Биробиджан - Земля обетованная
(продолжение. Начало в №4 (40) и сл.)
* * *
С культурой в Еврейской автономной области происходили
сходные вещи: на гребне первой волны создавались национальные школы - в
начале 1933 года в Биробиджанском районе действовали 6 еврейских школ на
300 учеников, 5 корейских (520 учеников), 1 украинская (51 ученик), 2 "туземных",
в которых обучалось 47 гольдов. При этом до 1933 года в райцентре не было
построено ни одной школы; большинство учителей имели только семилетнее образование.
Зато учителями еврейского языка (идиш) школы были обеспечены вузами Украины
и Белоруссии на 100%, а учителями русского языка и литературы только на
40% - скорее всего, у русских было значительно меньше мотивов ехать в этот
дикий край.
Тем не менее, городская молодежь считала себя достаточно
просвещенной, чтобы организовывать культпоходы в деревню, собирать для нее
книги, обустраивать избы-читальни и сельские клубы. И если в 1928 году в
районе был один клуб, то к моменту образования автономной области их было
уже шесть. За этот же период количество киноустановок увеличилось с одной
до четырех, библиотек - с одной до десяти. Масштаб, конечно, нищенский,
но рост все-таки налицо. С осени 1930 года начала выходить тиражом 2 тыс.
экземпляров на двух языках районная, а затем областная газета "Биробиджанская
звезда" ("Биробиджанер Штерн"); половина тиража распространялась в районе,
а половина в СССР и за границей.
В 1934 году в пяти библиотеках области насчитывалось
30 тыс. книг, а в 1937 библиотек было 14 с общим книжным фондом свыше ста
десяти тысяч. Только областная библиотека, располагавшая 80 000 книг, обслуживала
ежегодно 3500 абонентов. К началу 1938 года в области насчитывалось 39 изб-читален,
45 клубов и красных уголков, 20 кружков худсамодеятельности. В 1936 году
открылась музыкальная школа, в 1937 балетная. Жизнь все-таки продолжалась.
В 1932 году в районе было открыто отделение "Дальгиза",
печатавшее свою продукцию на идише. Тогда же начали свою литературную деятельность
биробиджанские писатели Бузи Олевский, Арон Кушниров, Тевье Ген, Моисей
Гольдштейн. С 1931 года в Биробиджане жил и работал Эм. Казакевич, начинавший
бравурными стихами:
Перрон Биробиджанского вокзала!
Взошла твоя счастливая звезда.
Ни водокачки, ни большого зала
Тут не было,
Но были поезда.
Сердито отдуваясь, привозили
Они народ со всех концов России.
Вот едут Тунеядовка и Шпола,
Вот Витебск, Минск, Одесса и Лугин,
И на вокзале тяжко стонут шпалы,
Висят гудки,
Протяжны и туги.
Походив, даже и в председателях переселенческого
колхоза, Казакевич стал первым директором открывшегося в 1934 году еврейского
театра имени Кагановича.
Никак нельзя обойти прозаиков Бориса Миллера и
поэтессу Любовь Вассерман, ибо судьбы и тексты биробиджанских писателей
и поэтов привлекательны в качестве предметов особого исследования. Поскольку
родину создают не кочегары и не плотники, а поэты, ибо родина - это система
грез, интересно было бы изучить поподробнее, какими грезами биробиджанские
творцы были очарованы сами и пытались очаровывать других. И хотя больших
талантов, если не считать Казакевича, среди них открыть не удалось, их попытка
создать родину из ничего остается уникальной и поучительной. Судьбы же их
по-настоящему драматичны. Сталинский удар на них обрушился из-за того, что
они с предельной добросовестностью исполняли свое дело - воспевали новую
декретную родину. Но - воспевали как нечто отдельное, особенное, ибо никак
иначе ничего воспеть невозможно. Невозможно заразить кого-то своей любовью
к человеку, профессии, народу, области, постоянно приговаривая, что они
ничем не лучше других. Невозможно и оплакать свое отдельное горе, будучи
поставленным в необходимость постоянно оговариваться, что и у других горе
нисколько не меньше. А именно этого и требовала советская власть.
Она требовала романов и поэм в таком примерно духе:
наконец-то сбылась тысячелетняя мечта еврейского народа о собственном государстве
- хотя в дружной семье советских народов повсюду живется одинаково уютно.
Наконец-то мы можем писать на своем родном языке - хотя он, конечно, ничем
не лучше великого и могучего русского языка. Мы должны собрать все силы
- хотя без поддержки великого и могучего русского народа у нас все равно
ничего не получится. Наши парни сражаются, как истинные наследники Самсона,
- хотя, впрочем, Илья Муромец ничем ему не уступит. Горе наших матерей,
потерявших своих сынов, безмерно - хотя и не более безмерно, чем горе русских,
украинских, белорусских, узбекских, татарских и всех прочих матерей.
