только в начале пути – и тебе тяжело поверить и подумать о знании будущего. Но это знание заключено в самих словах пророка. Тебе надо только разгадать вложенный туда тайный смысл.
ЭЛЕАЗАР: И я, толкуя пророка, разгадаю будущее на несколько лет вперед?
МАЛХИСЕДЕК: Сначала – на несколько лет вперед, потом ты узнаешь будущее на сотни лет вперед, потом – на тысячи.
ЭЛЕАЗАР: До самого конца?
МАЛХИСЕДЕК: До самого конца, тем более что сталось совсем уже немного.
ЭЛЕАЗАР: Сколько?
МАЛХИСЕДЕК: Примерно две тысячи лет, может, чуть больше.
ЭЛЕАЗАР: Две тысячи лет!
МАЛХИСЕДЕК: Поверь мне, это совсем немного, эти тысячелетия
пролетят легкой осенней паутинкой.
ЭЛЕАЗАР: И я буду знать наперед всю предстоящую людям историю…
МАЛХИСЕДЕК: да, брат, ведь каждый пешарим по сути своей – Апокалипсис.
СЦЕНА 4. Изгнание
Скрипторий. В центр выдвинут пюпитр
с огромным фолиантом Священного Писания. Идет духовный суд. Первосвященник Малхиседек
время от времени сверяет свои слова и действия с раскрытым текстом.
МАЛХИСЕДЕК: Сегодня один из нас назвал своего брата глупцом.
ГОЛОС ИЗ СИДЯЩИХ В СКРИПТОРИИ: Тяжкое преступление.
МАЛХИСЕДЕК: Да, Устав нашей общины требует изгнания того, кто свершит его. Почему?
ДРУГОЙ ГОЛОС: Не знаю. Я знаю этот суровый закон, но не знаю, почему он так суров.
МАЛХИСЕДЕК: Говорящий так лишает своего брата права на счастье.
ПРОВИНИВШИЙСЯ: Чем же?
МАЛХИСЕДЕК: Счастье – в мудрости. Это знали даже язычники. Лишая человека права на мудрость, мы лишаем его и права на счастье. Мы, равные ему во всем, ничем не выше и не лучше его. Каждый из нас – и самый знающий и не знающий ничего, нищий умом и духом, даже младенец, особенно младенец, хочет и может надеяться на достижение мудрости и, стало быть, счастья. Слово, брошенное ему впопыхах и злобе, неосторожное слово, может погасить его надежды на счастье и мудрость. Вот почему так суров наш закон.
ПРОВИНИВШИЙСЯ: Но я не желал несчастья своему брату.
МАЛХИСЕДЕК: Кто же скажет брату своему: "рака", "пустой человек", подлежит синедриону, верховному судилищу, а кто скажет: "безумный", подлежит гиене огненной.
ПРОВИНИВШИЙСЯ (заглядывая в фолиант
через плечо Малхиседека): Но тут ничего не написано! Это вообще чистый
лист пергамента!
МАЛХИСЕДЕК (спокойно):
Так ведь я читаю неписанный закон. Закон, который еще не написан. А, кстати,
кто его напишет?
ИИСУС (читая из воздуха):
какой-то Матфей. Глава 5-ая, стих 22-ой. Если я правильно зрю будущее.
СЦЕНА 5. Диспут о времени
Скрипторий. Три ессея рассуждают
о времени.
ПЕРВЫЙ: Время движется по кругу.
ВТОРОЙ: Покажи нам, как оно движется по кругу.
ПЕРВЫЙ: День сменяет ночь и вновь за ночью наступает день, за летом приходит зима, и ее сменяет другое лето. Луна то уменьшается в своем диске, то вновь становится полной. Зерно падает в землю и умирает, чтобы вновь взойти и дать другие зерна.
ТРЕТИЙ: Но ведь умирает одно, рождается семьдесят.
ВТОРОЙ: И те новые, что рождаются, точно такие же, как умершее.
ПЕРВЫЙ: Нет. И это вам скажет любой землепашец, да вы и сами знаете – ведь мы выращиваем себе хлеб сами: с каждым новым урожаем зерно становится все хуже. Оно удаляется от своей элиты, от самого первого зерна, которое было совершенно, потому что было идеей зерна, словом "зерно".
ВТОРОЙ: Значит, время все время движется в одну сторону: от лучшего к худшему. И это – мой тезис.
