Fedin1.htm
©"Заметки по еврейской истории"
Январь  2006 года

Иштван Харгиттаи

 

Наши судьбы. Встречи с учеными

 Главы из книги

Перевод с английского Эрлена Федина

(продолжение. Начало в 11(60), 12(61))

 

От переводчика 

Около двух лет назад Ян Кандрор дал мне почитать только что вышедшую книгу своего давнего друга по годам обучения на химфаке МГУ. Книга называлась "Our Lives. Encounters of a Scientist…"

Я сразу начал ее переводить - для себя и для ближайших друзей. По ряду причин мой перевод долгое время не привлекал внимание автора. Я полагал, что он поручил это дело кому-то в России. В конце прошлого года мы с г-ном Берковичем решили опубликовать в "Заметках" отдельные главы (см.№№ 11(60), 12(61)). Случилось так, что почти одновременно Яна Кандрор напомнил Иштвану Харгиттаи о наличии этого журнального варианта его книги, и автор дал согласие на публикацию его целиком,  под названием "Наши судьбы. Встречи с учеными". Так что теперь читатели "Заметок" получили возможность познакомиться со всеми героями этой книги.

Иштван Харгиттаи написал книгу необычную, можно даже сказать - небывалую. Конечно, каждый человек уникален, но Харгиттаи, помимо ряда очевидных дарований, наделен еще и талантом стойкого противостояния любым обстоятельствам, от просто не очень благоприятных до первобытно-зверских. Он сам не исключает, что этим талантом наделены все венгерские евреи. Но книга "Наши судьбы" начинается с рассказа о едва научившемся говорить мальчике, которого в 1944 году везут в Освенцим, но эшелон сворачивает в Австрию...

Книга посвящена светлой памяти матери Иштвана, сделавшей все, что было в ее силах, чтобы пребывание в лагере не искалечило психику ее сыновей.  Рассказ старшего брата о лагере Иштван потом дополняет свидетельствами узников других лагерей. Необычен круг людей, рассказы которых приведены в книге: все они - состоявшиеся ученые. И сам Харгиттаи - ученый с международной известностью, посвятивший науке всю свою жизнь. Поэтому Освенцим в его книге - неотменимое клеймо двадцатого века, но сердце автора открыто и другому символу века - структуре ДНК, вещества жизни. Можно напомнить в связи с этим слова Алексея Толстого: в десятилетие, когда горели города; когда сама земля содрогалась от криков удушаемых людей; когда упали с человека так любовно разукрашенные идеалистичские ризы, - в это чудовищное и титаническое десятилетие одинокими светочами горели удивительные умы ученых.

Сплав холодного личного гнева по поводу нацистских зверств с горячей любовью к физике, химии, математике отличают Харгиттаи. И он наделен проницательным взглядом на тех, кто отдает свои силы творчеству в этих областях, - книга наполнена десятками литературных зарисовок о встречах с учеными, в большинстве своем выходцах из Восточной и Центральной Европы. Эту книгу необходимо было перевести на русский язык!

Э.Федин.

Майнц, январь 2006 года.

 



     Суне Бергстрём


     Великие ученые нередко вырастают из детей, рано потерявших своих отцов. Такое обобщение волновало меня, потому что мой отец погиб, когда мне было 14 месяцев. Мне хотелось бы рассказать о нем, но сначала я расскажу о двух ученых, очень рано оставшихся без отцов.
     Я познакомился с Суне Бергстрёмом (г.р. 1916), одним из великих людей шведской науки, в 2000 году. Не слишком много дал мне этот разговор. Быть может, встреча произошла слишком поздно, но необходимо добавить, что все, кто знал его в течение десятилетий, подтверждают: особо разговорчивым он не был никогда. Он принял меня в своей резиденции на верхнем этаже дома, окруженного парком, одним из многих в Стокгольме. В этом парке, в этом элегантном, но скромном здании размещался Нобелевский фонд. Эта организация, несмотря на свое богатство и престиж, сохраняла умеренность и простоту. Бергстрём одно время возглавлял ее, теперь во главе фонда стоял один из его учеников. Нобелевским лауреатом Бергстрём стал в 1982 году за свои исследования простагландинов.