При всей смехотворности этого канона, поэтов и
писателей карали именно за отступления от него.
Нет, я не утопист, я вовсе не жду от власти неземного
совершенства, всякая власть обязана заботиться прежде всего о сохранении
общественного целого даже и в ущерб отдельным его частям, и вполне можно
понять, что в военные годы, требуя от самого сильного народа страны чудовищных
жертв, власть стремилась как можно больше льстить ему и как можно меньше
его раздражать (если только этого не требовали ее собственные интересы),
- с этой точки зрения объяснимо даже то, что массовые истребления евреев
во время войны советская пропаганда дипломатично именовала массовыми убийствами
"мирных советских граждан". Но если так может рассуждать политик, то поэт,
национальный поэт так чувствовать не может, поэзия рождается эмоциональным
порывом, а не дальновидным расчетом.
Все это, собственно, доказывает только то, что
попытка создать с нуля национальное государство меньшинства внутри национального
государства большинства была обречена на заведомое поражение. Причем обречена
не только тоталитарно-коллективистскими, но и либерально-индивидуалистическими
принципами.
Не понимая закономерности происходящего, склонная
искать частные, субъективные причины, зарубежная еврейская общественность,
несмотря на глухую цензуру, все же ухитрялась следить за биробиджанскими
делами. Одна польская еврейская газета утверждала (ее с разоблачительным
пафосом цитировал на областной партийной конференции 1940 года секретарь
обкома Чернобород): "С Биробиджаном советское правительство провалилось,
еврейского языка нет, переселение еврейского населения прекращено" - и приводил
опровержения просоветской зарубежной же печати.
Но, увы, это были опровержения людей либо завербованных,
либо обманутых. Реальная ситуация была примерно такова. В 1935-1936 учебном
году в области насчитывалось 92 еврейских класса - этим охватывалось практически
все еврейское население. В 1938-1939 учебном году в области работала 21
национальная школа, из которых в десяти преподавание велось исключительно
на идиш, а одиннадцать располагали параллельными русскими и еврейскими классами;
но через год действовало лишь 15 национальных школ, причем во всех были
параллельные русские классы.
Это было время, когда советская власть в полном
соответствии с правилами "real politics" снова решилась "сдать" евреев,
чтобы не сердить своего стратегического партнера Адольфа Алоизовича Гитлера,
чтобы отнять у него пропагандистские козыри, позволяющие отождествлять большевизм
с еврейством, а также чтобы осуществлять беспрепятственную мобилизацию русских
воодушевляющих фантомов, без поддержки которых было трудно рассчитывать
на победу над своим страшным союзником. И это было, надо с горечью признать,
так по-человечески… Мало кто способен поступать иначе, когда его собственная
жизнь стоит на карте. Хотя от мечты о том, чтобы люди сделались иными, -
от этой мечты, я думаю, все равно не надо отказываться: лишившись этого
фантома, мир сделается еще более ужасным.
Формально образование на еврейском языке не ликвидировалось,
но постоянно тем или иным способом затруднялось, так, чтобы желавшим его
получить требовались какие-то экстраординарные серьезные мотивы. Однако
именно мотивы быстро угасали - с такой очевидностью перекрывались социальные
перспективы для детей, желавших обучаться на родном языке. К 1940 году были
закрыты все высшие учебные заведения на еврейском языке в Киеве, Минске
и Москве. Не хватало учебников и - после 37 года - преподавателей. А такие
предметы, как химия, математика, вообще преподавались практически только
на русском - еврейское отделение Московского пединститута было закрыто в
1939 году. Аналогичная участь постигла и второй основной источник еврейских
педагогических кадров - еврейское отделение Одесского пединститута.
Унификация, неизбежно принимавшая облик русификации
(а чего еще, не эстонизации же!), отсекала виды на будущее внутри хоть сколько-нибудь
развитого еврейского мира, и еврейские папы и мамы, понимая, куда дует ветер,
сами начинали отдавать детей в русские классы, открывавшие нормальные перспективы.
Даже те, всегда немногие, идеалисты, которые готовы были обречь своих детей
на прокладывание тяжелого самостоятельного пути еврейского народа, оказывались
в столь незначительном меньшинстве, что партийное начальство могло с полным
основанием ссылаться на нехватку желающих для развития сколько-нибудь полноценного
образования на еврейском языке.