ТРЕТИЙ: Покажи нам, как и в какую сторону движется время.
ПЕРВЫЙ: Да, покажи.
ВТОРОЙ: Мы стареем: от прекрасных детей и легконогих юношей мы переходим к твердой зрелости и дряхлой старости, к смерти. И это – неминуемо и неизбежно.
ТРЕТИЙ: Так это не время – это мы движемся к смерти.
ВТОРОЙ: И вместе с нами весь мир. Время пожирает нас, как оно пожирало богов в верованиях язычников. Стареют и рушатся горы, ветшают дома, дряхлеют и падают деревья. Все подвержено разрушению и тлену – со временем. Время и смерть по сути – одно и то же. Недаром Время, как и смерть, изображают с серпом или косой.
ПЕРВЫЙ: У варваров Бог Времени оскопил этим серпом своего отца, Небо. Оскопил, но не убил.
ВТОРОЙ: Разве можно убить бессмертное? Серп или коса в руке Времени-Смерти – это еще и сбор урожая. Время сеет новое, оно же и собирает урожай этого нового, когда оно старится.
ТРЕТИЙ: Мне кажется, вы оба правы.
ПЕРВЫЙ: Но мы говорим прямо противоположное!
ТРЕТИЙ: Именно потому вы и правы, что говорите противоположное: один – что время течет по кругу и потому все в этом мире неизменно, другой – что оно движется в сторону смерти, которой не избежать.
ВТОРОЙ: Как же так?
ТРЕТИЙ: У времени – двойная природа. Потому что оно неистинно.
ПЕРВЫЙ: Странно – ты утверждаешь, что мы оба правы относительно времени, и вместе с тем, ты говоришь, что оно неистинно.
ТРЕТИЙ: Когда-то, давно-давно, жил один язычник, эллин. Его звали Сократом.
ВТОРОЙ: Я что-то слышал об этом человеке. Говорят, он был необычайно мудр.
ТРЕТИЙ: Этот самый Сократ утверждал, что Хронос, Бог
времени, пожирал всех своих детей, которые рожала ему его жена и сестра Рея,
богиня пространства. Но он не мог пожрать свою дочь, которая появилась раньше
его.
ПЕРВЫЙ: Как это? Кто она?
ТРЕТИЙ: Ее звали Гестией. Она была богиней домашнего очага, но это потом, когда языческие боги возомнили себя самыми главными и важными. Они не позволяли Гестии отлучаться от очага и потому люди не знали ее. Но в самом начале мира она была настоящей Гестией, богиней Истины.
ВТОРОЙ: Выходит, истина – до времени
ТРЕТИЙ: Да, Истина – до времени и вне пространства. Это то самое яйцо, что появилось до курицы.
ПЕРВЫЙ: Но это значит…
ВТОРОЙ: Это значит – время не властно над Истиной!
ТРЕТИЙ: А Истина может повернуть время вспять, прекратить и остановить его,
ПЕРВЫЙ: Я понял! Я понял, почему мы, ессеи, можем предугадывать будущее: ведь мы владеем истиной!
ВТОРОЙ: Нет, это она нами владеет, и потому мы можем предвидеть будущее.
ТРЕТИЙ: Истина принадлежит всем, и все принадлежат
истине. Но только для всех она – в инфинитивной форме, в форме бытия. Мы
же живем по действующей истине.
ПЕРВЫЙ: Бытие – неопределенная форма истины?
ТРЕТИЙ: Да. В будущем, примерно через пару тысяч лет один мудрец поймет это и напишет пешарим под названием "Время и Бытие"
ВТОРОЙ: Ты его знаешь?
ТРЕТИЙ: Я его предсказываю (читает
из воздуха): его будут звать Мартин Хайдеггер.
ПЕРВЫЙ: Так стоит ли теперь обращать внимание на время?
ВТОРОЙ: Я думаю – не стоит.
ТРЕТИЙ: Но надо стремиться к Истине, которая действует.
СЦЕНА 6. Напутствие Иисуса
МАЛХИСЕДЕК: Брат Иисус, мы призвали тебя, чтобы поручить
тебе высочайшую миссию. Но прежде мы хотели бы спросить тебя.
ИИСУС: Спрашивайте, братья.
ААРОН: Скажи, брат Иисус, готов ли, способен ли ты
отдать свою жизнь во имя истины?
