Grajfer1
©"Заметки по еврейской истории"
Январь  2006 года

Элла Грайфер


Два века и два тысячелетия

 

Открыть эту книжку мне захотелось не сразу. Думалось    ну, что найду я там нового, прочитавши «ГУЛАГ» и проглядевши «Красное колесо»? Ну, публицистика, ну, документы, красиво и доходчиво обработанные по системе «клей-ножницы», ну, куда менее удачные попытки понять и описать «внутреннюю логику» естественного хода событий, ну, антисемитские предрассудки…  Тем более, что почти сразу появились фактические опровержения: и тут-то подчистил, и там передернул, и здесь наизнанку вывернул (см. хотя бы Семена Резника)… Но удивило наличие и откликов прямо противоположных, положительно-уважительных, причем, со стороны людей, к чьему мнению стоит, как минимум, прислушаться (А. Воронель, Э. Пасика).  

А начав читать, поняла, что почитать – стоит. Потому что описывает она историю не то чтобы непременно такой, какой на самом деле она была – зато в точности такой, какой видели и продолжают видеть ее абсолютное большинство наших потенциальных и актуальных русских собеседников. Пусть и не совсем верно (иной раз даже и совсем неверно) передает Солженицын факты, зато абсолютно безошибочно описывает свою реакцию на все, что было или даже и не было (но реакция-то точно была, а бьют-то не по паспорту!). 

Перед нами – единственная в своем роде попытка антисемита, с глубокой, подкупающей искренностью предлагающего евреям примирение и недоумевающего, отчего же они отвергают его. Пусть какие-то факты спорны, пусть в каких-то конкретных оценках можно и не сойтись, но ведь готов он где-то как-то как русский перед евреями признать себя виноватым. Так почему же евреи перед русскими всегда правыми быть хотят? 

Что спрашивает Солженицын всерьез, видно хотя бы из того, что многие, наиболее одиозные, антисемитские байки (типа «кровавого навета» или «протоколов» и даже версию «цареубийства») без колебаний откидывает сам. А серьезный вопрос заслуживает, как минимум, серьезного ответа. Итак, что же именно не устраивает нас в предлагаемой Солженицыным модели примирения?

Чтобы объяснить это, нам придется сперва указать на одну ошибку, свойственную, увы, не одному Солженицыну. Как ни странно, он оказывается тут в хорошей компании Жаботинского и Герцля. Они ведь тоже думали, что антисемитизм из ксенофобии растет, и скоро исчезнет, если появится у нас своя страна. А почитали бы про Израиль нынешнюю европейскую прессу – так, вероятно, переменили бы мнение.  

Собственно говоря,  в русско-еврейских отношениях переплелись даже не две, а сразу три проблемы: 

1) Ксенофобия – естественная реакция на вторжение чужой культуры, угрожающее привычной модели поведения, установившимся отношениям между людьми. 

2) Кризис империи и 

3) Антисемитизм как неотъемлемая часть мировоззрения христианского общества.

  

Две большие разницы

 

Союз нерушимый республик свободных

Сплотила навеки великая Русь.

             С. Михалков

 

Что бабе масштаб грандиозный наш?

Бабе грязью обдало рыло!

И баба, взбираясь с этажа на этаж,

Сверху и меня, и власти крыла.

              В. Маяковский

 

 

Империи – они всегда так. Сперва покоряют, кого ни попадя, потом объявляют, что не корысти ради, а только и исключительно из соображений культуртрегерства и облагодетельствования несчастных варваров. Потом разлениваются и зависимыми становятся от варварской рабсилы, потом и в начальники пролезают более или менее ассимилированные рабы (да фигли ж им иначе ассимилироваться?). А потом громко сетуют на оных же варваров наглый карьеризм и черную неблагодарность.  

Все это мы в книжках читали про Римскую Империю и Золотую Орду, то же самое вспоминали наши деды про  империю Габсбургов и Османскую Порту, сейчас на наших глазах разворачивается заключительный акт этой драмы в Западной Европе, ну и Российская империя – тоже не исключение.  

Не то чтобы от такого покорения для покоренных народов проистекали одни только неприятности. Европа вот римское право унаследовала, Московская династия, опираясь на Орду, феодальную раздробленность на Руси преодолела, Африка, благодаря Европе, заимела железные дороги и транзисторы. Но делали все это народы имперские все же из соображений вполне эгоистических, так что всякое ослабление их власти без зазрения совести использовалось покоренными в своих интересах. Покуда сильна была Золотая Орда – помогала обладателю ярлыка прочих князей в повиновении держать, чтоб дань поступала бесперебойно, а как ослабела она, а Москва возвысилась -  решил князь московский, что лучше будет дань оставить себе, а внук его – и вовсе взял Казань штурмом. Чего уж там – дело житейское. 

По описанию Солженицына отношения евреев с Россией в эту схему вписываются по многим параметрам: Правительство по каким-то своим, не всегда разумным, соображениям, то дает права, то отбирает, то пытается подопечным навязать  какой-то, ненужный и несвойственный им образ жизни, а главное – как в любой бюрократической империи – множество вопросов решаются по методу «жалует царь – да не жалует псарь». Правительство погромы не одобряет, но местный полицмейстер предпочитает не вмешиваться. Или наоборот – по закону уйма евреев не имеет права жить в Москве, но покуда генерал-губернатор кормится от банка Лазаря Полякова…  

По тем же правилам, со своей стороны, играют и евреи: Подати платим неохотно, зато взятки – всегда пожалуйста! Заинтересован, к примеру, Йося Трумпельдор, в видах грядущей победы сионизма, обучиться как следует военному ремеслу – так он на японской войне за веру (не свою!), царя (нелюбимого!) и отечество (которое как раз собирается покинуть!) насмерть будет стоять, руку отдаст и честно Георгия заслужит. А сосед его в это время от призыва в Америку сбежит.  

Одна из распространенных характеристик империй «на излете», как упоминали мы выше, - приход «варваров» на посты, занимавшиеся прежде только имперской нацией, от чего сама она, то есть имперская, в восторге, как правило, не бывает. В русско-еврейских отношениях хороший пример – знаменитая «процентная норма». Необходимость ее честно объясняли так: «рассматриваемый вопрос — не столько еврейский, сколько русский; <…> опрометчиво было бы открывать полное равноправие евреям прежде, чем будет поднят образовательный и культурный уровень населения русского, чья тёмная масса не сможет отстоять себя перед экономическим напором еврейской сплочённости» 

Но увы…Там, где правительственная норма при приёме в средние школы соблюдалась строго, процент евреев в старших классах тем не менее часто превышал её. Слиозберг объясняет это в частности и тем, что евреи, поступавшие в гимназию, всегда полностью кончали курс, а не-евреи частенько и не доучивались. Поэтому в старших классах оказывалось и больше 10% евреев»<…>Процентная норма не ограничила жажду евреев к образованию. Не подняла она и уровень образования среди не-еврейских народностей Империи. 

По свидетельству Н. Лескова, в России после отмены крепостного права выпускник университета за сокращением мест чиновнических зачастую работы себе не находил: не желали образованных служащих ни купцы, ни помещики. А вот евреи с дипломами не пропадали. Всем запретам вопреки, находили себе место в быстро модернизирующемся мире. И свидетельствовало это вовсе не о каком-то большем, по сравнению с русскими, «уме», а о том, что имперская нация склонна всегда к консервативности, к «охранительности» - империя инерцией держится. Не всяк же русский Столыпин, чтобы сообразить, что без великих потрясений и России великой не бывать. А еврей – он человек легкий. 