Но это еще были только цветочки…
* * *
Картина Биробиджана во время войны в основном сходна
с привычной картиной советского тыла: энтузиазм, непосильный труд, пожертвования,
недоедание на грани голодной смерти… При том, что в те годы громче всего
зазвучали призывы именно к русскому народу (Сталин осуществил открытую мобилизацию
русских грез, справедливо полагая, что в случае победы, которая без их поддержки
весьма сомнительна, он сумеет удержать их в узде), еврейский народ сделался
одним из тех немногих народов, чье имя было использовано в пропаганде, предназначенной
для западного слуха (внутри же страны постарались убрать хотя бы с глаз
долой эту красную тряпку, которую и без того постоянно совала населению
под нос гитлеровская пропаганда: вы воюете из-за евреев, вы защищаете евреев…
Лучше уж и впрямь массовые убийства евреев обтекаемо называть убийствами
"мирных советских граждан"). В мае 1942 года в Москве состоялся митинг,
послуживший прелюдией к образованию Еврейского антифашистского комитета
(ЕАК). Известные в Союзе и даже в мире советские евреи обратились к евреям
всей планеты с призывом приобрести для Красной армии 1000 танков и 500 самолетов:
"От тех, кто сражается сегодня с гитлеровскими ордами, зависит будущее всего
мира и, в частности, еврейского народа". В ответ еврейскому антифашистскому
комитету в город Куйбышев была направлена из ЕАО телеграмма о сборе денег
в количестве 7 700 500 рублей, в том числе на строительство танков и самолетов
489 700 рублей, и теплых вещей для фронта на сумму 65 523 рубля.
В 1944 году на фоне общего горя и нужды руководство
области решило отметить десятилетие со дня образования ЕАО и в благодарственном
обращении к Сталину среди стандартной патетики была использована пара специфически
еврейских образов: Самсон, пожертвовавший собой ради уничтожения врага,
"львиное сердце Маккавеев"… И это через несколько лет припомнили первому
секретарю обкома Александру Наумовичу Бахмутскому в качестве проявления
еврейского буржуазного национализма.
Всего же во время войны погибло свыше 7 тысяч жителей
ЕАО, а по последним данным, даже свыше 8 (действительно сопоставимо с 37-м
годом); среди погибших было 884 еврея, 3218 русских и 1020 украинцев. Желающие
могут посчитать, соответствовало ли это процентной норме. Но что интересно:
сохранился отчет военкома, в котором он докладывал, что от мобилизации никто
не уклоняется.
Тем не менее, антисемитский фантом выглядит совершенно
иным. Анекдот: в Биробиджане установлен памятник неизвестному солдату Мойше
Рабиновичу. "Почему же "неизвестному", ведь есть имя и фамилия?" - "Да,
но неизвестно, был ли он солдатом". Впрочем, в детстве я слышал еще более
дружелюбный анекдот - в военкомате новобранцам задают вопрос: "Вы как собираетесь
воевать?" Иван: "Я буду сражаться за двоих". Абрам: "А за меня Иван будет
сражаться".
* * *
Новый секретарь обкома ЕАО А.Н. Бахмутский, взрослевший
уже при советской власти (1911 г.р.), похоже, сочетал искреннюю преданность
делу Ленина-Сталина с наивностью, заставлявшей его верить, будто Сталин
может допустить какое-то не совсем фиктивное единение еврейского народа
вокруг каких бы то ни было, пускай и сверхсоветских, но все-таки в какой-то
степени еврейских ценностей. Вместе с председателем облисполкома М.Н. Зильберштейном
Бахмутский задумал повысить статус Еврейской автономной области до уровня
автономной республики. В ответ на их письмо Совнарком РСФСР в январе 1946
года издал постановление в экономическом отношении совершенно не обнадеживающее,
зато содержащее важный символический жест: направить в ЕАО 50 учителей и
20 врачей непременно еврейского происхождения. Было также снова разрешено
издавать десятитысячным тиражом газету "Биробиджанер Штерн", за годы войны
свернувшуюся до одной странички внутри русскоязычной газеты.
Однако в апреле того же 46 года Бахмутский через
отца ЕАО М.И. Калинина узнал, что Сталин в его просьбе решительно отказал.
Но Бахмутский, возможно благодаря все той же наивности, был смелым человеком:
он решил использовать личное знакомство с Молотовым, Кагановичем, Маленковым,
а также с председателем Еврейского антифашистского комитета Михоэлсом, навлекая
этим смертельную опасность и на себя, и на него: Сталин, повторяю, убивал
даже за одни только грезы о самой призрачной независимости.
Бахмутский же осмелился не только через местную
печать, но и через газету Еврейского антифашистского комитета "Эйникайт"
("Единение"), читавшуюся десятками тысяч евреев не только в Советском Союзе,
но и за рубежом, систематически пропагандировать ЕАО как своеобразный центр
не только еврейской экономической деятельности и культуры, но и как центр
еврейской государственности.
Хозяйственная деятельность в ЕАО и после войны
являлась чисто советским коктейлем успехов и провалов, только с нараставшей
долей последних. Мысль о том, что неплохо бы повторить довоенный опыт, приманив
в область хоть какую-то поддержку американского еврейства, в экономическом
отношении для руководства области была столь же естественной, сколь опасной
в отношении политическом: связь с Западом, низкопоклонство перед Западом!..