ИИСУС: Что есть истина?
МАЛХИСЕДЕК: Никогда не задавай такого вопроса. Кто есть истина?
ИИСУС: Кто есть истина?
ААРОН: Ты. И в этом твоя предстоящая миссия.
МАЛХИСЕДЕК: Ты знаешь: раз в год, в определенный миг
Пейсаха, в Святая Святых Храма, в полнейшем одиночестве, шепотом, первосвященник
произносит самое сокровенное из трехсот шестидесяти пяти имя Бога. И мир держится
этим произношением. Горе миру! Когда 64 года тому назад случилось гигантское
землетрясение, все храмовые часы испортились и сдвинулись. Они все показывают
неверное время, а потому нарушился завет и союз между Богом и Его народом. Ошибка
в календаре и летоисчислении нарастает. Голос первосвященника все глуше в вышних.
Он скоро не услышит нас вовсе!
ИИСУС: И потому все эти беды, несчастья и войны?
ААРОН: И потому все эти беды, несчастья и войны.
МАЛХИСЕДЕК: Только мы, ессеи, сохранили правильный ток времени. И настали дни, когда наша тайна должна выйти наружу.
ИИСУС: Я готов. Что я должен делать?
ААРОН: Ты должен покинуть Кумран…
ИИСУС: Нет, нет! Никогда!
МАЛХИСЕДЕК: Ты должен покинуть Кумран. Навсегда. Это значит – ты будешь проклят нами.
ИИСУС: За что?
ААРОН: Ни за что. Но во имя.
МАЛХИСЕДЕК: Во имя Его, тайное и сокровенное.
ИИСУС: Но оно неведомо мне.
ААРОН: Ты вернешься к людям, чтобы стать в Городе первосвященником по чину Малхиседека. Он сообщит тебе тайное имя Бога. Мне не дано знать его.
МАЛХИСЕДЕК: Ты должен произнести это имя внятно и прилюдно, непременно в Иерусалиме и в точно указанное тебе время. Постарайся произнести его в Храме или очень близко от него между 9 и 11 часами, не раньше и не позже. И даже если тебя напрямую спросят в неурочное время, что есть истина, молчи. Когда ты произнесешь тайное имя Бога, они сочтут это святотатством, проклянут и убьют тебя, но, произнеся имя Бога в правильное время, ты спасешь не только народ – весь мир.
ИИСУС: Тяжкую чашу придется нести мне.
ААРОН: Да, брат.
ИИСУС: Брат Малхиседек, ты уже очень стар. И ты возлагаешь на меня непомерную ношу. Чтобы легче нести ее, позволь мне называть тебя отцом, вопреки чину нашего устава.
МАЛХИСЕДЕК: Да, сын мой. А теперь, Аарон, оставь нас (Аарон обнимает Иисуса и уходит). А ты, Иисус, внемли самое истинное имя Бога: "Я есть". Иди!
Акт второй – Масада. Спустя 40 лет
СЦЕНА 1. Приход Элеазара в осажденную Масаду.
Площадь осажденной Масады. Предрассветный
сумрак. Из-за стены раздается шум, чья-то тень перемахивает через крепостную
стену. Перед группой защитников появляется Элеазар.
ЭЛЕАЗАР: Мир вам!
ПЕРВЫЙ ВОИН: Кто ты?
ЭЛЕАЗАР: Элеазар. Монах из Кумрана. Ваш посланник принес весть о вашем бедствии и мольбу о помощи. Старейшины и жрецы нашего монастыря разрешили нам, семи монахам, покинуть общину – но мы навеки прокляты за то, что покинули общину и решили взять в руки оружие.
ПЕРВЫЙ ВОИН: А община еще жива? Римляне не всех уничтожили?
ЭЛЕАЗАР: Пять лет назад Десятый легион без боя взял пещеры – ведь мы не имеем права брать в руки оружие. Все ценное мы успели перенести в Одиннадцатую пещеру, недоступную непосвященным. Туда же были перенесены старейшина и первосвященник. Всего в общине осталось 40 человек. Оставалось сорок человек. Теперь – тридцать три.
ПЕРВЫЙ ВОИН: Мы надеялись, мы знали – уничтожить Кумран до конца невозможно.
ВТОРОЙ ВОИН: Но где наш посланник и где твои спутники?
Как ты попал сюда?