     Простагландины


     Простагландины – семейство химических веществ, ответственных за поддержание баланса связей между клетками нашего тела и за их охрану от внутренних и внешних стресс-факторов. Это название дал другой шведский Нобелевский лауреат, Ульф фон Ойлер, который в 1930-х обнаружил, что семенная жидкость человека и животных содержит вещества, влияющие на кровеносные сосуды и мускульные волокна. Простагландины называют также охранными гормонами. Гормоны образуются в очень малых количествах, обычно они служат переносчиками межклеточных коммуникаций. Теперь мы знаем, что почти любые клетки нашего тела способны вырабатывать простагландины. Перепроизводство простагландинов может стать опасным, вызывая воспаления. При таком перепроизводстве мы чувствуем боль и принимаем аспирин, поскольку именно он подавляет образование простагландинов. Ученые совсем недавно поняли эту специфичность аспирина, хотя он в течение очень многих лет до этого был одним из самых популярных лекарств.

     Свою Нобелевскую лекцию Бергстрём назвал "Из лаборатории – в клинику", а во время нашего разговора в 2000 году он сказал, что добавил бы к этому названию еще "и в деревню". Его очень интересовали проблемы использования научных открытий во благо людей. Поэтому он наибольшие усилия прилагал, решая для ВОЗ проблемы деторождения. Бергстрём возглавлял проект "Простагландины", который включал также вопросы, связанные с неудачными беременностями. Клинические испытания проводились во многих местах, особое внимание уделялось развивающимся странам. Было выяснено, что один из простагландинов, среди всех известных средств остановки послеродовых кровотечений, оказался сильнейшим. Ежегодно 600 000 женщин умирает от этих кровотечений, особенно много таких случаев в Индии. Долгое время никто не обращал внимания на эти трагедии. А вот авиакатастрофа в Индии, унесшая 20 жизней, вызвала большое потрясение; полеты самолетов этого типа были приостановлены на пять лет. Чтобы показать масштабы проблемы послеродовых кровотечений, напомним: число погибающих женщин соответствует авиакатастрофам, которые происходили бы ежедневно и ежечасно.

 

Суне Бергстрём



     Программа, посвященная воспроизводству населения, оказалась весьма успешной. Потом Бергстрём участвовал в программе ВОЗ, посвященной тропическим болезням, которая стала наиболее успешной из всех программ этой организации. Последняя химическая работа Бергстрёма была посвящена другому простогландину, очень эффективному, но нестабильному. Его приходилось хранить охлажденным, но в сельских местностях Индии холодильники – большая редкость. Изменив способ хранения этого раствора, удалось обеспечить его сохранность в течение многих лет при температуре плюс 40 по Цельсию. Теперь это лекарство распространяют в простеньком маленьком пластмассовом устройстве, содержащем этот раствор и одноразовый шприц. Укол позволяет либо прекратить кровотечение, либо, по крайней мере, приостановить его на несколько часов, чтобы успеть транспортировать женщину в больницу. Тяжкой проблемой оказалось распространение этих устройств по всем деревням Индии. Оно недорогое; его цену пришлось установить на таком уровне, чтобы покупатели из среднего класса частично компенсировали затраты по обеспечению бедняков.


     Безотцовщина


     Отец Суне Бергстрёма, математик, в возрасте 39 лет умер от испанки, эпидемия которой разразилась после WWI. Суне было три года, его мать, школьная учительница, осталась одна с тремя детьми.
     Бергстрём начал свои химические исследования под стимулирующим руководством проф. Эрика Йорпеса, интересы которого были сосредоточены на гепарине – средстве против сворачивания крови. И Бергстрём несколько лет помогал Йорпесу в этих исследованиях. Гепарин обеспечивал профессору денежную поддержку на оплату помощников; часть этих средств Йорпес потратил на то, чтобы отправить Бергстрёма на обучение в Лондон.
     Бергстрём сделал блестящую карьеру, поднявшись в Швеции на высший административный и научный уровень, определяющий научную политику. Он был ректором Института Каролинска, председателем Нобелевского фонда, Президентом Королевской Академии наук Швеции. Он был исключительно эффективным администратором, часто решавшим вопросы не на бюрократическом, а на персональном уровне, не боясь нарушать запреты и, так сказать, держа администрацию в своем кармане.