Связь с Западом - к тому же с Америкой! - действительно существовала: еще
в 1935 году, после прихода Гитлера к власти был создан Американо-Биробиджанский
комитет "Амбиджан", намеревавшийся добиться у советского правительства разрешения
на устройство в Биробиджане некоего убежища для евреев Восточной и Центральной
Европы, над которыми нависла - мало кто догадывался даже, насколько ужасная
опасность. Помощь американских евреев при этом гарантировалась. Советское
правительство, по крайней мере на словах, пошло навстречу, но сионистски
настроенная часть американского еврейства постаралась расстроить этот договор.
Забытый богом уголок среди тайги и болот, под боком у Японии и под рукой
у Сталина, и впрямь казался не самым уютным местом на земле - если не знать
о подступающих рвах и газовых камерах. Тридцать седьмой год несомненно весьма
сурово прокатился бы по этим западным гостям, однако в живых среди них осталось
бы все-таки гораздо, гораздо больше. Но дальновидность не свойственна человеку,
если даже он еврей…
В 1936 году "Амбиджан" все-таки переселил в ЕАО
около ста еврейских семей, но в 1937 году советская сторона предложила приостановить
иммиграцию до выяснения международной обстановки. Обстановка прояснилась
только 22 июня 1941 года - "Амбиджан" начал оказывать Советскому Союзу систематическую
помощь настолько заметную, что даже заслужил благодарственную телеграмму
маршала Жукова. А между Биробиджаном и "Амбиджаном" постепенно развилась
такая нежная страсть, что председатель облисполкома М.Н. Зильберштейн, забыв,
что у советских собственная гордость, начал посылать "Амбиджану", словно
в Госплан, заявки на ткани, продукты, токарные, фрезерные, строгальные,
сверлильные станки, слесарные и столярные инструменты, электропровод, электролампы,
музыкальные инструменты, котлы, паровые турбины, электрогенераторы… Впоследствии
это называлось унизительными подачками американских евреев. Но главная неловкость
возникла из-за еврейских детей-сирот, которых Биробиджан не был готов принять
в таком количестве, на какое рассчитывал "Амбиджан".
Впрочем, и без сирот этот союз не мог кончиться
добром, - главное, американские благотворители запросто говорили и писали
о Еврейской автономной области как о будущей республике, а Сталин такой
самодеятельности очень не любил. В 1948 году началась борьба с "безродными
космополитами", что еще более ослабило желание среднего еврея оставаться
евреем - практически во всех смешанных семьях детей стали записывать в более
безопасную национальность; процент "формальных" евреев в ЕАО неуклонно снижался.
* * *
Об уничтожении Еврейского антифашистского комитета
(ЕАК) написано довольно; поэтому здесь достаточно сказать: разумеется, никакой
шпионской деятельностью "еврейские антифашисты" не занимались, но что касается
несанкционированных грез, то таки да, грезили. Вступались за отдельных евреев,
вообразили себя представителями несуществующего народа… Который, возможно,
раздражал Сталина еще и тем, что отказывался вести себя в соответствии с
его теориями - труп отказывался разлагаться. Кстати, и новая власть, после
смерти отца народов отменившая расстрельный приговор, все-таки посмертно
попеняла еаковцам за их бестактное поведение - за попытки "некоторых из
осужденных" присваивать себе несвойственные им функции: вмешиваться в решение
вопросов о трудоустройстве лиц еврейской национальности, возбуждать ходатайства
об освобождении заключенных евреев из лагерей. И вообще - мелькали.
ЕАК и в самом деле находился в фокусе международного
внимания. Но кому в столицах было дело до того, какими демагогическими зверствами
отозвалась эта кампания в Еврейской автономной области! Мощным катализатором
послужило и осложнение отношений с государством Израиль, примерно в это
же время воссозданным на канонической Земле обетованной и отказавшимся служить
советским плацдармом на Ближнем Востоке. Энтузиазм, с которым советские
евреи восприняли его героическое рождение, не мог не усилить в советских
вождях не лишенное оснований чувство: сколько еврея ни корми…
Все, что связывалось со словом "еврейский", "еврейское",
в Еврейской автономной области теперь именовалось буржуазным национализмом,
- как, впрочем, и во всей стране. Однако особенностью ЕАО было, пожалуй,
обвинение А.Н. Бахмутского в попытках создать в Еврейской автономной области
еврейскую элиту. Что он, судя по всему, действительно пытался сделать. Тогда
как подбор кадров по национальному признаку и в самом деле был нарушением
не только сталинской конституции, но и вообще либеральных принципов, запрещающих
принимать во внимание национальность граждан. Ну, а что без такого подбора,
без создания дополнительных стимулов евреям оставаться и становиться именно
евреями, а не просто "советскими людьми", область и не могла сделаться еврейской
- так и не нужно. Довольствуйтесь названием. А потому и экспозиции по еврейской
истории из краеведческого музея должны быть изъяты.