Итак, хотя основная масса евреев на руководящие посты выдвинута была, конечно, большевиками, «пошел»-то процесс, как минимум, на полвека раньше, и вряд ли даже без революции удалось бы его остановить, но это уже догадки. Факт, что в России произошла революция, точнее – национальная катастрофа. На причинах ее останавливаться сейчас не будем, отметим только, что все покоренные народы восприняли ее по модели совершенно классической: ослабла империя, значит – когти рви!  

Но волею судеб вознеслась тогда к власти в России эсхатологическая секта, на полном серьезе замыслившая «Без Россий, без Латвий жить единым человечьим общежитьем». По ее представлениям не рушить надо было империю, а преобразовывать изнутри. Евреев в этой секте было хоть и поменее, чем  в партиях более реалистического толка, но все же поболее, чем инородцев других. Почему? 

Да потому, что еврейское-ашкеназское общество (и не только в России – в Европе всей!) тоже находилось в тот момент в состоянии надлома, кризиса, катастрофы. Хотя и формы, и причины того кризиса иными были, чем у русских, но та же была глубина. Самих-то сектантов - что евреев, что русских – было, как водится, немного, но по причине «параллельной революционности» из всех покоренных прежде народов самыми первыми кандидатами на занятие имперских должностей оказались именно евреи. 

…большевики позвали евреев с первых же дней своей власти, кого на руководящую, кого на исполнительную работу в советский аппарат. И? — И многие, очень многие пошли — и пошли сразу. <…>И это совсем не обязательно «отщепенцы», — тут были и беспартийные, вовсе и не революционные, до сих пор как будто аполитичные. У многих это мог быть не идейный, а простой жизненный расчёт, — но явление это было массовое. 

Чистая правда! И явление – массовое, и – вполне жизненный расчет. У русских чиновников расчет, столь же жизненный, был – большевикам не служить. Потому что сразу же заявили себя большевики, как антинациональная, антиимперская сила. А у евреев и собственная национальная жизнь по швам трещит, и империя та им – не родственник и даже не однофамилец. Возможно, не замени евреи в свое время саботирующих чиновников – не выстоять бы  большевикам, но вот у белых-то в такой поддержке и нужды не было, к ним чиновники старые охотно шли, да помогло-то это им не много.  

Понятно, что столь взрывообразное (с выселением из прифронтовой полосы) появление в исконно русских губерниях большого числа инородцев со своей культурой и своими обычаями, да еще и на должностях начальственных, реакцию вызвало соответствующую: 

«К моменту Февральской революции никакого «народного антисемитизма» во внутренней России не было, он был только в черте оседлости. <…>Но за несколько первых месяцев после Февраля раздражение против евреев вспыхнуло именно в народе — и покатилось по России широко, накопляясь от месяца к месяцу. И даже газеты февральского режима сообщали, например, об озлоблении в городских очередях. «Всё изменилось за то мгновение-вечность, которое легло между старой и новой Россией. Но больше всего изменились "хвосты". И странное дело. В то время, как всё "полевело", хвосты поправели. Если вам... хочется послушать черносотенную агитацию... идите постоять в очереди» 

Только вот, эти настроения антисемитизмом я называть не согласна. Естественно, где не было прежде евреев, и ксенофобской реакции на них быть не могло. И естественно было ей появиться вместе с ними, да еще при «отягчающих обстоятельствах», которые мы ниже разберем. Антисемитизм же пока что оставим на закуску.  

Обиду эту ощущало большинство русских, независимо ни от политических взглядов, ни от того, по какую сторону оказались на баррикаде гражданской войны. 

...Вовсе не помогала и Белая армия тем евреям, которые в неё шли. Какое унижение пришлось испытать таким, как доктор Пасманик, состоявший в Белой армии (и тем вызвавший возмущение многих евреев, что он «в рядах погромщиков»). «Добровольческая армия систематически отказывалась принимать в свои ряды еврейских прапорщиков и юнкеров, даже тех, которые в октябре 1917 г. храбро сражались с большевиками. Это был нравственный удар, нанесенный русскому еврейству». — «Никогда не забуду картину», пишет он, «11 прапорщиков-евреев, пришедших ко мне в Симферополе жаловаться, что их выделили из строевых частей и откомандировали... кашеварами в тыл»81.<…>

И «разве мы не знаем горькой трагедии отдельных евреев, поступивших в Добровольческую Армию? Над жизнью этих евреев-добровольцев висела такая же опасность от неприятельской пули, как и со стороны "тыловых героев", по-своему решавших еврейский вопрос»82.

Однако не всё дело в «тыловых героях». И в молоденьких белых офицерах из интеллигентских семей — теперь, вопреки всей интеллигентской традиции, в которой они были воспитаны, — вспыхнули антиеврейские настроения.<…>

Линский сообщает, что при Добровольческой армии евреи не принимались на государственную службу и в ОсвАг (Осведомительно-агитационное Агентство, созданное при Белой армии ген. A.M. Драгомировым).<…>   

…А между тем и у красных нос был вымочен в еврейских погромах, — да у них-то раньше всех. «Весной 1918 погромы под лозунгом "Бей жидов и буржуев" устраивали отряды Красной армии, отступавшие с Украины»; «особенно жестокие погромы Первая Конная армия устраивала при отступлении из Польши в конце августа 1920» .<…>

Вот петроградская сцена, приводимая Ремизовым (с его ревдемократическим прошлым никак его в антисемитизме не заподозрить): «Тут недавно возле Академии ученье было, один красноармеец и говорит: "Товарищи, не пойдёмте на фронт, всё это мы из-за жидов дерёмся!" А какой-то с портфелем: "Ты какого полку?" А тот опять: "Товарищи, не пойдёмте на фронт, это мы всё за жидов"! А с портфелем скомандовал: "стреляйте в него!" Тогда вышли два красноармейца, а тот побежал. Не успел и до угла добежать, они его настигли, да как выстрелят — мозги у него вывалились и целая лужа крови»26.И у кронштадтского восстания уже был антиеврейский характер (и тем более оно было обречено): уничтожали портреты Троцкого и Зиновьева, но не Ленина. И объясняться с кронштадтцами Зиновьев не посмел поехать — разорвут. Послали Калинина.  

Даже если не всему написанному верить (см. Семена Резника), но хотя бы половину за чистую монету принять, все равно картина получается внушительная.  

Вот цитируется протокол заседания какого-то высокого большевистского начальства, что народным недовольством обеспокоено... И что же, по мнению, товарища Троцкого, не нравится народу? Продразверстка грабительская? Чекистские массовые убийства? Да нет же, нет! Не нравится ему, что евреи по тылам прячутся, на фронт идти не хотят… Прочее все в порядке. 

Вот на этот момент стоит внимание обратить особо. Много, развернуто, с обильными документальными подтверждениями повествует Солженицын о зверствах большевиков в период Гражданской войны. Опять-таки, даже если и не все это правда, и белые тоже были не ангелы, сам факт террористического характера большевистской власти отрицать невозможно. А дальше рассуждает он так: «Да, конечно, не от еврейского присутствия, на самом деле, так озверели большевики. Но народ-то в исследования не пускался. Народ на комиссаров со шнобелями глядел и к соответствующим выводам приходил – тут уж ничего не поделаешь!» 

На первый взгляд, вроде бы, логично, но… Обратите, товарищи, внимание на подсунутую нам по умолчанию лишнюю предпосылочку: Предполагается, что народ был обижен, возмущен был этими самыми зверствами. Но так ли было на самом деле?  