     84-летний Бергстрём вспоминал, что всю его жизнь предопределила ранняя утрата отца. Казалось бы, это ужасно – утверждать, что для того, чтобы стать великим ученым, полезно быть сиротой. Однако, не исключено, что неотвратимая необходимость преодолевать превратности судьбы помогает укрепить характер и настойчивость. Оставшемуся без отца ребенку в более раннем возрасте, чем другим детям, приходится привыкать принимать самостоятельные решения. Сиротство Бергстрёма могло помочь развитию его самодостаточности в стране, где более характерно не следовать за харизматическим лидером, а принимать коллективные решения.
     Дональд Крам (1919-2001), Нобелевский лауреат по химии, также потерял отца трех лет от роду. Это в детстве сильно стимулировало его. И всю жизнь он шел вперед, вдохновляясь придуманным на протяжении ряда лет образом отца. Этот образ был очень важной ролевой моделью.

     Крам решающим образом участвовал в создании химии комплексонов или, как он ее называл, "химии хозяина и гостя". <…>
     Крам-отец был в Канаде успешным адвокатом, который с семьей переехал в США, чтобы стать управляющим цитрусовой плантацией во Флориде. Дело не пошло. Семья направилась в Вермонт, где отец стал фермером. Он умер, оставив жену с четырьмя дочерьми и сыном Дональдом. Мать Крама была смелой женщиной, бунтарем в юности. Она познакомила своих детей с литературой и музыкой. Она заставила Дональда научиться читать, возбуждая его любопытство чтением начала книжек; что там дальше, ему приходилось узнавать самому. Она разменивала его способности по мелочам, поручая чередовать стрижку газона и чистку пепельниц с уроками музыки, едой и заботой о зубах. Десятилетиями Крам разыскивал образ отца и в книгах, и присматриваясь к учителям, а потом к товарищам по научной работе. Конечный результат возник в результате отбора того, что ему в людях нравилось, а также встреч с такими людьми, поведению которых подражать не следовало. Его первые занятия познакомили его с практической социологией, с этническими проблемами и с различиями между горожанами и сельскими жителями. Он уразумел различия между "уличным умником" и "умником школьным". Когда, ему, самому младшему отпрыску, исполнилось 16 лет, мать распустила семью. Крам стал самостоятельным.

     Его уличное образование помогло ему в отношениях с Саулом Винстайном (1912-1969), его главным соперником в Калифорнийском университете в Лос-Анжелесе. Винстайн умер задолго до того, как я заинтересовался биографиями великих ученых, но его имя то и дело возникало в ходе моих встреч с другими учеными. Хотя теперь его имя почти не известно молодым химикам, в своем поколении он был ведущей фигурой: он прославился своими точными вопросами на семинарах. Он проверял даже мировых лидеров своими вопросами, желая удостовериться, насколько докладчик понимает то, что он объявляет результатом собственных исследований. Крам многое почерпнул из постоянных подковырок Винстайна. Он считал Винстайна "ярким, энергичным, предприимчивым обладателем необычайно критического склада ума". Кроме того, он был "вызывающим, иногда грубоватым, но, в основном, замечательным коллегой". От Винстайна Крам мог кое-что позаимствовать для образа отца. Но наступил момент, когда Крам почувствовал, что их интенсивные и добрые, но несколько воинственные отношения, достигли насыщения. Хотя это был наиболее важный образовательный опыт в его жизни, но он стал приносить ощущение возрастающего дискомфорта. Крам настоятельно желал изменить характер их отношений. Он вспомнил, что побывал и в "уличных умниках". Это принесло спасение: он начал выдвигать Винстайна на соискание различных премий, и это помогло. Они сохранили добрые отношения в последние годы жизни Винстайна.