После показательных изобличений и тщетных покаяний
("Я кроме семилетки и ФЗУ, по существу, никакого образования не имею") в
театре имени Кагановича А.Н. Бухмутский был исключен из партии. Напрасно
он, глотая слезы, повторял: "Мне всего тридцать восемь лет. Поверьте мне.
Только не исключайте". Первые слова нового, присланного из Москвы первого
секретаря обкома П.В. Симонова, обращенные к ожидавшему его шоферу (кстати,
еврею), были таковы: "Ну так что, расхулиганились здесь еврейчики? Ну ничего,
мы порядок наведем".
Новое истребление начавшей было формироваться государственной,
хозяйственной и культурной элиты Еврейской автономной области, в отличие
от 37 года, планомерно осуществлялось теперь уже по национальному признаку.
Во всех обвинениях ключевые слова были одни и те же "буржуазный", "националистический",
"сионистский", "космополитический", "проамериканский". В центре города жгли
тысячи книг на еврейском языке - это были книги репрессированных писателей,
а заодно и просто "устаревшие по содержанию" и "излишние". А сами биробиджанские
писатели…
Борис Миллер (Бер Срульевич Мейлер), 1913 года
рождения, образование высшее, писатель, был обвинен в том, что в его патриотической
пьесе "Он из Биробиджана" земляки, встретившись на фронте, поднимают тост
сначала за Биробиджан и только потом за товарища Сталина, - в итоге десять
лет, правда, с правом переписки. И то сказать: в газете "Биробиджанер штерн"
Б. Миллер опубликовал список евреев - Героев Советского Союза. Не могу устоять
перед соблазном процитировать протокол его допроса.
Следователь: Почему список озаглавлен "Честь
и слава еврейскому народу"? Вам разве неизвестно, что это определение -
"еврейский народ" противоречит национальной политике партии и правительства?
Миллер: Термин этот, хоть он и противоречит
марксистско-ленинскому определению нации и народности, систематически употребляется
в еврейской печати.
Следователь: Вы сознательно опубликовали
этот список?
Миллер: Сознательно. Я вообще не представляю,
как можно что-то делать несознательно.
Хорош…
Любовь Шамовна Вассерман, родившаяся в Польше,
приехавшая в Красный Сион из просто Сиона, имела неосторожность сочинить
стихотворение, в котором были такие строки:
Биробиджан - мой дом,
И песнь моя о нем.
Люблю свою страну - Биробиджан.
Следователь: Признаете, что оно националистическое?
Вассерман: Да, потому что в нем допущено
такое националистическое выражение: "Люблю свою страну - Биробиджан".
Следователь: Значит, признаете, что вполне
сознательно проповедовали национализм?
Вассерман: Нет, не признаю. Потому что стихотворение
мною опубликовано не было, и никто его не читал. Когда я написала это стихотворение,
я поняла, что оно националистическое.
В итоге те же десять лет, отштемпелеванные тем
же 31-м мая 1950 года. А в 1952 году, в день Советской армии А.Н. Бахмутский
был приговорен к расстрелу, замененному после его клятвенного письма Сталину
двадцатипятилетним заключением. Бахмутский вышел на свободу в 1956 году
за месяц до XX съезда сорокашестилетним, но уже безнадежно больным человеком.
И век свой доживал в полной безвестности.
Любопытно, кстати, что синагога, вызывавшая особый
патриотический гнев ("Для синагоги нашли помещение, а для ДОСААФа не можете!"),
была закрыта уже после смерти Сталина, в ноябре 1953 года.
* * *
Антисемитизм пировал в еврейском "национальном
государстве" еще более пышно и разгульно, чем в остальном Союзе.
Еврейское переселение практически прекратилось.
Условия, которые теперь предоставлялись переселенцам, могли бы соблазнить
разве что каких-то еврейских энтузиастов - однако для энтузиазма было меньше
всего оснований. Зато хоть как-то обеспечивались жильем "спецпереселенцы",
среди которых было немало реальных пособников Гитлера, помогавших ему осуществлять
окончательное решение еврейского вопроса в Западной Украине, Белоруссии
и Молдавии.
С колхозников в ЕАО сдирали последнее, - как, впрочем,
и везде: нормализация была осуществлена на все сто. Вплоть до того, что,
как и повсюду, планы по сельскому хозяйству, при всей их убогости, почти
никогда не выполнялись. Средний надой на одну корову составлял 933 литра
при плане 1500. На трудодни давали буквально по нескольку пригоршней пшеницы;
денег почти не платили, да на них нечего было и купить, поэтому, кто мог,
бежали из колхозов, кому куда удавалось. Со второй половины 1949 по 1955
год в ЕАО не было построено ни одного промышленного предприятия, ни одного
клуба, библиотеки, школы, детского сада. Существовавшая промышленность пребывала
в упадке и, похоже, мода месяцами не выплачивать зарплату началась уже тогда.