Почему, спрашивается, товарищ Троцкий чрезвычаек не жалел, неприятностей за них не опасался и ни на каком заседании об их либерализации или хотя бы маскировке ни разу не ставил вопрос? А потому, что зверства-то в этой стране для репутации сроду опасными не бывали. Царя Ивана Васильевича от веку больше уважали, чем Николая Александровича. О Сталине мудром, родном и любимом, доселе благоговейную память народ хранит, а в Брежнева не плевал только ленивый.  

Кстати, еврейских-то революционеров в демократических российских партиях больше было, чем у большевиков, но ни одной из них не принесли евреи победы. А оказались в стане победителей из всех евреев только те, кто по местным, по русским правилам готов был игру вести: не по методу царя Николая, а по методу Ивана-Царя. Даже если мы Солженицыну на слово поверим, что на "белой"- де стороне погромы начались только в ответ на безобразия ЧК, то уж погромы буденовские с ней никак не увяжешь. Не станут же, в самом деле, красные кавалеристы обижаться на красный террор.  

Да вспомнить еще, что евреи революционерами были по всей Европе, но вот в той же Баварии расстреляны были ими, если мне не изменяет память, контрреволюционеры в количестве аж семи штук. В Венгрии расстрелов было больше, но не спасли они коммунистов, ибо не поддержал их венгерский народ. А в Польше даже и не пытались они захватить власть, хотя на каждую польскую душу населения евреев приходилось куда-а-а более, чем на русскую, да революционными же были не меньше.  

Однажды, помнится, в древнем Риме, захотел один интриган другого переплюнуть в борьбе за власть, так вооружил он рабов, а за верную службу обещал им свободу. Именно такой фокус проделали большевики с евреями. Да, конечно, официально черту оседлости отменил Февраль, а фактически поломалась она еще раньше – с выселениями из прифронтовой полосы, но выселения-то были по причине военного положения, и неизвестно еще, как после войны-то все обернется. Февраль, по многим причинам, меньше чем за год Богу душу отдал, а за наследство  его началась борьба, и как в древнем Риме пошли рабы за тем, кто им свободу обещал, не особо задумываясь, как это скажется на судьбах империи. А что оказалось то обещание, в конце концов, обманом… Ну, так обманули они не нас одних…

Вспомним, что — как до революции революционеры и радикал-либералы охотно и активно использовали стеснения евреев совсем не из любви к евреям, а для своих политических целей, — так и в первые месяцы, затем и годы после Октября большевики с величайшей охотой использовали евреев в своём государственном и партийном аппарате опять-таки не из сродства с евреями, а по большой выгоде от их способностей, смышлёности и отчуждённости от русского населения. В дело шли на своих местах и латыши, и венгры, и китайцы, — эти не расчувствуются.

По той же самой причине и Папа Римский гвардейцев себе из Швейцарии выписывал, и Людовик  11-й Французский шотландцами себя окружал. Но наш-то случай осложняется, повторяем, тем, что была Россия – империей. И постигла бы ее тогда уже, в семнадцатом, участь всех ослабевших империй, если бы… не поверили тогда инородцы, что из «тюрьмы народов» превращается она в «единое человечье общежитие». Евреи и латыши, китайцы и венгры не только сами изо всех сил кровью своей и чужой скрепляли ее расползавшиеся швы, но и примером своим на самых, что ни на есть, высших должностях свидетельствовали, что это и в самом деле так. И прожила она после этого еще без малого целый век. 

Хорошо ли это? Я судить не берусь. Знаю только, что и белые очень в свое время настаивали, чтоб ее сохранить, и нынче большинство русских вспоминает ностальгически о «державности». Империю, стало быть, терять неохота, а цену ее платить, допуская инородцев во власть, тоже в голове не укладывается. Так как же быть? А по старинному рецепту: «Мавр сделал свое дело – мавр может уходить».  

Вот тут-то и выясняется, где собака зарыта. Покуда со всех сторон у советской власти шнобели торчат, не забывает Александр Исаевич подчеркнуть, какая была та власть жестокая, несправедливая, человеконенавистническая. Ну как же, как же могли евреи к такой гадкой власти так добровольно, так радостно на службу идти?  

А как ушел мавр, да на те же самые места уселись братья-славяне, что вчера еще были раскулачены или от колхозного голода исхитрились сбежать? Стала ли власть гуманней? И как же не западло было им ей служить? Так на жестокость, на беззаконие ли на самом деле откликалась такой ненавистью имперская нация, или все же на то, что места, которые считала она всегда своей привилегией, занимать стали варвары-пришельцы?  

И как-то, право же, нелогично на таком фоне смотрится Солженицынский горький упрек:  

Лев Леванда, «учёный еврей» при виленском губернаторе, тогда писал: «Я [русским патриотом] стану только тогда, когда еврейский вопрос будет разрешен окончательно и удовлетворительно». Современный же нам еврейский автор, прошедший долгий и горький опыт XX века и эмигрировавший в Израиль, отвечает ему, оборачиваясь через столетие: «Леванда и не замечает, что Матери-Родине условий не ставят. Её любят безоговорочно, без кондиций и предварительных условий, любят потому, что она Мать. Эта программа — Любовь при условии! — выдерживается русско-еврейской интеллигенцией на редкость последовательно на протяжении 100 лет при самой безупречной во всех остальных условиях "русскости"». 

…Ох, черт… непрошеная слеза! Вспомнилось, вспомнилось детство – телевизор марки «купил-включил-не работает» у добрых соседей (не по нашим доходам такое чудо техники!), несравненная Раневская за масляной линзой: «Тебя я люблю гораздо больше, чем родных своих дочек! Им я не делаю замечаний целыми месяцами, тогда как тебя, Золушка, я воспитываю с утра до вечера!» 

…О какой-такой «русскости» может идти речь, если все, сколько ни было их, бесчисленные правительственные «комитеты», «комиссии» и др. и пр. по еврейскому вопросу, согласно Солженицынскому тексту, исходили всегда из того, что евреи – иные, чужие, с культурой русской трудно совместимые? Какие-то из комитетов этих надеялись в будущем чуждость эту преодолеть, иные предлагали принять как данность и рассматривать только меры для собственной безопасности. Одни действовать предлагали кнутом, другие – пряником, но ожидать от еврея, что вот так он, за здорово живешь, Матерью-Родиной станет Россию звать… Такое в голову никому не приходило.  

Да и сам Солженицын, на собственном примере, откровенно нам демонстрирует абсолютную нежизненность подобных иллюзий: 

Не прошло недели — Севастьянов был снят, а кладовщиком назначен (при содействии Соломонова) Бершадер. Тут выяснилось, однако, что физическая работа пересыпки крупы и перекладки ботинок, с которой Севастьянов справлялся в одиночку, Бершадеру тоже противопоказана. И ему добавили в помощь холуя, и бухгалтерия Соломонова провела того через штаты обслуги. — Но и это ещё не была полнота жизни. Самую красивую и гордую женщину лагеря, лебедя М-ву, лейтенанта-снайпера, — он согнул и поневолил ходить к нему в каптёрку вечерами. Появился в лагере Бурштейн — и другую красавицу, А.Ш., приспособил к своей кабинке.

Это тяжело читать? Но сами они нисколько не беспокоились, как это выглядит со стороны, они как будто нарочно сгущали впечатление. — А сколько ж таких лагерьков на Архипелаге, где подобный сложился расклад?