 

Саул Винстайн



     В молодости Крам научился встречать превратности судьбы и находить позитивный ответ на ее вызов, оставаясь самим собой, сохраняя суверенитет своей личности. Он верил, что его опыт поощряет креативность, которая отплачивает необходимостью сурового труда. Он обнаружил, что в конце ХХ века возникли условия, чересчур поощряющие самооправдание. Однажды Крам остался недоволен ходом работы своего студента. Когда этот студент в рождественские каникулы на две недели уехал, Крам решил его проучить. Он работал за его рабочим столом, записывая результаты в его рабочий журнал. Он очень продвинул тему этого студента. Он надеялся пристыдить ленивца и хорошим примером заставить его работать интенсивнее. Из этой затеи ничего не вышло.

     Я побывал у Крама в Дезерт Палм, Калифорния, в 1995 году. Я прилетел из Будапешта в Лос-Анжелес на конференцию, но на день раньше, чтобы осуществить этот визит – мой первый в Южную Калифорнию. Взяв машину напрокат, я несколько часов колесил по дорогам, несколько раз теряя ориентацию. Мы вполне могли бы встретиться с ним в Лос-Анжелесе, где у него тоже был дом, но, как он сказал мне позже, он захотел заставить меня преодолеть препятствия, чтобы проверить мою заинтересованность во встрече с ним. Когда запись была закончена, он сказал мне, что, получив мою просьбу об интервью, он пошел в библиотеку за справкой обо мне. Он также поинтересовался моим прошлым. Разговор зашел о наших ранних воспоминаниях, о том, как повлияла на нас безотцовщина, о различных препятствиях к получению образования. Я видел его еще раз, через четыре года, на конференции в Анахейме. Я был удивлен тем, что он запомнил детали нашего разговора, в особенности, когда он процитировал мое высказывание о том, что наш прошлый опыт стал частью нашей самости, включая наши вкусы, интересы и суждения о ценностях.


     С голыми руками на минном поле


     Когда я был маленьким, в моей комнате была лишь одна фотография - изображение моего отца. Он был убит в 1942 году. На стенах нашего дома было мало фотографий, по большей части там висели рисунки. Над кроватью моего отчима висел снимок его сына, убитого в 1944 году. Над кроватью моей матери был маленький снимок ее матери, моей бабушки в детстве. Другой маленький снимок над кроватью матери изображал меня в возрасте двух лет, а еще один – меня с братом незадолго до депортации. Два этих снимка излучали ощущение комфорта и безопасности, совершенно нереальное, ибо к этому времени наш отец был убит. Даже это кажущееся благополучие оказалось вскоре хрупким.
     Отец на фотографии одет в униформу. По крайней мере, мне так казалось. Это его последний снимок. Для меня он выглядел на нем бравым солдатом, хотя я знал, что он был убит скорее как зек в лагере, чем солдат на поле боя. Он выглядел подтянутым, спортивным, почти элегантным. Это был вдохновляющий снимок. Этот образ был всегда со мной – означая нечто большее, чем мое воображение о том, кем он был в действительности.

     Я был совсем взрослым, когда я решил увеличить этот снимок. Я хотел сделать его совсем большим, чтобы я мог ощутить его физическое присутствие. Моя фотолаборатория была крошечной, размеры отпечатка были ограничены. Я решил смонтировать изображение из увеличенных частей. Это соответствовало бы тому лоскутному представлению о нем, которое я составил себе из воспоминаний других людей. Когда я увеличил различные части снимка, я заметил, что "униформа" моего отца вовсе не являлась ни военной, ни какой-либо иной формой вообще. Она была составлена из разнородных предметов одежды, по большей части старых и потертых. То, чего нельзя было разглядеть на маленьком снимке, стало видимым после увеличения. Он не был элегантным солдатом. Он, скорее, выглядел зеком. Я сохранил увеличенные фрагменты изображения до сих пор, но я ни разу не сложил их вместе. Возможно, целостность маленького изображения для меня предпочтительнее, чем реальность увеличения. Недавно мой брат, который старше меня на семь с половиной лет, рассказал мне об униформе нашего отца:

     Отец сначала был призван в армию солдатом мотомехчастей. Тогда мало кто имел водительские права. Знаки на его форме показывали, что он служит в моторизованной части и что он классный специалист. Солдаты с высшим образованием имели привилегию носить военную форму почти офицерского покроя, сшитую за свой счет. Отец выглядел в ней элегантно, но он никогда не носил ее, потому что к тому времени, когда она была готова, антиеврейские законы лишили его права ходить в военной форме. Впрочем, он имел право носить пилотку. Ремень, видимый на снимке, – бойскаутский, хотя он никогда бойскаутом не был. Не имею понятия, военные на нем ботинки или это его собственные.