ЭЛЕАЗАР: Мы шли восточным путем, от Мертвого моря…
ТРЕТИЙ ВОИН: Но Змеиной Тропой даже змея не проползет!
ЭЛЕАЗАР: У нас не было выбора. Западный путь наглухо перекрыт римлянами.
ЧЕТВЕРТЫЙ ВОИН: Но где все твои спутники?
(в проеме появляется Мария. Она восторженно, восхищенно смотрит
на Элеазара).
ЭЛЕАЗАР: Мы шли ночью, чтобы быть незамеченными врагами.
ПЯТЫЙ ВОИН: Но это невозможно! Даже в солнечный день и полное безветрие это невозможно для тех, кто здесь ни разу не был. Ночью, в такую бурю…
ЭЛЕАЗАР: Первым сорвался ваш человек. Он и шел первым.
Мы остались без проводника. Я шел за ним и своими глазами видел, своими ушами
слышал тихий шорох его падения в Северную Пропасть. Я шел и слышал, как мои
товарищи тихо, без криков срывались то в Южную, то в Северную пропасти.
ШЕСТОЙ ВОИН: Что же удержало тебя на Змеиной Тропе?
ЭЛЕАЗАР: Бог, которому я вручил себя и свою жизнь. Значит, Ему было угодно, чтобы дошел я и чтобы дошел я один.
ВТОРОЙ ВОИН: Это поистине чудесно. Это знак.
ПЕРВЫЙ ВОИН: Наш военачальник погиб. Бог послал к нам тебя, чтобы ты возглавил нашу оборону.
ЭЛЕАЗАР: Мне уже сорок лет и я ни разу в жизни не держал в руках оружия и никогда не воевал.
ТРЕТИЙ ВОИН: Но ты отмечен Богом и прислан Им. Он научит
тебя быть наш вождем. А мы готовы тотчас же поклясться тебе в верности и безупречном
послушании каждого твоего слова.
ВОИНЫ: Клянемся! Клянемся! Будь нашим предводителем! С тобою Бог, а, значит, Он и с нами!
СЦЕНА 2. Признание в любви
Воины расходятся. В оцепенении и
раздумье Элеазар не замечает, как к нему украдкой подходит Мария.
МАРИЯ: Ты – ангел?
ЭЛЕАЗАР: Я – монах и воин, а теперь – руководитель обороны Масады.
МАРИЯ: Ты – ангел. И послан нам Всевышним. Дай мне прикоснуться к тебе.
ЭЛЕАЗАР (поспешно отодвигаясь):
Не смей! Кумранскому ессею запрещено даже видеть женщин. Запрет сильнее смерти
– он влечет за собой проклятье и после смерти.
МАРИЯ: Как ты прекрасен…
ЭЛЕАЗАР: Я здесь – для битвы и смерти. Не смущай меня. Иначе мы все погибнем – на нас на всех падет проклятье за нарушение мною запрета.
МАРИЯ: Да, да, я понимаю… но я люблю тебя… а ты?
ЭЛЕАЗАР (в смущении):
Не знаю… мне это все неведомо… я чувствую… я чувствую, что мне нельзя тебя любить…
но я чувствую…
МАРИЯ: Хочешь – я буду твоей рабыней?
ЭЛЕАЗАР (в страхе): Нет!
МАРИЯ (все исступленнее):
Хочешь – я буду лишь смотреть на тебя? Буду твоею тенью? Нет – тенью твоей тени?
ЭЛЕАЗАР: Ты смущаешь меня – я теряю достоинство и мужество. Твои глаза…
МАРИЯ: Я знаю, как я могу быть с тобой и не смущать тебя, быть с тобой, чтобы ты был сильней и могучей, быть с тобой, чтобы ты победил!
ЭЛЕАЗАР: О чем ты?
МАРИЯ: Я стану воином. Таким же, как другие.
ЭЛЕАЗАР: Ты – женщина. Тебе нельзя оскверняться мужской одеждою, оружьем и убийством.
МАРИЯ: А Юдифь?
ЭЛЕАЗАР: Она оставалась женщиной.
МАРИЯ: И я, любя тебя, останусь женщиной, но я, любя тебя, буду и мужчиной, воином. Бог дал тебе знак быть нашим вождем. Любовь дает мне право стать рядом с тобою мужчиной.
ЭЛЕАЗАР: Любовь… что это?
МАРИЯ: Это – я.