Но ведь и русские придурки поступали так же безудержно, безумно! — Да. Но внутри всякой нации это воспринималось социально, вечное напряжение: богатый — бедный, господин — слуга. Когда же «командиром над жизнью и смертью» выныривает ещё и не свой, — это ложится довеском тяжёлой обиды. Казалось бы: ничтожному, придавленному и обречённому лагернику на одной из ступеней его умирания — не всё ли равно, кто именно захватил внутри лагеря власть и справляет свои вороньи пикники над его траншеей-могилой? Оказывается — нет, это врезалось неизгладимо. 

К стыду своему, не могу не признать, что в этом вопросе оказались, в среднем, царские сановники куда умнее еврейских интеллигентов. Многие, ох многие из нашего брата голову потеряли, поверили, что чужая империя родным домом им сможет стать, а то еще приняли всерьез бред Макарушки Нагульнова, что не будет, мол, вскорости и вовсе народов никаких, а будут все приятно смуглявые. И верили истово, и не стеснялись вслух говорить, и стихи про это писали... даже на идише. Хоть бы тот же Лейба Квитко, что от имени Пушкина Гейне в Россию на постой приглашал.  

Могу понять обиду Солженицына, когда в один день, считай,  развернулась еврейская общественность к Штатам передом – к России задом. Хотя инициатива разрыва исходила, в данном случае, как раз не от евреев.

Музыка назад заиграла уже в войну. Потом кампания стремительно набирала обороты в годы послевоенные, до самой смерти Сталина, а после продолжалась в состоянии вялотекущем. Кампания, смысл которой, собственно к тому и сводился, что  «Мавр сделал свое дело – мавр может уходить». 

Причиной ее был, разумеется, не личный сталинский антисемитизм (даже если таковой у него имелся). Причины были вполне серьезные. Во внешней политике американская бомба вынуждала отказаться от планов захвата мирового господства, а бомба своя (с помощью тех же евреев, кстати, полученная) гарантировала от вмешательства извне, так что не было уже надобности в евреях как потенциальных шпионах или агентах влияния.  

Во внутренней же политике (СССР и всего соцлагеря) надо было сыскать какой-то противовес недовольству народа колхозно-репрессивным строем, который на старых землях, вопреки всем военным надеждам, отменять и не думали, а на новоприобретенных только начинали вводить. Одно дело - расправы массовые, тем более, в ходе гражданской войны, которая не только в России организуется обычно по принципу: "Ударили в набат, сбросили с раската трех Ивашек да одного Парамошку и, ничего не доспев, разошлись по домам", и совсем иное – всю хозяйственную жизнь перебаламутить. Этот номер уже не проходил. 

А во многих местах еще и гитлеровская пропаганда не позабылась, а тут еще, кое-где, евреи недорезанные имели наглость, вернувшись, у добрых соседей награбленное имущество требовать назад… Ну и, разумеется, спецов своих, верных и преданных, коренной национальности советская власть за отчетный период тоже вырастила. Самое, значит, время идти в наступление на безродных космополитов. 

Последствия для евреев известны всем, в т.ч. и Солженицыну. Но вот совершенно упускает он из виду, что были у той кампании последствия и другие. Не для евреев – для империи.  

С возвращением ее на круги своя, с официальным признанием, что никакая она не «единое человечье общежитие», а просто империя, как все другие-прочие, где Россия – метрополия, а Латвия – провинция, и центробежные силы тоже вернулись на те же круги.  Не только евреи – все народы СССР активно возрождали в те годы национальное самосознание, и в Европе взбунтовались компартии, и откололся Китай… Если в годы двадцатые присутствие евреев на высоких постах не только профессионально, но и, прежде всего, идеологически империю спасло, то в шестидесятые спихиванием их подпилила она последний сук, на котором сидела. 

Таково вкратце содержание «Двухсот лет вместе» - отношения евреев с Империей Российской, та роль, которую сыграли они – в ее, а она, в свою очередь, - в их истории. Но ничего не поймем мы в книге Солженицына, если ограничимся этим периодом и событиями, его наполнявшими. Потому что на самом-то деле центр тяжести обсуждаемой проблемы находится совсем в другом месте – по ту сторону реальности. 

 

Если в кране нет воды…

 

Каким образом Петровна видела звезды на Серже, который еще  и  не  имел их, да если б и имел, то, вероятно, не носил бы при поездках на службе Жюли, это вещь изумительная; но что действительно она видела их, что не ошиблась и не хвастала, это не она свидетельствует, это я за  нее  также  ручаюсь:  она видела их. Это мы знаем, что на нем их не было; но у него был такой вид, что с точки зрения Петровны нельзя было не увидать на нем двух звезд,  -  она  и увидела их; не шутя я вам говорю: увидела.

                       Н. Г. Чернышевский

 

вопреки расхожему представлению, число евреев в Красной армии в годы Великой Отечественной войны было пропорционально численности еврейского населения, способного поставлять солдат; пропорция евреев-участников войны в целом соответствует средней по стране. (А приглядеться – так даже и побольше чуть-чуть: прочие-то все нации с освобожденных территорий призывались в армию, а наши потенциальные призывники по Бабьим Ярам лежали, так занял же кто-то их места, раз до общего уровня дотянула статистика.) Но вот, странное дело... 

Вроде бы, и не видит Солженицын оснований статистике не верить, а... и поверить не получается. По личным воспоминаниям – воевали они в Ташкенте. И не поможет тут справедливое замечание, что не мог Александр Исаевич все еврейские носы на передовой разглядеть, поскольку, на акустической батарее сидя, от тех, что на передовой, только затылки видеть мог, ибо озвучивает он, в данном случае, не свои только впечатления, а настроения армии. По многочисленным свидетельствам, именно такими они и были.  

Он честно ищет разумные объяснения - они, мол, все больше в политруках… (Можно подумать – политрук роты от переднего края дальше ходил, чем командир акустической батареи!). Они – в медицине (А ты бы предпочел, чтоб хирурга – в окопы, а тебя бы, ежели ранят – резал бы колбасник из гастронома?), в инженерных войсках (Тех самых саперах, что ошибаются один раз). Они – в тыловых частях да в обслуге (Считать их там – не считал, но НЕ МОЖЕТ ЖЕ БЫТЬ, чтобы так не было). 

Особенно хитрый прием – из биографий артистов да литераторов цитат нарезать в доказательство, что и на фронте они теми же литераторами да артистами были. Ведь биографии парикмахеров или, скажем, бухгалтеров публикуют гораздо реже – вот и создается нужное впечатление: в кого не плюнь, любой – артист. Тем более, что …надёжной статистики, и, главное, более дробной, — нет; и вряд ли всплывёт когда-нибудь. 

И тем не менее, я  ни минуты не сомневаюсь, что рядовой (русский! – Э.Г.) фронтовик, оглядываясь с передовой себе за спину, видел, всем понятно, что участниками войны считались и 2-й и 3-й эшелоны фронта: глубокие штабы, интендантства, вся медицина от медсанбатов и выше, многие тыловые технические части, и во всех них, конечно, обслуживающий персонал, и писари, и ещё вся машина армейской пропаганды, включая и переездные эстрадные ансамбли, фронтовые артистические бригады, — и всякому было наглядно: да, там евреев значительно гуще, чем на передовой. 

СВОИМИ глазами он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО видел это. Как? Сейчас объясню. 

