Kushner1.htm
©"Заметки по еврейской истории"
Январь  2006 года

Борис Кушнер


Всеобщность добра

(читая книгу Елены Минкиной "... всё, что ты дал мне" 1)



     Когда-то, в московском моём детстве я был убеждён, что сочинение стихов – удел избранных, а прозу может писать кто угодно. В самом деле, попробуй, зарифмуй "озеро" или ту же "любовь", если, конечно, хватает совести не уцепиться за хрестоматийные "бровь"/"кровь"/"вновь". Кстати, мне теперь кажется, что набившая оскомину рифма "любовь/кровь" отнюдь не случайна: сколько крови пролито именно ради любви! Созвучие акустическое и графическое отзывается глубокой начальной связью важнейших реалий этого мира.

     С другой стороны мы все говорим прозой. Садись и пиши! Только и всего. Эти идеи я высказал бабушке. Она улыбнулась: "Раз тебе это так просто, напиши о вчерашней поездке в зоопарк. А я почитаю"... Начал писать и скоро ужаснулся корявости появлявшихся предложений. Слова упорно налезали одно на другое, повторялись, как будто их было всего-то ничего в моей кошёлке. Ещё хуже: день, полыхавший солнцем, пахнувший баранками и зверями, звеневший трамваями и певший птицами, совершенно особенный День Зоопарка съёживался во что-то серое, нечленораздельное. Сокрушительная неудача меня изумила, и я попробовал пересказать "своими словами" прочитанный накануне рассказ Чехова. Не знал я тогда замечания Толстого. А он писал кому-то, что для него "пересказать" "Анну Каренину" означало бы переписать роман от первой до последней буквы.2 Результат моего эксперимента был удручающим. К моей чести размеры катастрофы были мне ясны. С тех пор я глубоко уважаю прозу и прозаиков и, в отличие от прозрения известного героя Мольера, понимаю, что мы вовсе не говорим "прозой". Наша речь и наша жизнь становится таковой только волшебством писательского таланта. И талант этот я сегодня ставлю выше дарований поэта.

     В самом деле, сочинение стихотворения, если оставить в стороне модные рифмованные упражнения в "метафизике", требует мгновенного вдохновения, "короткого замыкания" с Б-гом, от которого и должно исходить поэтическое Слово. Написать повесть, тем более роман – протяжённое художественное усилие. Это как в музыке: сочинить вдохновенную миниатюру или построить художественный мир сонаты, симфонии... Прозаик проживает множество жизней, кем только ему не приходится быть в творимых им мирах! Тот же Толстой побывал и лошадью, и Наташей Ростовой, и Кутузовым, и Пьером Безуховым... А Чехов показал нам мир глазами собаки и как показал! Он же перевоплотился и в еврейского скрипача, и в модницу-попрыгунью, и в художника-пейзажиста (если не ошибаюсь, Левитан узнал себя и негодовал – здесь открывается ещё одна сторона профессионального риска прозаика, особенно заметная в сегодняшней российской литературе). Как безумно трудно, как тяжело душевно, физически3 всё это! Как велика цена творческой неудачи...

     Здесь проходит граница между художественной прозой и пусть самой талантливой мемуаристикой, эссеистикой... Мемуарист, эссеист, в отличие от настоящего прозаика, пишет только от самого себя, о пережитом, прочитанном, передуманном, не выходя сколько-нибудь далеко за границы собственного жизненного опыта. Для создания художественной прозы нужна фантазия высшего порядка. Великий математик Давид Гильберт однажды заметил об одном бывшем своём ученике: "Он стал, в конце концов, поэтом, для занятий математикой ему недоставало фантазии".4 Полагаю, что несостоявшийся математик стал именно поэтом, а не прозаиком по той же самой причине.

     Об этом думал я, открывая книгу Елены Минкиной "... всё, что Ты дал мне", любезно подаренную автором. Сейчас, когда авторский "самиздат" широко распространился в посткоммунистической реальности, под красивой обложкой может оказаться всё, что угодно. Меня ожидало сильнейшее человеческое и художественное потрясение. Давным-давно не приходилось читать мне прозы, такой талантливой, такой пронзительной, такой еврейской.