ЭЛЕАЗАР: Тогда это – и я. Но и в бою – не касайся меня, пока я жив. Не вводи Бога в недоумение.
СЦЕНА 3. Осада
ПЕРВЫЙ ВОИН: Еще две недели тому назад скала Левкой была на триста локтей ниже стен нашей крепости. А теперь смотрите: они всего в пятидесяти локтях от нас!
ВТОРОЙ ВОИН: Проклятые римляне! Это не воины, а жалкие
инженеры! Они не воюют, а орудуют машинами!
ТРЕТИЙ ВОИН: Смотрите! Они и впрямь тянут сюда какого-то
деревянного монстра!
ПЕРВЫЙ ВОИН: Это стенобитная машина.
ЧЕТВЕРТЫЙ ВОИН: Против этого чудовища не устоит ни одна стена, даже наша.
Раздаются глухие мерные удары в стену, все более очевидные и ясные.
ЭЛЕАЗАР: Эта машина может дробить камни, но она бессильна против упругой преграды.
ПЯТЫЙ ВОИН: Что ты хочешь сказать?
ЭЛЕАЗАР: Я ничего не хочу говорить. Я хочу действовать! Эй, все, у кого есть руки и силы, тащите сюда доски и землю!
(Воины и женщины тащат доски и корзины
с землей. Мария таскает корзины вместе со всеми. Она одета в мужскую одежду,
волосы на голове скрывает мужской тюрбан).
ЭЛЕАЗАР: Делайте щит из бревен и досок! А теперь сколачивайте поперечины со столбами! В шаге от первого щита – второй такой же щит!
(Удары – все явственней и, наконец,
каменная стена рушится и падает)
ЭЛЕАЗАР: А теперь – быстро засыпайте землей пространство между щитами! Быстрее! Забивайте между щитами поперечины! Таскайте землю до самого вечера – ночью римляне умеют только спать.
(Раздается удар в щит, но это глухой
удар).
ЭЛЕАЗАР: Теперь от ударов этого чудовища наша хлипкая защита будет только укрепляться, если мы все время будем подсыпать в зазор землю.
ШЕСТОЙ ВОИН (взобравшись на стену
и свесившись вниз): Слава нашему Элеазару! Эй, вы там, жалкие римляне!
Куда вашим механическим мозгам до наших Боговдохновенных. Одна мысль – и ваша
глинобитка превратилась в простую трамбовку! Может, у вас есть какая-нибудь
машина поумней этого безмозглого чурбана?
(Всеобщее ликование в Масаде)
СЦЕНА 4. 15-ый день ксантика. Пожар.
ШЕСТОЙ ВОИН, НОЧНОЙ СТРАЖНИК (расталкивая
спящего Элеазара и других воинов): Беда! Тревога! Проснитесь!
ВОИНЫ: Что? Что случилось?
ШЕСТОЙ ВОИН: Римляне подожгли щит! Они бросаю горящие смоляные головни – и щит загорелся!
ПЕРВЫЙ ВОИН: Водой! Надо заливать водой!
ЭЛЕАЗАР (в раздумье):
Не надо воды. Вас просто перебьют на стенах. Римляне сами нашли свою беду.
ВТОРОЙ ВОИН: Как? Почему?
ЭЛЕАЗАР: Ветер. Смотрите, какой сильный северный ветер: он несет пламя и дым на римлян. Еще немного и их деревянный урод загорится от их же глупости.
(Среди защитников наступает ликование,
слышны клики: "Да здравствует северный ветер! Да здравствует Элеазар! Смотрите,
их машину уже лижет огонь! Так им и надо! Вот дураки!" Восхищенная Мария украдкой
дотрагивается до кончика плаща Элеазара. Это прикосновение на миг останавливает
всех в самых нелепых и неестественных позах, но этот миг проходит – и ветер
резко меняет направление. Теперь он с неистовой силой дует с юга. Щит загорается.)
ЭЛЕАЗАР: Воды! Воды! Как можно больше воды! Спасайте внутренний щит! Обливайте его водой со всех сторон!
(Борьба долго длится, пока, наконец,
огонь не побеждает людей. Внутренний щит рушится – и земля осыпается. Пролом
в стене теперь беззащитен.)
ТРЕТИЙ ВОИН (обреченно):
Все. Это конец.
ЧЕТВЕРТЫЙ ВОИН: Солнце уже садится. Римляне начнут
штурм завтра.