Давным-давно, когда всю еду с одной шестой части суши свозили в Москву вагонами, а оттуда обратно развозили сумками, когда нельзя было достать  туалетной бумаги, потому что из нее делали колбасу, когда «Архипелаг ГУЛАГ» был еще не написан, а «Иван Денисович» уже запрещен. … В те незапамятные времена поехали мы по путевке родного иняза в пионерлагерь на педпрактику.  Трое нас ехало: Машка, Серега и я.  

Я вообще-то в иняз пошла, потому что хотела быть переводчиком, каковым впоследствии и стала, но на собственно переводческий факультет девчонок (даже самого, что ни на есть, арийского происхождения) не брали. Может, там на шпионов учили, а может еще почему… ну, в общем, пришлось поступать на педагогический, хотя у меня при мысли, что кого-то надо воспитывать, с детства от ужаса уши дыбом вставали.  

Но спас меня Бог, пославший в тот самый пионерлагерь какое-то инфекционное заболевание (кажется, ветрянку), в результате чего целый отряд  пришлось сажать на карантин, т.е. кормить отдельно, посуду отдельно мыть, да полы в корпусе еще ежедневно – хлоркой. А персонала-то дополнительного под это дело никто в лагерь не подумал послать. Вот тут-то и кинулась я начальству в ножки: «Мне, мне доверьте! Не подведу!» Так до конца смены и прокантовалась при лоханке и швабре, к вящему удовольствию своему и начальства. 

У Машки же, что, наоборот тому, педагогом была прирожденным и очень любила детей, вышло все не так гладко. Не нравилось ей, что вожатые в тихий час дурными голосами вопили, а по ночам разводили бурную личную жизнь, и не стеснялась она вслух высказывать свое недовольство.  

И вот, представьте себе, в конце смены принес нам Серега новость, от которой мы чуть со стульев не попадали. Из пришедших по начальству на нас бумаг прознала широкая общественность, что одна из нас, из двоих – еврейка. И порешила единогласно та общественность, что только Машка ею может быть. 

Машка – беленькая, скуластенькая, сероглазая, носик – уточкой… Машка с ее вполне славянской фамилией… И я – что нос, что масть, что имя – все одно к одному! Притом, что и публика-то не из глухой деревни, куда ни один живой еврей сроду не забредал, публика-то московская, видывала нашего брата… 

А дело-то все в том, что я-то никого не трогала, сидела тихо в обнимку со своей шваброй, а Машка – умничала, людям мешала жить… И уверяю вас, что ежели случалось потом кому-то из той из публики в разговоре с родственниками или знакомыми историю ту вспоминать, то приводили они, ничтоже сумняшеся, Машкино поведение как пример исконной еврейской злонамеренности.  

Вот также и солдаты русские, оглядываясь с передовой себе за спину и видя третьи да десятые эшелоны, как же могли представить себе, что кто-то кроме евреев в тех эшелонах мог окопаться?  И как же могли они, видя рядом с собою человека, что храбро воюет, заподозрить, что человек тот – еврей? Разве что по-русски говорил плохо или сам рассказал при случае… Но языком то поколение, выросшее в СССР, как правило, владело уже свободно, а рассказывать об себе такое… еще три раза подумаешь, если жизнь дорога.  

Такое своеобразное устройство русского зрения подтвердим еще парой примеров:   

Из "Гулага" Нафталий Аронович Френкель, турецкий  еврей, родился в Константинополе. Окончил  коммерческий  институт  и занялся  лесоторговлей.  В  Мариуполе  он основал фирму и  скоро стал миллионером,  "лесным  королем  Черного моря". У него  были  свои  пароходы,  и  он  даже  издавал  в Мариуполе  свою  газету "Копейку", с задачей  - порочить и  травить  конкурентов.  Во  время первой мировой войны Френкель  вел какие-то спекуляции с оружием через Галлиполи. В 1916  году учуял грозу  в России, еще до Февральской  революции перевел свои капиталы в Турцию, и следом за ними в 1917-м сам уехал в Константинополь. 

И дальше он мог вести всю ту же сладко-тревожную жизнь коммерсанта и не знал  бы горького  горя и не  превратился бы в легенду. Но  какая-то роковая сила  влекла его к  красной державе.  Не  проверен слух, будто в  те годы в Константинополе он становится резидентом  советской разведки  (разве что  по идейным соображениям, а то трудно вообразить - зачем  это  ему  нужно).  Но вполне точно, что  в  годы  НЭПа  он  приезжает в  СССР и  здесь по  тайному поручению ГПУ создаЈт, как бы от себя, черную  биржу для скупки  ценностей и золота за советские бумажные рубли (предшественник  "золотой кампании" ГПУ и Торгсина).  Дельцы и маклеры хорошо его помнят по прежнему времени, доверяют и золото стекается в  ГПУ.  Скупка кончается и, в  благодарность, ГПУ его сажает. На всякого мудреца довольно простоты.    

Однако, неутомимый  и необидчивый Френкель еще на Лубянке или по дороге

на Соловки что-то заявляет вверх. Очевидно,  найдя себя в капкане, он решает и эту жизнь подвергнуть  деловому  рассмотрению.  Его  привозят на Соловки в 1927 году, но сразу от этапа  отделяют, поселяют в каменной будке вне  черты монастыря,  приставляют к нему  для услуг  дневального и разрешают свободное передвижение  по  острову. Мы уже упоминали, что он  становится  начальником экономической  части  (привилегии  вольного) и высказывает  свой  знаменитый тезис об использовании  заключенного в первые три месяца. С 1928 г. он уже в Кеми.  Там  он   создает  выгодное  подсобное  предприятие.  За  десятилетия накопленные  монахами  и  втуне лежащие  на  монастырских  складах  кожи  он перевозит  в  Кемь,  стягивает туда  заключенных  скорняков  и сапожников  и поставляет модельную обувь и кожгалантерею в фирменный магазин на  Кузнецком

мосту (им  ведает и кассовую  выручку забирает  ГПУ, но дамочкам, покупающим туфли, это неизвестно - да  и когда их самих вскоре  потянут на Архипелаг, они об этом не вспомнят). 

Как-то, году  в  1929-м,  за  Френкелем  прилетает из  Москвы самолет и увозит  на  свидание  к Сталину.  Лучший  Друг  заключенных (и  Лучший  Друг чекистов) с интересом беседует с Френкелем три часа. Стенограмма этой беседы никогда  не  станет  известна,  ее просто  не  было, но  ясно,  что Френкель разворачивает  перед  Отцом  Народов  ослепительные  перспективы  построения социализма через труд заключенных. Многое из географии Архипелага, послушным пером  описываемое нами  теперь  вослед,  он набрасывает смелыми  мазками на карту  Союза  под  пыхтение трубки  своего собеседника.  Именно  Френкель  и очевидно  именно  в этот  раз  предлагает  всеохватывающую систему лагерного учета  по группам А-Б-В-Г, не  дающего лазейки ни лагерному начальнику,  ни, тем более,  арестанту:  всякий не  обслуживающий  лагерь (Б),  не признанный больным (В) и  не покаранный карцером (Г), должен  каждый день своего  срока тянуть  упряжку  (А).  Мировая   история   каторги  еще   не   знала   такой универсальности!   Именно  Френкель   и  именно  в  этой  беседе  предлагает отказаться  от  реакционной   системы   равенства  в  питании  арестантов  и набрасывает единую  для всего Архипелага систему перераспределения  скудного продукта -  хлебную  шкалу  и шкалу приварка, впрочем позаимствованную им у эскимосов: держать рыбу на шесте перед бегущими собаками.  Еще предлагает он зачеты и досрочное  освобождение как награду за хорошую работу (но и  в этом вряд ли  он был оригинален -  в  1890  году  на Сахалинской  каторге  Чехов обнаружил и то и другое). Вероятно здесь же устанавливается и первое опытное поле - великий  Беломорстрой, куда  предприимчивый  валютчик вскоре  будет назначен  - не начальником строительства и не  начальником  лагеря,  но  на специально для  него  придуманную  должность "начальника  работ" – главного надсмотрщика на поле трудовой битвы. 