О национальном же достоинстве могли помнить только
безумцы.
* * *
В Большой советской энциклопедии, куда, как известно,
попадают лишь самые выверенные знания, в 1952 году черным по белому было
пропечатано: евреи не составляют нации.
Еврейской нации не было, а еврейская область все-таки
была, напоминая известный анекдот про Вовочку: как же так, ж… есть, а слова
нет?
Знаменитое дело врачей отозвалось в Еврейской автономной
области больше остервенелой риторикой и бредовыми слухами, чем реальными
репрессиями, поскольку всех, "кого надо", уже переувольняли и пересажали.
А избавляться в массовом порядке от врачей, которых и без того не хватало,
только из-за их еврейских фамилий, - до этого антисемитское беснование дойти
не успело или не решилось. Зато с новой силой обрушивались на государство
Израиль.
Готовилась ли массовая высылка евреев за Урал -
достоверных доказательств нет, но слухи такие ходили. И в них очень даже
верили. А коллективные фантомы…. Однако снова явилась "та старушка".
* * *
После смерти Сталина политика партии по отношению
к евреям пользовалась в основном методом замалчивания: вы сидите тихо -
и мы вас трогать не будем, только не лезьте в государственную элиту; вы
делайте вид, будто вы такие же, как все, и мы будем делать вид, что вы такие
же, как все. Только неприличного слова "еврей" в печати употреблять не станем.
(И вам же будет лучше.)
Без специальных поисков о Еврейской автономной
области было практически невозможно найти какие-то печатные упоминания,
разве что изредка вздрогнешь, наткнувшись на карте на слово "Еврейская".
Биробиджан в конечном итоге не сделался ни огромным гетто, как опасался
Илья Эренбург, ни какой-то особенной фабрикой ассимиляции, как с горечью
констатировал Борис Миллер. Это была область как область, с 1967 года Еврейская
ордена Ленина. Правда, с 1970 года с евреем во главе. Евреев там осело все-таки
погуще среднего (около 9% населения Биробиджана и около 0.7% всех советских
евреев), но в номенклатуре их почти не было. И в коллективных грезах русского
народа они тоже не присутствовали. И в грезах еврейского народа, я думаю,
тоже, а дух народа - это и есть его коллективные грезы. Даже в тех сферах
народного духа, где обретаются анекдоты, мне попался только один третьесортный
экземплярчик. Брежнев летит в Биробиджан, а самолет из-за сложных метеоусловий
садится в Китае. Брежнев выходит, всматривается в публику и спрашивает:
"Ну что, жиды, прищурились?"
Биробиджан выпал и из еврейской, и из русской истории,
- время от времени, правда, всплывая, когда требовалось поубедительнее заклеймить
международный сионизм. Не поленитесь прочесть это прелестное коллективное
письмо, опубликованное в "Советской России" 26 февраля 1970 года.
* * *
Наша Родина - Советский Союз
Далек от нашей Еврейской автономной области Израиль.
Но и отсюда, из Биробиджана, хорошо видны нам зарева пожарищ над арабскими
городами, слышны взрывы бомб, стоны умирающих женщин, стариков и детей.
Каждый день газеты, радио, телевидение приносят
тревожные вести. На Ближнем Востоке израильские агрессоры раздувают пламя
войны, вызывающей гнев и возмущение всех народов мира. Вместе со всеми честными
людьми земли мы осуждаем безрассудный авантюризм правителей Израиля, выражаем
свой гневный и решительный протест против агрессивных замыслов Тель-Авива,
против жестоких и бессмысленных бомбардировок мирных городов. Десятки рабочих
убиты, ранены, сожжены напалмом и бомбами, которые воздушные пираты Моше
Даяна сбросили на металлургический комбинат в Абу-Заабале, близ Каира.
Подобными кровавыми преступлениями израильские
агрессоры стремятся запугать миролюбивые народы арабских стран, сорвать
выполнение решения Совета Безопасности ООН от 22 ноября 1967 года, сделать
невозможным мирное урегулирование ближневосточного конфликта. Но кому же
не ясно, что эти бредовые расчеты обречены на провал, потому что все прогрессивные
силы планеты на стороне арабских народов в их справедливой борьбе. Мы требуем
положить конец преступным действиям израильских агрессоров!
Вместе с тем мы не можем пройти мимо провокационной
пропагандистской кампании, развернутой израильскими правителями и международными
сионистскими организациями, и решительно выступаем против их попыток экспортировать
еврейский буржуазный национализм в другие страны.