 

Обложка книги



     Признаюсь, – читать я мог только понемногу. Не из-за времени, не из-за издёрганности жизни (как и у всех вокруг). Просто сердце начинало опасно ныть, дыхания не хватало. Жил и умирал с героями Минкиной, рождал и терял детей, любил и терял любимых.

     Альфой созвездия повестей, рассказов, пьес книги для меня оказалась "Повесть для голоса с оркестром".5 Мне кажется, что по жанру это скорее предельно концентрированный  роман, нежели повесть. На роман-симфонию указывает и охват по времени (несомненно, больше столетия), и само число персонажей, и сложность их взаимоотношений... Минкина создаёт летопись нескольких поколений еврейских семей Блюм и Зак в трагическом контексте Истории. Как относилась История к еврейским семьям, чем неизменно оборачивался каждый скрип её Колеса, мы все знаем, да вот сказать не можем. Елене Минкиной Б-г дал талант, сказать за всех нас. Не буду и пытаться "излагать содержание", повторять тот давний детский опыт. Прозу, столь талантливую, можно пересказать только по-толстовски: воспроизводя в точности, от первой до последней буквы.

     Контрапунктическая ткань повествования напоминает многоголосную фугу. Линии движутся, сливаясь в критических точках, подчас параллельное движение сходных голосов образует своеобразные каноны. Как и в полифонических сочинениях Баха, или в той же грандиозной фуге из Hammerklavier'а Бетховена, или в не менее грандиозной его же Большой Фуге для струнного квартета, я не могу распознать на слух всю сложнейшую "физику" этой вселенной. Но разве не задыхаемся мы от восторга звёздной ночью, нужна ли именно для этого общая теория относительности, при всём уважении к последней? Было бы интересно, если бы профессиональный структурный литературовед построил графики всех повествовательных линий, вероятно, получилась бы удивительной красоты графическая работа... Я же, как читатель, просто жил в этом мире.

     С большой силой передана эзотерика особенных семейных вещей-реликвий. В данном случае сквозной темой проходит необыкновенное, почти легендарное ожерелье, в конечном счете, спасшее братьев одной из героинь, и положившее начало разветвлённому американскому еврейскому семейству, ворвавшемуся в повествование в самом конце и насчитывавшему в тот счастливый момент 56 человек! Параллельно через повесть проходит пунктиром семейное пасхальное серебро – дивной работы рюмки и ложки. И у меня в доме была такая чашечка, подаренная маме её отцом в самом начале прошлого века, и в свою очередь подаренная нам мамой.6 Сколько тепла, сколько овеществлённой памяти в семейных реликвиях... Кажется, бесчисленные родные прикосновения одушевили эти нехитрые вещицы, смотришь в их потемневшие от времени глубины и видишь давно закрывшиеся глаза, точно также вглядывавшиеся в загадочное мерцание серебра... И расходятся рюмки-ложки в повести Минкиной по ветвям семейного древа, Дерева Жизни, расходятся, чтобы порой всё-таки встретиться и воскресить голос крови, давнего единого родительского крова-очага...

     Все линии повествования волшебно сводятся воедино в финале, в свадьбе на Святой Земле. И американская родня, спасённая, если не созданная тем давним ожерельем, дарит прекрасное новое ожерелье юной невесте. И в этом символическое Начало – нового круга, новой музыки жизни, новой легенды. Ибо Минкина всегда пишет о жизни, даже когда кажется, что пишет она о смерти, крови, горе и слезах. Погромы царских времён и гражданской войны, Холокост – всё это было, всё это есть в повести. И всё-таки жизнь побеждает. Даже погромное насилие начинает – вопреки воле насильника-убийцы – новую еврейскую ветвь. Воистину Рука Б-жья. Огромной, просто библейской силы достигает здесь Елена Минкина.

     В прозаических вещах крупной формы всегда проблемой являются пересечения линий. Недаром при удивительных стечениях обстоятельств в реальной жизни мы говорим: "Ну, это, как в романе". Скажем, с моей точки зрения многочисленные совпадения, внезапные встречи героев, переплетения их судеб в "Докторе Живаго" часто выглядят искусственными. Вообще, форма этого романа представляется мне неестественной, все "строительные леса" так и остались неубранными, усилия строителя слишком очевидны... Великий поэт (в том же "Живаго", не говоря о стихах, для романа сочинённых, множество чудесных поэтических страниц, особенно пейзажных), по-моему, не был настоящим прозаиком. Это труднейшее искусство романного контрапункта в полной мере дано Минкиной. Она владеет им естественно, легко – по праву таланта. Мало кто способен входить в литературу с вещами такой сложности и силы.