Продолжение темы из «200 лет вместе»: О Нафталии Френкеле, неутомимом демоне «Архипелага», особая загадка: чем объяснить его странное возвращение в СССР из Турции в 20-е годы? Уже благополучно удрал из России со всеми капиталами при первом дуновении революции: в Турции уже получил обеспеченное, богатое и свободное положение; никогда не имел и тени коммунистических взглядов. И — вернуться? Вернуться, чтобы стать игрушкою ГПУ и Сталина, сколько-то лет отсидеть в заключении и самому, — зато вершить беспощадное подавление заключённых инженеров и уничтожение сотен тысяч «раскулаченных»? Что двигало его ненавистно злым сердцем? Кроме жажды мести к России не могу объяснить ничем. Пусть объяснит, кто может. 

Что двигало сердцем Френкеля, про то Бог ведает, а мы лучше разберемся, что двигало его мозгами. Если всерьез принять, что роковая сила, привлекшая его к красной державе, была в действительности жаждой мести, то предположить приходится следующее. 

Собираясь в Россию, Нафтали Френкель знал заранее, что: 

1) НЭП не просуществует долго.

2) Всех, кто на него поставил, вскорости подгребут, невзирая на прошлые заслуги, буде таковые имеются.

3) Лично он в этой непростой ситуации сумеет найти с хозяевами общий язык, да не на уровне гражданина надзирателя или даже начальника лагеря, а на уровне начальника всей страны (это когда катились головы не только что платных агентов, но и многих вождей Коминтерна!)

4) Принят и внедрен будет вот именно ЕГО проект системы лагерей, хотя наверняка были и конкурирующие.

Зато совершенно он не подозревал, что среди жертв лагерной системы окажется огромное количество евреев – от посаженных вместе с ним нэпманов до генералов, секретарей райкомов и прочих "безродных космополитов". 

Т.е. голова у этого самого Френкеля устроена была каким-то эдаким, особенным образом и мозги явственно не в ту сторону варили.  

Если же мы все же на минуточку предположим, что варили они у него нормально, то сообразить, зачем  с началом НЭПа он в Россию вернулся, не составит особого труда. А тут подкатил и НЭП — так большевики эволюционируют к лучшему! они никак не пропащие! Разжались экономические тиски — так тем более большевики стали приемлемы. «НЭП, а там концессии, как-нибудь устроимся». Так характеризует настроение еврейской эмиграции в той же книжке сам Солженицын. И не один он такой был, Френкель – многие возвращались, привлеченные перспективой наваристых гешефтов. А оказавшись в лапах ГПУ, очень многие, не только еврейские бизнесмены, что на то же ГПУ левой задней и прежде подрабатывали, а и самые, что ни на есть, благородные русские дворяне шкуру свою спасали, не оглядываясь на последствия для окружающих и для страны. Эти, правда, такого размаху не достигали, талантов только и хватало что на стукачество, но зато уж старались, как могли... 

Кажется, просто все и ясно... но нет! Для чего-то необходимо Солженицыну очевидное отвергать, предполагая невероятное.  

Всякий лагерник, достаточно повидавший лагерей, подтвердит, что национальные соотношения среди придурков далеко не соответствовали национальным соотношениям в лагерном населении. Именно, прибалтийцев в придурках почти совсем не найдёшь, сколько бы ни было их в лагере (а их было много); русские были, конечно, всегда, но по пропорции несравненно меньше, чем их в лагере (а нередко — лишь по отбору из партийных ортодоксов): зато отметно сгущены евреи, грузины, армяне; с повышенной плотностью устраиваются и азербайджанцы, и отчасти кавказские горцы.

И, собственно, — никого из них нельзя в этом винить. Каждая нация в Гулаге ползла спасаться, как может, и чем она меньше и чем поворотливей — тем легче ей это удавалось. А русские в «своих собственных русских» лагерях — опять последняя нация, как были у немцев в Kriegsgefan-genenlagers.

Впрочем, не мы их, а они нас вправе были обвинить, армяне, грузины, горцы: а зачем вы устроили эти лагеря? а зачем вы держите нас силой в вашем государстве? Не держите! — и мы не станем сюда попадать и захватывать такие привлекательные придурочные места. А пока мы у вас в плену — на войне как на войне.

А как с евреями? Ведь переплёл русских с евреями рок, может быть и навсегда, из-за чего эта книга и пишется. 

Да, действительно, с евреями - как? Или они в империю записались добровольцами? Или не присоединили их когда-то с Польшей в комплекте, не спрашивая мнения их на сей счет? Или не растекаются сейчас, у нас на глазах, по России кавказцы и жители Средней Азии, как и евреи незадолго до того по ней растеклись? Нельзя сказать, чтоб были русские от этого в восторге, но не слышно чего-то, чтобы в этой связи какой-то "рок" поминали – в ход идут все больше выражения непечатные.  

Или возьмем последнюю, заключительную главу "об ассимиляции": Малый народ, попавший в сферу имперского культурного влияния, частью ассимилируется, а частью, наоборот, насмерть стоит на рубежах своей самобытности. Да, правильно, так оно всегда и бывает. Единственная претензия – все это можно было бы и покороче сказать. Но, похоже, автор-то, на самом деле, не совсем это сказать хотел... Или совсем не это... В общем, чем дальше, тем больше возникает у читателя впечатление, что перед глазами у него – верхушка айсберга, а что под водой – того не видно. Но не может там этого "чего-то" вовсе не быть. 

Когда выкладывает Солженицын обиду свою на Бершадера, то остается строго в рамках ксенофобии: Пришел чужак, ведет себя не так, как мы привыкли, нашего человека вытеснил с хлебного поста, да еще на наших женщин позарился. Морально действия пришельца, возможно, предосудительны, но мотивы вполне понятны. Не любим мы его потому, что им присваиваемое сами хотели бы поиметь и больше имеем на это права.  

Под Френкеля же Солженицын теоретическую базу подводит, ни разу в жизни его не видевши. И приписывает ему не эгоизм, не корыстолюбие, не шкурничество, наконец, но мотив абсолютного, иррационального зла. Стремление погубить Россию без всякой для себя пользы. Антисемитизм, миллионам и миллионам русских и не только русских свойственный задолго до того, как увидали они первого живого еврея, включает непременно  приписывание ему натуры сверхъестественной и непостижимых, таинственных побуждений.  

Если даже встречается им, волею судеб, еврей, в котором ничего такого не могут они обнаружить, и даже ксенофобию, в порядке исключения, не возбуждает он  - удивляются и нередко говорят ему в простоте душевной, что он и на еврея-то не похож… (Даже если это – первый еврей, увиденный ими в жизни). Свидетельство воевавшего в Красной армии польского еврея: «В армии стар и млад старались убедить меня, что... на фронте нет ни одного еврея. "Мы должны воевать за них". В "дружеской" форме мне говорили: "Вы сумасшедший. Все ваши сидят дома, в безопасности, как же это вы оказались на фронте?"». 