Помнится, некоторое время назад в израильском кнессете
премьер Голда Меир обратилась к советским евреям с призывом "возвращаться
на свою родину". Прочитали мы об этом - и только посмеялись. Что у нас с
вами общего, господа из Тель-Авива, на что вы рассчитываете? Поколебать
наши убеждения труднее, чем рассечь море посохом. Даже те из нас, кому сейчас
уже полвека, родились при Советской власти. Это она дала нам образование,
крышу над головой, любимую работу. Она, Советская власть, дала нам большее
- мы стали людьми среди людей. Советский Союз - это страна, где мы родились
и растим наших детей. Это наша настоящая и единственная Родина, и другой
нам не надо.
Мы счастливо живем и трудимся в братской семье
пятнадцати социалистических республик. Наша область молода по годам, хотя
значительно старше государства Израиль. Трудящиеся ее городов, рабочих поселков
и сел вносят свой достойный вклад в развитие многонационального Советского
государства. Благодаря их труду, стараниям и заслугам область удостоена
высокой награды Родины - ордена Ленина.
На весь Советский Союз известны наши заводы "Дальсельмаш",
силовых трансформаторов, комбинат "Хинганолово" и другие. Их продукция,
а также трикотаж, обувь, швейные изделия идут далеко за пределы области,
в братские республики. Самоходные комбайны-красавцы экспортируются во многие
зарубежные страны. Добрая слава идет о колхозе "Заветы Ильича", награжденном
Памятным знаменем ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета СССР, Совета Министров
СССР и ВЦСПС. Здесь, как и в других колхозах и совхозах области, евреи-земледельцы
обрели свое настоящее счастье. Возьмем, хотя бы одного из авторов этого
письма. Он - председатель колхоза "Заветы Ильича", полный кавалер орденов
Славы, Герой Социалистического Труда. Колхоз, руководимый им, получает миллионные
доходы. Куда идут эти миллионы? На покупку новых машин, строительство Домов
культуры, школ, детских яслей, на высокую оплату труда членов сельхозартели.
Читая ваши призывы, мадам Меир, о переселении в
Израиль, нам видится, как хитро вы распределяете обязанности между евреями.
Американские миллионеры дают деньги на агрессивную войну, а нам, советским
людям, вы готовите роль пушечного мяса.
Что ж, мы, советские люди, умеем держать в руках
оружие и пользоваться им. Но мы знаем, где наша позиция, наш передний край.
Более семи тысяч жителей нашей области награждены медалями "За победу над
Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов". Область дала стране
десять Героев Советского Союза, три полных кавалера ордена Славы. У многих
солдат есть медали "За освобождение Варшавы", "За освобождение Праги" и
других городов. Эти люди видели печи Освенцима и других фашистских лагерей
смерти, когда шли на Запад, освобождая обреченных на гибель людей разных
наций. Вам ли не знать, что в таких печах фашисты сожгли сотни тысяч евреев.
Как же в таком случае совместить то, что представители еврейского государства
Израиль заигрывают сегодня с гитлеровскими последышами, якшаются с западногерманскими
реваншистами, с рук которых никакое время не сможет никогда смыть кровь
евреев, русских, поляков, чехов и других народов.
На центральной улице Биробиджана - улице Ленина
- расположена библиотека, названная в честь Шолом-Алейхема. Рядом с ней
проходит и улица его имени. Она упирается в большой рабочий поселок имени
Иосифа Бумагина, где возвышается памятник герою. Еврей, лейтенант Иосиф
Бумагин, в прошлом рабочий Биробиджанского завода (ныне всемирно известного
"Дальсельмаша"), в годы войны в боях за польский город Вроцлав повторил
подвиг Александра Матросова и был посмертно удостоен высокого звания Героя
Советского Союза.
Не о таких ли сыновьях своего народа мечтал великий
писатель Шолом-Алейхем, не их ли гениально предвосхищал, рисуя образы революционеров?
Памятник и рабочий поселок - это символ мира и верности Родине, за которую
отдал жизнь Бумагин и о которой тосковал перед смертью Шолом-Алейхем. Правнуки
его литературных героев трудятся рука об руку и плечом к плечу со всеми
народами нашей страны, как равные среди равных.
Мы вовсе не собираемся жить в ваших "местах обетованных",
скомпрометированных такими, как вы, Голда Меир, как Моше Даян, и всей вашей
компанией, пользующейся покровительством со стороны империализма США - этого
центра международной реакции и милитаризма. Напрасны ваши фарисейские потуги,
ваша лживая тревога "за судьбу евреев в Советском Союзе".
Один из подписавших это письмо - рабочий завода
силовых трансформаторов - в свое время хлебнул капиталистического "рая"
в Аргентине. Кто спас от нищеты и голода его семью? Не сионизм, а Советская
власть. Она же, наша родная Советская власть, дала евреям возможность учиться,
жить, работать, пользоваться всеми правами советского человека. Подчеркиваем
это еще раз. Мы гордимся своей великой единственной для нас Родиной - Союзом
Советских Социалистических Республик. Именно в нашей стране осуществились
идеалы великого Ленина - идеалы интернационализма и дружбы между народами.