(В Масаде слышен плач и вой детей
и женщин)
СЦЕНА 5. Речь Элеазара (военный
совет в Масаде).
(Воины и Мария сидят полукругом
перед стоящим Элеазаром, поэтому он одновременно обращается и к ним, и в зрительный
зал, и еще далее – за спины и головы сидящих в зале: ко всему человечеству)
ЭЛЕАЗАР: Более ста лет, еще со времен царя Ирода Великого,
здесь пролежали запасы еды: вино, финики, пальмовое масло, хлеб – и все
свежее и нетленное благодаря удивительной чистоте воздуха Масады. Этих запасов
хватит на несколько лет обороны. У нас запас оружия – на десять тысяч воинов.
Воды в колодцах и хранилищах хватит на годы и годы. Царь спрятал здесь несметные
сокровища. Вываливайте все это добро на улицы – пусть враг знает, что никакой
голод и жажда нам не страшны. А сокровища – сжечь в кострах!
(воины в недоумении переглядываются, пожимают плечами)
ПЕРВЫЙ ВОИН: Но зачем?
ЭЛЕАЗАР: Город, избранный Богом как свой дом, Богом
же и покинут. Храм разорен и первосвященник вручил ключ от Храма Всевышнему
и Тот забрал его – это видели все. Бог оставил и проклял Иудею, Он оставил и
проклял свой народ. Нас – тысяча, римлян – пятнадцать тысяч. Нам их не одолеть.
Но мы им не сдадимся.
Мы, ессеи, знали Его волю уже более двухсот лет, но нам велено молчать. Слушайте ж великую тайну!
Не смерть, но жизнь – несчастье для людей. При рождении ангелы жестокие вколачивают грубыми гвоздями наши робкие и нежные души в неказистую плоть тел, обрекая души на стеснения, страдания и соблазны. Души ропщут и стонут и потом всю жизнь влачат свое жалкое существование в нашей порочной и неверной плоти. Лишь смерть приносит освобождение от мук, смерть – это освобождение и избавление!
Горько я ошибался бы, если бы оказалось, что вы честны и храбры только в бою и в жизни. Мужайтесь! И не бойтесь смерти – она и есть смысл нашей жизни!
И подумайте, чего мы избежим, умерев: позора, плена,
рабства – нашего и наших жен и детей. Нет, лучше смерть со славой и в свободе,
ради свободы! Пока эти руки свободны, они еще сослужат нам прекрасную службу!
Умрем, не познав рабства! Умрем с нашими женами и детьми, утешаясь тем, что
это – легкая и возвышенная смерть, а не унизительные истязания врагов наших!
Так повелевает Закон, того требует и о том нас молят наши родные, беспомощные
и беззащитные теперь. Римляне лелеют сладкую надежду взять нас в плен и глумиться
над нами и нашими женами – мы заставим их ужаснуться нашей смерти и изумиться
нашему героизму!
ШЕСТОЙ ВОИН (решительно):
Довольно! У нас осталось мало времени, а римляне с рассветом будут здесь!
ЭЛЕАЗАР: Итак, сносите на площадь все припасы и запасы, вот сюда. Тащите и все сокровища – мы устроим из них прощальный костер.
Войдем в свои дома и пронзим мечами тела любимых наших, отпуская их души на волю, к Господу и вечному блаженству.
Потом десятские соберут своих воинов, и будем метать жребий – девять черных и один белый камень. Мы станем подлинными братьями по крови – на кого падет белый камень, тот должен убить девять своих товарищей. Оставшаяся сотня собирается здесь.
И мы вновь разобьёмся на десятки и вновь будем метать
жребий, и вытащивший белый камень, зарежет девять своих товарищей, и оставшиеся
десять опять будут метать – и на кого придется белый камень, прикончит
остальных и заколется сам. Ему будет трудней всех оправдаться перед Господом
– на нем больше всех убийств своих соплеменников и братьев, на нем –
непрощаемый и несмываемый позор самоубийцы. Избави вас от этой участи, но одному
из нас надо быть им.
(воины расходятся под звуки грозного
марша)
СЦЕНА 6. Резня
(Один из воинов в своем семействе:
здесь жена, его мать и две дочери)
ЖЕНА ВОИНА: Я знаю, что решил военный совет. Мы готовы. Мы оделись в чистые одежды, чтобы запятнать их нашей чистой кровью. Мы уже помолились Богу – и Он сказал сердцам нашим: "Правильно!". Не бойся, и пусть не дрогнет твоя рука.