Любое мнение, решение или поступок еврея оценивается по совершенно иным критериям, чем такой же поступок любого другого человека. 

Вот такую коротенькую историю читаем в "ГУЛАГе": 

Н. Х-ву, сыну  "кулацкому",  чью биографию в ранней части я использовал для Тюрина, а в  поздней выложить  не решился, -- было в лагере предложено то, в чем  отказывали троцкистам и коммунистам, как они ни рвались:  идти  защищать отечество. Х-в  нисколько не  колебался,  он  сразу вылепил  лагерному УРЧу: "Ваше  отечество --  вы  и защищайте, говноеды! А у пролетариата нет отечества!!" 

А в "200 годах" читаем другую: 

Когда в начале войны Иона Деген захотел идти добровольцем в комсомольский взвод, то другой еврейский юноша, Шулим Дайн, которого Иона звал с собой, ответил, — «что было бы счастьем, если бы евреи могли следить за схваткой со стороны, что это не их война, хотя, быть может, именно она принесёт им прозрение и поможет восстановить Израиль. "Когда меня призовут на войну, я пойду на войну. Но добровольно? — ни в коем случае"»94. И можно охватить, что не один же Дайн так думал, а особенно среди евреев постарше и с большим жизненным опытом. И такое настроение у евреев, особенно тех, что были преданы всевечной идее Израиля, можно вполне понять. Но всё же с недоуменной оговоркой: враг шёл — главный враг евреев, на уничтожение прежде всего евреев, — и как же мог Дайн и сходно мыслящие остаться нейтральными? а русским, мол, так и так защищать свою землю?<...>Да, сталинский режим не лучше гитлеровского. Но для евреев военного времени не могли эти чудовища быть равны! И если бы победило чудовище то — что б тогда, всё-таки, случилось с советскими евреями? Разве эта война не была для евреев и своей кровной, собственной Отечественной: скрестить оружие с самым страшным врагом всей еврейской истории? 

Вообще-то, положа руку на все  места, если бы Гитлер победил, я бы и славянам не очень позавидовала. Ну, прибалты еще туда-сюда… Однако, на отказ идти на фронт помнящего свои обиды раскулаченного русского человека смотрит Солженицын совершенно иными глазами, чем на еврея, сумевшего поверх своих обид и опасностей разглядеть еще и чужую беду. Той же России, которую он (ну, конечно же, «из осторожность») защищать не хотел, но пошел, и, защищая ее, погиб. Русский, впрочем, тоже едва не погиб за отказ защищать ТАКУЮ Россию. Обе позиции нравственно объяснимы, обе заслуживают уважения, но у Солженицына уважения хватает, явственно, только на одну. 

Там, где обнаружено или хотя бы заподозрено присутствие еврея, ни от одного антисемита осмысленных решений и действий ожидать нельзя. У него, в таком случае, здравый смысл автоматически отключается. Прекрасный пример – добросовестно пересказанная Солженицыным история Державинской командировки. 

Гавриил Романович Державин, тогда сенатор, был уполномочен поехать на место, выяснить причины голода (в Белоруссии – Э.Г.) и устранить его. Но ролью "скорой помощи" Гавриил наш свет Романович довольствоваться не желал. Он жаждал коренного улучшения состояния края, дабы в будущем не повторялись в нем подобные бедствия, которым указывает он две (взаимосвязанные) причины: нерадивость панов и жадность жидов. 

В результате энергичных действий Державина Услыша таковую строгость, дворянство возбудилось от дремучки или, лучше сказать, от жестокого равнодушия к человечеству: употребило все способы к прокормлению крестьян, достав хлеба от соседственных губерний. Ага… в «соседственных» губерниях хлеб, значит, был. А как там насчет панов было? А насчет евреев? При ближайшем рассмотрении выясняется, что на соседней Украине, где те же пануют паны, и те же жиды управляют их имениями, в которых точно также открывают, злодейским обычаем, шинки, ничего подобного не происходит. Зато происходят периодически аналогичные бедствия в Орловской, скажем, губернии (см. "Юдоль" Лескова), где заместо панов сидят верные слуги престола и отечества, и спаивают народ не зловредные шинкари жидовские, а добрые христиане в царевых кабаках. Но в то же время, где-то в Сибири, при тех же кабаках, такого почему-то не происходит... Загадки сплошные! 

Короче говоря, таких маловажных для сельского хозяйства деталей, как почва и климат, старик Державин не заметил. Вы скажете – да стоит ли их замечать, если изменить-то все равно не получится? Ну, не скажите! Белорусские пески не заменить, конечно, на чернозем, но вот крестьянина белорусского с песков на черноземы пересадить очень даже было возможно. Как раз об эту пору правительство российское из сил выбивалось, заселяя пустующие степи Новороссии. И немцев туда приглашали, и евреев (безуспешно!) в хлебопашцы переквалифицировали... В Белоруссии, значится, народ без земли, в Новороссии – земля без народа. Только вот не нашлось в Петербурге Герцля, чтоб на прискорбное сие обстоятельство внимание обратил. 

Державинское же внимание обращалось преимущественно на то, что паны имениями своими не управляют, препоручая это дело все тем же жидам, что, по мнению Гавриила Романовича, есть вопиющий непорядок. Управлять своим имением помещик должен сам и тем благоденствие обеспечивать крестьянам. Вот, например: 

 

Козьма Прутков 

ПОМЕЩИК И ТРАВА

Басня 

На родину со службы воротясь,

Помещик молодой, любя во всем успехи,

Собрал своих крестьян: "Друзья, меж нами связь -

Залог утехи;

Пойдемте же мои осматривать поля!"

И, преданность крестьян сей речью воспаля,

Пошел он с ними купно.

"Что ж здесь мое?" - "Да все, - ответил голова, -

Вот тимофеева трава..."

"Мошенник! - тот вскричал, - ты поступил преступно!

Корысть мне недоступна;

Чужого не ищу; люблю свои права!

Мою траву отдать, конечно, пожалею;

Но эту возвратить немедля Тимофею!"

 

Оказия сия, по мне, уж не нова.

Антонов есть огонь, но нет того закону,

Чтобы всегда огонь принадлежал Антону.

 

Ясно, что при таком квалифицированном руководстве ни мороз мужичку не страшен, ни жара. 

Следующий решительный шаг предлагается в направлении, на котором уже не первый российский правитель шею ломает: борьба с пьянством. Ну, согласитесь же – три шинка на деревню, где и без того уже есть нечего, это, все-таки, перебор. Соглашаемся – перебор. То есть, это мы с вами соглашаемся, а пан ясновельможный, который со всех трех навар немалый имеет, он-то думает, что это вот как раз – самое оно. Того же примерно мнения придерживаются и нанятые им шинкари. Сидят себе, вот эдак, в одном шинке Янкель, в другом Мошка, в третьем Аврумка, и в ус себе не дуют. А посему предлагает радетель нравственности народной: злокозненных оных Янкеля да Мошку с Аврумкою из деревни прогнать в целях оздоровления общей ситуации. 

Тогда-то, ужо, усовестятся паны, крестьян перестанут спаивать, возьмут на себя идейное руководство сельским хозяйством, да и песочек-то весь, на радостях, сей же час в благороднейший чернозем обратится. Так что ли выходит, а?  