     Минкина – врач. Кажется, медицина и литература таинственно связаны в русскоязычной словесности. Конечно, профессия, в основе которой лежит милосердие, не может не сказаться на писательской философии, да и на самой тематике. Повесть "Всё, что Ты дал мне" переносит читателя в мир старого католического госпиталя, содрогающегося под волнами прибоя новых времён. Это камерное произведение, и если продолжать музыкальные аналогии, скорее квартет, чем симфония. Труднейший жанр. Повесть погружает нас в замкнутое пространство, в котором человеческие характеры и судьбы высвечиваются по особенному. Мы видим этот мир глазами недавнего иммигранта, врача, которому ещё предстоит доказать свою профессиональность в совершенно новой среде. Многим из нас хорошо знакомы такие проблемы... Для врачей они особенны трудны. Крошечный мир госпиталя на удивление многоязык и, выражаясь современно, "мультикультурен". "Дети разных народов" в нём не просто живут "мечтою о дружбе", они дружат реально, не всегда сознавая это. Напряжение безумного израильского мира как бы остаётся за порогом, хотя и ощущается – молчаливым запретом упоминания некоторых, наиболее острых снаружи тем. При всех внутренних трениях, обидах Госпиталь плывёт себе Ноевым Ковчегом среди политического потопа – каждой твари по паре. Гармония, мир, добрососедство. Так бы всегда и везде! Увы, опыт погромов и Катастрофы печален: самым широким спектром оборачивалось поведение многолетних добрейших (водой не разлить) соседей. От высочайшего благородства до, – увы! – бездонной подлости... И что горько особенно: как часто ошибались здесь в своих прогнозах оптимисты-жизнелюбы...

 

Елена Минкина и Анатолий Тайчер, супруг писателя



     К этим мыслям приводит и военно-эвакуационный рассказ (скорее повесть) "Но в памяти моей...".7 История двух дружеских семей из одного одесского Ковчега-двора... История подростковой, почти детской любви, воскресшей через бездну времени. И, – увы, – обречённой. Война, бомбёжки, эвакуационные пароходы, поезда, Казахстан – всё это космически далеко от непосредственного жизненного опыта автора. Но, кажется, автор там был, всё видел, всё пережил. Ещё одна черта таланта. Читал и вспоминал рассказы моей покойной матери... Как тяжело было ей со мною, грудным младенцем в ледяном Красноуральске. Тогда и "пропил" я мамины фамильные драгоценности – всё ушло на молоко. Иначе – не было бы ни меня, ни этих строк. Мир и земной поклон нашим матерям – страшное выпало им время, страшная доля досталась. Я особенно благодарен Минкиной за рассказ "Автобиография",8 сохранивший и бережно передавший нам жизненную повесть еврейской Мамы. Что за поток трагедий! Гулаг, война, Катастрофа, расстрельные рвы, смерти детей... И какая духовная мощь в этой Женщине, Матери. Жив Израиль, жив! Нашими матерями жив. Сколько их было – жизней, по которым прокатился паровой каток истории? Кто же знает? Мы уходим, и вместе с нашими глазами закрываются навсегда страницы наших жизненных повестей. И не прочесть их уже никому и никогда. Спасибо писателю, спасающему нашу память...

     Чудесен лирический рассказ (и опять думаю – не рассказ, а повесть) "Michelle, my belle"9 . Заглавием служит строка из песни Биттлз, и заглавие это не случайно. И к строке, и к музыке автор возвращает читателя неоднократно. Много лет назад, в Москве я получил пластинку с записями Биттлз (кажется, она называлась "Road N"). Никакого впечатления на меня ни музыка, ни исполнение не произвели. Да и сейчас я к этому феномену массовой культуры второй половины двадцатого века отношусь скорее, как к факту истории, нежели художественному переживанию. В каждом веке будут свои кумиры, а вот перешагнут ли они границы выпавшего им времени – это ещё вопрос. Так или иначе, мне придётся теперь послушать заново этих бунтарей моей молодости. Уж очень многое вращается вокруг них в рассказе Минкиной. И снова пишет наш автор о Любви, и снова о Любви печальной, пожалуй, обречённой. Печаль и обречённость – вечные спутники этого главного начала нашего мира... Любовь – самое живое на свете, и, как всё живое, рождается, живёт, взрослеет... и стареет, умирает... "Из всех умираний/ Любви умиранье/ Не дай Тебе Б-г/ Досмотреть до конца"...