     Последние свои месяцы отец повел в частях принудтруда. Принудработники, в основном евреи, слегка разбавленные политзаключенными, использовались для разных нужд, от копания траншей до разминирования минных полей голыми руками. Мы ничего не знаем о подробностях службы отца, но существуют свидетельства о частях принудтруда, где "вестники смерти", венгерские гвардейцы и офицеры, в полной мере демонстрировали свое зверство.
     Были также примеры и гуманного поведения солдат и командиров. На стене кооперативного дома, в котором мы жили в Будапеште, в 1976 году была установлена мемориальная доска. Она напоминала о венгерском полковнике, начальнике лагеря принудрабочих, в котором он строго соблюдал законность и следил, чтобы его подчиненные соблюдали закон тоже. Даже негуманные законы того времени были лучше, чем поведение вестников смерти, лишенных надзора. Смелое поведение полковника Росицкого спасло многих зеков. После войны коммунистические инстанции третировали его как любого другого офицера бывшей венгерской армии. Он умер в забвении.
     Подразделению отца не повезло остаться на родине. Оно было отправлено на русский фронт в порядке поддержки усилий оси Берлин-Рим. Эта ось включала несколько сателлитных стран, таких как Болгария и Венгрия. Печальная ирония заключается в том, что отец погиб не на своей стороне фронта.


     Перемотка фильма


     Мы узнали от венгерского солдата, оказавшегося свидетелем смерти отца и посетившего нас после своего освобождения, что отец был ранен шрапнелью в бедро. Не получив медицинской помощи, он умер от потери крови. Миллион раз я представлял себе это. Как-то я узнал, что смерть от потери крови не сопровождается страшной болью, или это было с моей стороны лишь желаньем думать так? Я уверял себя, что смерть от потери крови напоминает наркотическое забытье, ей предшествует усталость и бесконечная слабость. Человек, уходя, быть может, испытывает даже приятные ощущения.

     Ужасными должны были быть первые мысли отца после ранения. Он знал, что не получит помощи, что он умрет от потери крови, оставив жену и двух детей. Пока кровь лилась, он, погружаясь все глубже в бессознательное состояние, быть может, мечтал, как бы видя фильм, в котором время обращено вспять. Он мог бы видеть моменты своей жизни. Он был успешным адвокатом, владевшим устойчивой практикой, которую разрушали все более дискриминационные антиеврейские законы. Он представлял крупные фирмы, но защищал также и бедных людей – бесплатно. В соавторстве он написал книгу о легальных аспектах недобросовестной конкуренции. Они с женой посещали изящные балы и играли в теннис на частном корте. У них было два сына; старшему нравилось сидеть возле его ног, когда отец был занят делами, сидя за столом в своем офисе. Он имел основания гордиться многими вещами. Он женился на прекрасной девушке, верной помощнице во всех его делах. Он гордился гордостью своих родителей за него – первого в их семье выпускника колледжа. Он гордился тем, что сам оплатил свое образование, зарабатывая уроками и случайными приработками во время каникул. Он вызывал у друзей и родственников зависть, смешанную с восхищением. Он помнил о своем отце, рабочем кирпичного завода, и о своей матери, которая вела дом, их маленький, переполненный дом, где он провел детство, будучи самым младшим из восьми детей, и где он развил свое стремление быть лучшим. Его последняя почти исчезающая мысль могла быть об этом стремлении быть лучшим.