ВОИН: Никогда не думал, что когда-нибудь мне придется выбирать между вами и Господом.
МАТЬ ВОИНА: Тут нет выбора – Господь с нами и Он примет
нас с радостью с твоих рук на свои. Мы упадем в Его объятья – и ты придешь к
нам, и мы вновь будем вместе, теперь уже навсегда. А сейчас (становится
на колени) прости нас за все неправедные слова, поступки и мысли
(жена и дочери также встают на колени). Прости
нас ты и Ты, Всевышний.
(воин встает на колени перед ними
и шепчет вместе с ними молитвы, затем встает и начинается ужасная кровавая резня,
в хладнокровном исступлении, под вихревую мелодию и в кровавых сполохах мечущегося
света)
СЦЕНА 7. Прощание Элеазара и Марии
(на сцену выходят последние люди
Масады. Среди них – Элеазар и Мария)
ПЕРВЫЙ ВОИН: Ну, вот, и все. Остался лишь этот, последний акт.
ВТОРОЙ ВОИН: Они не пролили ни одной слезы.
ТРЕТИЙ ВОИН: И ни единого вздоха. В глазах моей матери я видел ее и свою смерть.
ЧЕТВЕРТЫЙ ВОИН: Мой товарищ, с которым я перенес столько испытаний в боях и походах, помогал мне заколоть его, сжимая рукоять меча. Он очень сожалел, что грех убийства пал на меня, а не на него.
ПЯТЫЙ ВОИН: Я весь в крови, теперь уже неважно чьей. И нет мне покоя, пока не смешаю свою кровь с кровью убитых мною.
ЭЛЕАЗАР: Я проклят больше всех – на мне запрет о пролитии крови даже птиц и животных. И нет мне оправдания. И ад настал для меня уже при жизни – сколько ж мук мне предстоит в разворачивающейся передо мной бесконечностью?.. Ну, что ж. Бросаем жребий в последний раз.
(все по очереди достают камни из
кувшина. У всех – черные, и каждый с облегчением вздыхает: он больше не
убийца. Последним достает белый камень Элеазар)
ЭЛЕАЗАР: О, горе мне! Не будем медлить – я не вынесу этого испытания. Молитесь и прощайтесь с жизнью.
(Элеазар поочередно закалывает своих
товарищей, стоящих на коленях с раскрытой для удара грудью. Остается только
Мария)
ЭЛЕАЗАР: Ну, вот. Осталась только ты. Дай мне передохнуть.
(он садится невдалеке от Марии,
спиной к ней, чтобы не видеть свою последнюю жертву. Она с нежностью и любовью
смотрит на него)
ЭЛЕАЗАР (задумчиво):
Не понимаю, почему мы потерпели поражение?
МАРИЯ: когда огонь охватил стенобитную машину, я в восхищении тобой и предвкушении нашей победы неосторожно коснулась кончиком пальца твоего плаща, у самой земли.
ЭЛЕАЗАР: Ах, вот оно что… Я не виню тебя. Твоей рукой
водила Его великая и мощная рука. Господь решил судьбу мою, судьбу Масады, Иудеи,
мира. Ты не кляни себя… Мария…
МАРИЯ: Что?
ЭЛЕАЗАР: Ты знаешь – я в крови по кончики волос. На мне смертей – что бесов в одержимом. Я больше не могу… И я… люблю тебя… хоть это и некстати… Я не смогу убить, любимая, тебя, коснуться не смогу – на мне смрад смерти, тяжкий и зловонный… Но поклянись: как только я умру – и ты пойдешь за мной, и ты тотчас опустишь свой меч в глубины сердца. Поклянись!
МАРИЯ: Клянусь!
ЭЛЕАЗАР: Прощай! Навеки! Навсегда!
(Элеазар выхватывает меч и пронзает
себя. Мария рыдает, затем впадает в глубокое оцепенение)
СЦЕНА 8. Римляне в Масаде
(Раннее утро. В пролом врываются римские легионеры.
Они быстро затихают, не встречая ни криков, ни врагов, ни мольб о пощаде. Они
цепенеют от зловещей тишины).
ПЕРВЫЙ ЛЕГИОНЕР: Где все? Откуда эта страшная тишина?