     В "Michelle, my belle" и в следующем рассказе "Полания"10 перед нами развёрнута полнокровная картина израильской жизни, во всём её трагизме и великолепии. Здесь особенно сказывается мастерство писателя, способность несколькими штрихами создать сочный живой образ, одарить каждого своего героя индивидуальной речью. Помню, как меня много лет назад поразил в этом отношении талант Диккенса. Например, в "Пиквикском клубе" выведен народный герой, остроумный, жизнерадостный Сэм Уэллер, слуга чудаковатого мистера Пиквика. Сэм – явный предок будущего Остапа Бендера – постоянно сыпет прибаутками. В середине книги неожиданно возникает монументальная фигура прокуренного, пропахшего элем, конюшней, продубленного всеми ветрами кучера дилижансов, "дальнобойщика" мистера Уэллера, старшего, отца Сэма. И он тут же принимается за прибаутки. Похожие на сэмовские, но всё-таки совершенно другие! Объяснить, в чём это "совершенно другие" состоит, трудно – отсюда и ощущение писательского чуда.

     Таким немаловажным для прозаика творящим талантом вполне обладает Минкина. Даже эпизодический, на несколько предложений персонаж – араб, уличный торговец сладостями, является читателю совершенно живым. Вместе с живым Иерусалимом, полным запахов, солнца и волнения. Эли, первая любовь Michelle... Много всего сошлось в этом упрямом прямолинейном израильском парне, еврее-пацифисте, спорщике, знающем всё на свете лучше всех остальных. Как похоже на всех нас...11 И ведь такой Эли в один прекрасный день вполне способен обратиться к ортодоксии и столь же яростно оспаривать всё и вся вне таковой. Здесь мы прикасаемся к одному из острейших противоречий, раздирающих израильское общество. Не берусь судить из своего далека. Дело, конечно, как всегда и везде, в балансе, в мере, но как этот баланс найти? Не скрою, что леваки, (сколько же их в образованных кругах!) вызывают у меня особенную тревогу. Измерить невозможно, какой чудовищный вред нанесли еврейскому государству те же "новые историки". Заезжий арабский агитатор в моём собственном университете просто упивался сочинениями печально знаменитого Бенни Морриса, да отсохнет его подлое перо! Мне не легко понять и логику (о морали здесь не стоит говорить) профессора, призывающего к бойкоту собственного университета! Ну уволься хотя бы сначала, не получай зарплату, раз твоё заведение столь гадостно в твоих глазах! Нет, профессор этот слишком учён, слишком начитан. Сидеть сразу на нескольких стульях для него привычная эквилибристика. Любое понятие вывернет наизнанку в секунду на глазах почтеннейшей мировой публики. А она только и ждёт, как бы вытащить из-под него все его стулья сразу. Если бы только из-под этого спятившего, переучившегося дурака! Храни, Б-же, Израиль. А ритуал? Да разве может быть Народ Книги без Книги? Без традиций, уходящих к Моисею? Без дисциплины обычая... Обычаи эти почти всегда на поверхности не выдерживают вызова просвещённого ума, его логики, его неотразимых аргументов. Но для себя я давно понял: Традиция определённо гораздо умнее в конечном итоге, чем мы сами, как бы ни кичились мы книгами, компьютерами и т.д., и т.п. В Традиции наша связь с Отцами. Мы видим отведённый нам миг, она видит историческую вечность. Конечно, и здесь легко хватить через край... И, очевидно, через край хватают... Надеюсь всё же, что равнодействующая всех этих разнонацеленных сил направлена к Жизни.