Ну, неужели же не понимает Гавриил Романович (и вроде бы – просвещенный, образованный человек!), что план его ровно никаких улучшений ситуации не сулит? Что плодородие почв выселениями не регулируется? Что среднестатистический пан в сельском хозяйстве разбирается как свинья в апельсине, и даже когда угрозой опеки принудили-таки его хлеб для голодающих крестьян в соседней губернии закупить, так верно уж не сам он коммерческую эту операцию проворачивал, а все те же Янкель да Мошка? Что был бы шинок, а уж за шинкарями (любого исповедания) дело не станет? 

Ответ находим в заголовке отчетного документа: «Мнение об отвращении в Белоруссии голода и устройстве быта Евреев». Потому что, увидевши евреев, никакой другой причины у голода искать Державин уже не мог. Интуитивно ясно, что с ними связаны все беды на свете – от плохой погоды до несчастной любви. Не менее несомненно, что именно с ними, с евреями, надобно проделать какие ни на есть манипуляции. А прочее все само собою утрясется. Наладим евреям здоровый быт – и тут же станут все паны агрономами, и уродит им земля сторицей. 

Я не утверждаю, что все предложенные Державиным "устройства" непременно утеснительными и вредными были для нас, но даже если бы раздал он каждому еврею по калачу, а всех евреек увешал бы бриллиантами – оборотится  ли оттого песок в чернозем? Упершись в "еврейский вопрос", в упор не замечает Гавриил Романович, что он-то в данной ситуации вовсе не ключевой, а для решения проблем есть реальные возможности: Можно крестьян, хотя бы частично, в Новороссию переселить, можно с панов за каждый дополнительный шинок повышенные налоги брать. Да можно ведь и крепостное право отменить (как, в конце концов, и было поступлено), и избавились крестьяне от опеки помещика, а заодно и от еврея.  

Как раз самая крупная из тех александровских реформ, самая исторически значимая, поворотный пункт в русской истории — освобождение крестьян, отмена крепостного права в 1861, — оказалась для российских евреев весьма невыгодной, а для многих и разорительной. «Общие социально-экономические перемены, происшедшие в связи с отменой крепостной зависимости крестьян... значительно ухудшили в тот переходный период материальное положение широких еврейских масс»54. — Социальная перемена была в том, что переставал существовать многомиллионный, бесправный и лишённый подвижности класс крестьянства, отчего падало в сравнительном уровне значение личной свободы евреев. А экономическая — в том, что «освобождённый от зависимости крестьянин... стал меньше нуждаться в услугах еврея», то есть освободился от строгого запрета вести и весь сбыт своих продуктов и покупку товаров — иначе чем через назначенного посредника (в западных губерниях почти всегда еврея). И в том, что помещики, лишившись дарового крепостного труда, теперь, чтобы не разориться, «были вынуждены лично заняться своим хозяйством, в котором ранее видная роль принадлежала евреям как арендаторам и посредникам в многообразных торгово-промышленных делах»  

И побежал тот еврей из деревни сам собою, без всякого выселения административного, а вскорости и другую работу себе нашел (опять же сам, без всякого начальственного «устроения»)… Еврейское торгово-промышленное предпринимательство в России от двух ощутимых ударов 1861 года — от отмены крепостного права и от отмены винных откупов — однако быстро оправилось. — «Финансовая роль евреев становится особенно значительной к 60-м годам, когда предшествующая работа накопила в их руках капиталы, а вместе с тем освобождение крестьян и связанное с ним разорение "дворянских гнёзд" создали громадный спрос на деньги со стороны помещичьего класса. К этому времени относится возникновение земельных банков, в организации которых еврейские капиталисты играли заметную роль» 

Но это все – потом выяснилось. Гавриил же Романович, в свое время, непоколебимо был убежден, что не вторичным, производным от общей ситуации является в Белоруссии «еврейский вопрос», а – коренным. Той самой ниточкой, за которую ухватившись, без труда размотаешь и весь клубок.  

Точно также уверен сегодня Александр Исаевич – не может такого быть, чтоб не основным, не главным был в проблеме гибели империи все тот же вечный, проклятый «еврейский вопрос». И верит свято, что если удастся ему нынче с оными злокозненными евреями примириться, то прекратится в России враз чиновничья обдираловка, и крестьянство возродится, и вымирать перестанет народ. Сам-то он, признаться, не знает толком, как Россию-то обустраивать, но еврей-то хитроумный – НЕ МОЖЕТ ЖЕ НЕ ЗНАТЬ!  

И не один он, конечно, думает так в России. Уже в начале семидесятых донесли до меня самиздатские волны тетрадочкой переснятые «Протоколы Сионских Мудрецов». И не в национальном эгоизме, не в использовании в своих интересах бедственного положения империи (что хоть отчасти было бы справедливо) обвиняли нас, но в том, что в это самое положение мы ее и столкнули. Да не корысти ради, а просто так – по злобе. 

Кому, за полным незнакомством с микробиологией, приписали когда-то в Европе эпидемию чумы? Кому позже в Германии приписали вину за проигрыш войны, которую за отсутствием сырьевых ресурсов выиграть никак было невозможно? Кому, наконец, сегодня приписывает широкая общественность вину за арабский террор, с которым не может справиться?..  Вот то-то и оно! 

Резюмируем вкратце: 

1) Никогда не были евреи в России своими, никакой Матерью-Родиной она им никогда не была, а если и возникали у некоторых евреев в процессе ассимиляции подобные иллюзии, то доказывает это единственно полную необоснованность утверждений, будто все евреи умные. Ксенофобская реакция русских, покуда не вырождается в погром, является поэтому естественной и нормальной. 

2) Кризис и гибель империи Российской имеют свои причины и свою динамику, в той или иной мере и форме свойственную всем империям на свете. В процесс этот входят в т.ч. и проникновение на командные высоты «варваров» из покоренных народов. В России первой такой волной были евреи, но, как ясно показывает, в частности, нынешняя ситуация – не последней они были волной. 

3) Условия предлагаемого Солженицыным примирения таковы:

а) В одностороннем порядке признать Россию Матерью-Родиной, считать ее интересы за свои, оставаясь в то же  время для ее народа чужаками, интересы которых будет он учитывать лишь в той мере, в какой возможно и выгодно ему самому.

в) Спасти гибнущую империю, а нет – так хотя бы взять на себя ответственность за ее гибель. 

…И совершенно искренне недоумевает он, отчего же не откликаются евреи на столь щедрое и великодушное предложение.

 

***

А теперь несколько слов о новостях техники и экономики.

То, что реклама - двигатель торговли, известно всем. И каждый предприниматель, который начинает свое дело, задумывается над тем, как рекламировать свой товар или свои услуги. Есть традиционные пути - давать объявления в газету, заказывать рекламные ролики на телевидении. Но это все очень дорого и не всегда эффективно. Хороший руководитель знает, что в рекламе нет мелочей. На имидж фирмы или на образ товара работают и косвенные факторы. Вот пришли вы в офис, а вам на входе дарят блокнот и ручку с эмблемами фирмы. Пустячок, а приятно! И дома, достав по случаю эту ручку или блокнот, поневоле вспомните о том, кто вам их подарил. Или фирменные конверты и бланки. Они тоже должны вызывать приятные ассоциации. Есть и скрытая реклама, например, двадцать пятый кадр в кино и на телевидении. Тут еще много неясного, как действует двадцать пятый кадр на человека. А вот с другим видом рекламы все ясно: флаеры знакомы всем. Они используются для привлечения людей на какое-то мероприятие. Как грамотно сделать флаер, знают специалисты. Например, в компании "Новый штрих" такие специалисты есть. На сайте shtrih.ru можно получить дополнительную информацию.


   


    
         
___Реклама___