     Мой отец погиб, когда еще сохранялось подобие порядка, при котором министр-лютеранин мог послать матери открытку с соболезнованием. В последующие месяцы бессчетное число других исчезло не только без траурных церемоний, но и без всякой вести для их семей. Когда я думаю об отце, я имею, по крайней мере, роскошь сознания, что он умер, похоронен и покоится в мире с 1942 года. Я приблизительно знаю место его захоронения, но не достоверно, поскольку это место считалось военной тайной, когда мать была извещена о его смерти. Когда я впервые приехал в Советский Союз, в 1961 году, война казалась таким далеким прошлым, что я не попытался поехать туда. Иностранцы не могли свободно перемещаться по СССР. Кстати, русские тоже, но я мог бы попытаться организовать такую поездку, если бы действительно захотел этого. Я ездил в другие места, куда и не собирался. Но шли годы, мое ощущение времени постепенно менялось. В 80-х я решил посетить могилу. Во время научной поездки я обратился с просьбой разрешить мне поехать туда, где она предположительно находилась, но советские чиновники не разрешили. Было бы рискованно ехать без разрешения, и я не поехал. Хотел ли я вообще? Не знаю. Я думаю о моем отце теперь чаще, чем раньше. Мне особенно больно, когда я вижу почести, воздаваемые павшим отцам, прославляемым в фильмах или газетах в качестве героев, и никогда не сопровождаемые упоминанием о моем отце. Я думаю о нем, когда гляжу на его единственную книгу о нечестной конкуренции, столь специальную, что я никогда ее не читал. Я думаю о нем, когда читаю о судьбе других жертв лагерей рабского труда. И я думаю о нем, когда гляжу на своих детей, которые становятся такими большими, какими он своих детей увидеть не смог никогда.

     Что в имени?


     Отца звали Доктор Йено Вильгельм. Я родился как Иштван Вильгельм. Вильгельм - обычное имя для немца, но редкая фамилия для еврея. Для евреев обычны фамилии вроде Кон, Грюн, Кляйн или Рабинович. Для меня Вильгельм звучит по-особому, я мог бы предположить, что где бы в Венгрии я ни встретил другого Вильгельма, он (или она) оказался бы моим родственником, но я ни разу не встретил никого. Позже я читал о легендарном Кароли Вильгельме, который был братом отца и героем сопротивления во время нацистской оккупации, но я слышал и о другом, который оказался трусом.

     Девичья фамилия матери Брюннер, а мой отчим имел фамилию Поляк. В детстве мы много говорили о том, чтобы "венгризировать" наши фамилии, но реально ни разу не предприняли ничего для этого. Я уже оканчивал школу, когда узнал, что мой брат сменил фамилию на Харгиттаи. Это хорошо звучит по-венгерски, а в Трансильвании есть гора с таким названием. Но для брата это был случайный выбор, фамилию он нашел в телефонной книге. Когда мне исполнилось 18, и я готовился покинуть дом, я решил взять фамилию брата. Брат добавил маленькое изменение, когда переехал в Израиль; он теперь Хар-Гиттаи, что хорошо звучит на иврите. В 1978 году, решив эмигрировать в Израиль, он в Лондоне пришел в консульство Израиля. Там из соображений безопасности не было приема, но когда он произнес свою фамилию Хар-гиттаи, ему сказали, что он сразу должен был назваться правильно. Так мой брат узнал, что его фамилия хорошо звучит и на иврите.

     Я печатаюсь под фамилией Харгиттаи. В моей семье теперь все Харгиттаи, хотя иногда, услышав свою фамилию, я испытываю некоторое замешательство: мне надо удостовериться, что речь идет обо мне.
     Мне понравилось бы, чтобы мои дети больше знали о своих корнях, хотя я не хочу принуждать их к этому. Я всегда удивляюсь, когда люди толкуют о том, насколько древними являются их фамилии. Наша семья тоже очень старая, но у нас нет записей об этом. Они исчезли в штормах истории, в преследованиях. Магди начала изображать фамильное древо, но не смогла слишком далеко проникнуть в прошлое, и в нем осталось много заметных пустот, заполнить которые не удастся никогда.

(продолжение следует)


   


    
         
___Реклама___