     В потрясающем рассказе "Полания", трагическом эпицентре книги, есть сцена, когда мать героини, наотрез отвергавшая Б-га, допустившего Холокост (одна ли она Его отвергла в послевоенные годы?), вдруг обращается к Нему со словами древней молитвы... Умирает от инсульта её муж, выживший в Катастрофе, перенесший на себе нацистские медицинские "эксперименты", и всё-таки чтивший субботу. Такое разделение в семье... К Б-гу же обращается дочь, героиня рассказа, узнав о жуткой катастрофе (времён Нетаниягу) – столкновении двух военных вертолётов. Нет, нет, её мальчик там быть не мог... Отец умирает, а мальчик был в одном из рухнувших геликоптеров... Вот вам и проблема теодицеи – оправдания Б-га - в пространстве одной семьи. Попробуй, оправдай... Какую силу веры, какое смирение перед Высшим нужно иметь... Наверное, для Него наш земной путь всего лишь начало, миг Вечности, а Справедливость торжествует в мирах, которые с земли только Вера и может различить... Благослови меня, Г-ди, такой Верой... О ней более всего прошу.

     Во время моей месячной поездки по Израилю в 1997 году я побывал во многих местах, увидел множество людей, встретил друзей, которых уже не чаял увидеть. Конечно, бродил по Старому Городу, не однажды стоял у Стены. Были экскурсии... Но самое сильное – до сих пор сердце болит – впечатление оставило Военное кладбище в Иерусалиме, куда привезла меня с двумя пересадками на городских автобусах мой друг Хава. Тоже "полания"... Пожалуй, об этих бесчисленных могилах лучше расскажет тогда же сложившееся стихотворение:


     Военное кладбище в Иерусалиме

                                   Хаве Иррон

     Могилы почти одинаковы –
     Шершавые белые плиты... –
     Спят дети Иакова
     Торжественным сном убитых...
     От сомнений некуда деваться –
     Есть ли в мире хоть крупица смысла? –
     Восемнадцать,
                             девятнадцать,
                                                       двадцать... –
     Обжигают траурные числа...
     Аромат сосны пьянее виски,
     И цветы, и птицы –
                                       рай небесный... –
     И мерцанье гильз артиллерийских,
     От которых холод –
                                       тьма над бездной...
     И вдали, склонившись одиноко,
     Хрупкою, скорбящею Вселенной,
     Тихо гладит тёплый камень-щёку
     Женщина
     В форме
     Военной...

     10 июня 1997 г., Иерусалим

     Там, среди этих могил, под этими соснами лучше всего понимаешь цену, заплаченную за всё, что видишь вокруг. За кипение улиц, за кивания и покачивания фигур в чёрных шляпах, за право Эли всё отвергать и во всём сомневаться, за право всевозможных моррисов переписывать историю своего народа против народа, за право гордых, независимых и грубоватых израильтян бродить по улицам заморских городов, за право всевозможных деятелей заниматься политикой и политиканством, разводить огонь под политическим котлом, за право летать, запускать спутники, выращивать помидоры, апельсины, розы, кактусы – что душе угодно, за право любить, рождаться и умирать на Земле предков, за всё, что называется Израилем...

     После всего этого как-то неудобно говорить о писательской технике Минкиной. Она незаметна и в этом заключена высшая хвала. Слышишь музыку, а не смотришь на цирковые упражнения пальцев музыканта. Прекрасен классический русский язык писателя, индивидуальный, богатый оттенками, нюансами. Как выгодно отличается он от заборной лексики ряда модных прозаиков (да и поэтов тоже)! В отличие от опусов последних проза Минкиной не страдает ни сексуальной дизентерией, ни садомазохистским неврозом, эпидемически поразившими российскую словесность. При этом отнюдь не только платоническая любовь связывает героев нашего автора... Обо всём, что бывает в жизни, говорится.

     Из ровной повествовательной манеры, из, казалось бы, потока быта постепенно вырастает Эпическое. Ибо Эпосом является сама жизнь, непостижимая в своей противоречивости, в своей невозможности. А жизнь Еврейского Народа – Эпос в кубе.