ВТОРОЙ ЛЕГИОНЕР: Какой смрад!
ТРЕТИЙ ЛЕГИОНЕР: Ищите их – они попрятались, как трусы.
ЧЕТВЕРТЫЙ ЛЕГИОНЕР: Найдем – и передавим их, как скорпионов. Жалкие людишки.
ПЯТЫЙ ЛЕГИОНЕР: А это что за трупы? Кто здесь устроил эту жуткую резню? И эти груды хлеба, корзин с оливами, и амфоры с вином… Я полагаю, нас встречают угощеньем…
СЦЕНА 9. Последний защитник Масады
(Из глубины, охваченной огнем и
дымом, выходит Мария, она срывает с головы покров и изумленные воины видят,
что перед ними – женщина.)
МАРИЯ: Не ищите – там никого нет, хотя еще вчера вечером
здесь была тысяча воинов и еще полторы тысячи других людей. Они все погибли.
Эти груды еды – свидетельство того, что их поступок – не жест отчаяния. Эта
куча пепла – остатки сокровищ, что хранились здесь со времен царя Ирода. Сначала
они убили своих жен, матерей и детей, чтобы те не достались вам на поругание.
Потом десятские метали жребий, и один из десяти зарезал девятерых своих товарищей.
Оставшаяся сотня разбилась на десятки – и все повторилось вновь.
ВОЗГЛАСЫ И РОПОТ СРЕДИ РИМЛЯН: Они – сумасшедшие! Это
– страна сумасшедших! Она бредит!
МАРИЯ: И эти трупы – мой бред? Мы не сумасшедшие! Мы – свободные иудеи и готовы умереть за свою свободу!.. нас осталось десять человек. От тысячи воинов. И мы вновь бросили жребий… и белый камень выпал на Элеазара.
ОДИН ИЗ ЛЕГИОНЕРОВ: Кто он?
МАРИЯ: Наш вождь и мой возлюбленный! Он муж мой перед Богом! Ради него я опозорила себя мужской одеждой! Ради него встала в ряды защитников Масады! Ради него я стою теперь перед вами!
ДРУГОЙ ЛЕГИОНЕР: Но почему он не убил тебя?
МАРИЯ: Не смог… Он так любил меня, но он не смог коснуться меня. Он – ессей из Кумрана. Ему запрещено касаться женщин. Запрет сильнее смерти… и он не смог… он заколол себя, умоляя меня сделать то же самое.
ТРЕТИЙ ЛЕГИОНЕР: Так отчего ж ты не последовала за ним?
МАРИЯ: Я написала его имя на белом камне и надежно спрятала кувшин с жребиями. Я осталась жива, чтобы поведать вам, что случилось на самом деле, а не в вашем воображении. Будь у меня сила Самсона или пояс джихадки, я бы уничтожила вас всех, но у меня ничего нет, кроме чести, свободы, а еще безмерной вины перед моим народом и господином, а еще вот этого.
(Мария выхватывает короткий меч).
МАРИЯ: И вашей добычей я не буду. Я – последний защитник Масады!
(она пронзает себя и падает наземь. Звучит очень печальная
мелодия. Медленно гаснет свет, а с ним начинает утихать и мелодия, и наступает
полная темнота и тишина)
Эпилог
В этой темноте после небольшой паузы
начинают раздаваться тихие и осторожные удары. Медленно прибавляется свет. Три
фигуры медленно обстукивают поверхность археологическими молотками: израильские
археологи производят раскопки на месте руин крепости Масада.
МОЛОДОЙ АРХЕОЛОГ (так похожий на
Элеазара): Смотрите-ка, что я нашел! (Все приближаются
к нему. У него в руках – старинный сосуд) Внутри что-то есть…
СТАРЫЙ АРХЕОЛОГ (похож на Аарона,
старейшину кумранской общины): Высыпай сюда (расстилает
тряпицу), только осторожно.
ЖЕНЩИНА-АРХЕОЛОГ (она похожа на
Марию, разочарованно): Какие-то черепки.
СТАРЫЙ АРХЕОЛОГ: Это не черепки. Обычно такие сосуды
использовались при голосовании остракизма, их называли остраки. Еще их использовали
в Иудее, если верить Иосифу Флавию, при бросании жребия. (пересчитывает)
Девять черных и один белый (берет белый в руки, находит на
нем надпись, читает): "Элеазар бен Иаир".