     Эта мировая еврейская печаль щедро сдобрена любовью ко всему человеческому, каждый человек – ближний. В Израиле так чувствовать особенно нелегко... Ненависть? Кажется, наш автор с этим мировым началом вообще не знаком. Необычайная, сказочная доброта наполняет страницы книги... Мне бы так... Увы. Проза Минкиной – еврейская по любому измерению. Но как же далека она от истерического национализма! Не еврейские фигуры выписаны любовно и ярко... И юмор, мягкий добрый юмор, улыбка, острое слово – всё это в палитре писателя. Оазисом в книге – местом читательского отдохновения – служит рассказ, скорее всего автобиографический "Войти в мир искусства"... Сколько мягкой доброй иронии и самоиронии, метких наблюдений человеческой природы, снайперски, одним росчерком пера нарисованных персонажей в этой истории злоключений автора и её первой книги! Вот и я, наверное, с этим моим потоком читательского подсознания стану хорошей мишенью минкинских иронических стрел... Ну что же, так тому и быть.

     Две пьесы "Белой скатертью дорога" и "Пройдёт сто лет" обнаруживают драматические грани таланта Елены Минкиной, её чувство сцены, сценического пространства-времени. Мне кажется, что эти вещи написаны в чеховской традиции, а во второй пьесе ассоциации с "Вишнёвым садом" высказываются прямо и "чеховский" характер действия, видимо, результат сознательного авторского намерения. И здесь мы встречаем магию вещей, воплощающих семейную историю. Роль чеховского ружья играет в "Скатерти" теннисная ракетка, но "стреляет" это ружьё в каждом акте. Ракетка неизменно падает с гвоздя в передней на голову хозяйки дома, вызывая каждый раз поток воспоминаний. И происходит всё это и в тесной московской квартире, и в американском доме. Декорации меняются, люди меняются, ветры Истории сметают гнёзда милых мечтателей-интеллигентов, но что-то прежнее, дорогое остаётся... Остаётся дружба... Остаются песни... Обе пьесы рисуют моих современников во времена исторических потрясений, крушения коммунистического гиганта. Рисуют их романтически, я бы сказал нежно... Так и вижу героев Минкиной на сцене. Жаль, что я не режиссёр и театра у меня нет.

     В книге множество метких характеристик, ярких метафор...

     Вот, например:12

     "Сразу хочу оговориться, что коммунисты, когда они не у власти, чрезвычайно симпатичные люди, да и сама идея всеобщего равенства, презрения к богатству, труда на благо ближнего, по-моему, целиком содрана с христианства. Человечество не может жить без возвышенной мечты. Главное, не давать ей обрести реальную силу, как это случилось с испанской инквизицией или КПСС".

     А вот чудесная метафора:13 "Прямо в глаза хлынули странные буквы, похожие на рассыпанный чай"... Как точно сказано о квадратном еврейском письме! Метафора эта выдаёт поэта в прозаике, и книга действительно завершается стихами-песнями... Конечно, их надо слушать под гитару самого сочинителя, но за неимением таковой я сажусь к моей "Ямахе" и напеваю, как Б-г на душу положит... Надеюсь, уважаемый автор простит самоуправство...

     Для меня главным в прозе Минкиной является утверждение Добра. Его вчерашнего, сегодняшнего и будущего приоритета. Перефразируя полемическое заглавие известной книги Евгения Берковича "Банальность добра",14 можно сказать, что утверждается Универсальность, Всеместность, Всеобщность, Всесущность Добра.

     Нашу литературу, нас всех можно поздравить с появлением такого таланта. А недавняя повесть Минкиной "Я с тобою, Шуламит"15 показывает, сколько художественных откровений у нас ещё впереди.

     Книга иллюстрирована великолепными работами Дороты Белас,16 вносящими собственную органическую линию в контрапункт минкинской прозы. И последнее, но немаловажное. Нельзя не отметить великолепную работу издателей, особенно впечатляющую на фоне катастрофического падения российской издательской культуры. Речь идёт об издательском содружестве А. Богатых и Э. Ракитской, несомненном событии в издательском деле. Эвелина Ракитская, замечательный поэт, написала представляющее самостоятельный интерес Вступительное слово к книге. Поздравляю и благодарю всех, кто подарил нам это значительное художественное событие.

     22 декабря 2005 г., Pittsburgh

     * * *

                                 Елене Минкиной

     Горит пророчества строка –
     Не по стене огнём Рука, –
     Но на российском снеге алом. –
     Г-дь, смешавший зло с добром,
     Благослови нас ритуалом,
     Пасхальным лунным серебром.
     Мы – род обледеневших елей, –
     Лишь март – и сброшен смерти плен.
     Не обрывай же ожерелий
     Твоих возлюбленных колен.
     Не одаряй нас пёстрым платьем,
     Но удержи разгул громил. –
     Мы за грехи стократно платим
     Кричащей тишиной могил.
     Россия, Франция, Ванзея,
     Литва, Голиция, Волынь –
     Исход! Исход без Моисея,
     Ни грамма манны, тьма пустынь.
     Орёл падёт с небес, отреяв,
     Но Ты, что грозен и велик,
     Благослови страну евреев, –
     Твою семью и Твой язык.

     18 декабря 2005 г., Pittsburgh

     Примечания

     1. Елена Минкина, "Всё, что ты дал мне", Повести, рассказы, пьесы. Издательское содружество А. Богатых и Э. Ракитской (Э.РА), Издательство "Ретро", Хайфа-Москва- СПб, 5764-2004. В книге 504 стр. назад к тексту>>>
     2. Так мне помнится. Здесь и ниже полагаюсь в подобных случаях на свою память и заранее прошу извинить, если память меня подведёт. назад к тексту>>>
     3. Даже и сам процесс писания мучителен: в период интенсивной работы над "Живаго" у Пастернака развилось мучительное усталостное заболевание руки, совсем, как у пианиста. Конечно, современный компьютер несказанно облегчает эту сторону писательского труда, и всё-таки... назад к тексту>>>
     4. Я всегда вспоминаю здесь потрясающее по агрессивному невежеству заявление тов. Ленина. Что-то, вроде: "Даже для занятий математикой нужна фантазия. Даже для изобретения дифференциального и интегрального исчисления была нужна фантазия". Особенно умилительно это усилительное "даже". назад к тексту>>>
     5. См. также http://berkovich-zametki.com/2005/Starina/Nomer5/Minkina1.htm. назад к тексту>>>
     6. Уезжая, дочь просила таможенника пропустить реликвию. "Пожалуйста, – не моргнув глазом, ответила дама в форме, – расплавьте и вывозите серебро". назад к тексту>>>
     7. См. также http://berkovich-zametki.com/Nomer44/Minkina1.htm. назад к тексту>>>
     8. См. также http://berkovich-zametki.com/2005/Starina/Nomer2/Minkina1.htm. назад к тексту>>>
     9. См. также http://berkovich-zametki.com/Nomer49/Minkina1.htm. назад к тексту>>>
     10. См. также http://berkovich-zametki.com/Nomer42/Minkina1.htm. назад к тексту>>>
     11. Недавно мне пришлось переписываться со здешним профессором-философом, носителем прекрасной старинной еврейской фамилии. При всей своей учёности он вполне напоминал героя Минкиной. Из электронного письма была очевидна смертельная обида на отца, отдавшего его в своё время в нью-йоркскую иешиву, на носителей чёрных шляп и т.д. Реакция? Обострённое чувство справедливости. Не для своего народа, конечно. Для тех, кто убивает его братьев и ему самому при случае радостно горло перережет. Медицинское состояние, при котором даже элементарный инстинкт самосохранения умолкает. Сколько можно раскачивать лодку? Лодки склонны переворачиваться... назад к тексту>>>
     12. "... Всё, что Ты дал мне...", стр. 129. назад к тексту>>>
     13. "Michelle, my belle", стр. 326. назад к тексту>>>
     14. Беркович Евгений. "Банальность добра. Герои, праведники и другие люди в истории Холокоста". Заметки по еврейской истории двадцатого века. М.: Янус-К, 2003, 390 стр. "Банальность добра" - в контрапозиции со знаменитой формулой Ханны Арендт "банальность зла". назад к тексту>>>
     15. http://berkovich-zametki.com/2005/Starina/Nomer8/Minkina1.htm. Повесть опубликована также в первом "бумажном" издании альманаха "Еврейская старина", 2005, №1, Ганновер, Издательство "Общества Любителей еврейской старины", стр. 206-248. назад к тексту>>>
     16. Дорота Белас была также художником первого печатного номера альманаха "Еврейская старина" (см. прим. 15). назад к тексту>>>


   


    
         
___Реклама___