В 1905 году в первомайской листовке он писал: "Еврей и христианин, армянин
и татарин, поляк и русский, финляндец и швед, латыш и немец - все, все идут
вместе под одним общим знаменем социализма. Все рабочие - братья, и в их
крепком союзе единственная порука за благо и счастье всего трудящегося и
угнетенного человечества".
Пусть же с берегов Биры и Биджана, двух рек, давших
имя центру Еврейской автономной области, до берегов Иордана дойдет гневный
голос тружеников нашей области, возмущенных кровавыми делами полчищ Даяна
на оккупированных арабских территориях. Пусть же с берегов Амура до берегов
Иордана в ответ на провокационные домогания лицемерных деятелей Израиля
донесется наше мощное "нет!".
Клавдия Бумагина,
учительница, дочь Героя Советского
Союза И.Р. Бумагина; Илья Блехерман, слесарь-жестянщик
завода силовых трансформаторов, мастер "золотые
руки"; Вера
Глейзер, директор школы-интерната, заслуженный
учитель
школы РСФСР, кавалер ордена Ленина; Давид Глейзер,
бригадир треста "Биробиджанцелинстрой"; Исай Голод,
член
КПСС с 1921 года, участник гражданской войны; Савелий
Гринберг, бригадир слесарей треста "Биробиджанстрой",
кавалер ордена Ленина; Циля Дворкина, директор
педагогического училища, заслуженный учитель школы
РСФСР; Марк Кауфман, главный инженер завода силовых
трансформаторов; Наум Корчминский, редактор газеты
"Биробиджанер штерн" Борис Миллер, писатель, член
редколлегии журнала "Советиш Геймланд"; Абрам
Мордухович, кавалер четырех орденов Советского
Союза,
почетный гражданин города Кладно; Владимир Пеллер,
председатель колхоза "Заветы Ильича", Герой
Социалистического Труда, полный кавалер ордена
Славы;
Валерий Панман, заместитель редактора газеты
"Биробиджанская звезда", председатель областного
литературного объединения; Эсфирь Соколовская,
врач
областной больницы; Фаня Файман, овощевод колхоза
"Заветы
Ильича", член Комитета советских женщин; Рафаил
Херсонский,
токарь завода "Дальсельмаш", депутат Верховного
Совета
СССР; Мира Шеменко, режиссер Биробиджанского народного
театра.
"Советская Россия" 26 февраля 1970 г.
* * *
Напрасно старались.
С наступлением для истинно русских патриотов свободы
слова выяснилось, что все равно никто не забыт и ничто не забыто. На сайте
Агентства Русской Информации можно прочесть, например, такой диалог.
- Почему-то многие считают, что это гениальная
сталинская политика - создание Еврейской автономной области в Биробиджане.
А это, на мой взгляд, тоже совершенно неадекватный подход. С какой стати
какой-то человек своим субъективным решением решил отдать часть русской
земли кому бы то ни было. Мы, в общем-то, понимаем, что он создал Еврейскую
автономную область в пику Израилю для того, чтобы часть евреев переселить
туда. Но тем не менее это не должно нас, русских, вводить в заблуждение.
- Утверждать, что Сталин был русским националистом,
как это пытаются некоторые деятели от компартии, можно только в горячечном
бреду. Коба просто разыгрывал русскую карту. Сначала он опирался на русский
национализм, чтобы наказать Гитлера, потом делал жесты в нашу сторону, пытаясь
бороться с евреями в руководстве страной. Но даже высылка картавой диаспоры
в Биробиджан была пронизана ложью - действительно, это русская земля, с
какого такого дела мы будем дарить кому-то такой кусок суши?
Так что свободной земли, как и предрекал Жаботинский,
нет и на самом дальнем востоке. Не отсидитесь!
* * *
Уроки? Пожалуйста.
Урок первый: создание национального государства
"малого народа" внутри государства "большого народа" - дело заведомо невыполнимое.
Урок второй: в критических ситуациях даже нейтральная
власть не станет из-за "малого народа" всерьез ссориться с "большим".
Урок третий: чем в более отчетливую и обособленную
социальную группу выделяется "малый народ", тем более удобной мишенью он
становится.
Sapienti sat. Умные поймут. Жаль только, что они
и среди любого национального меньшинства составляют тоже меньшинство.
Но все же конец мой еще не конец?..
Сегодня упоминания о Биробиджане встречаются хотя
и тоже редко, но все-таки гораздо чаще прежнего. То промелькнет по телевизору,
что там открылась новая синагога, то попадется на глаза еще более оптимистическое
сообщение, что биробиджанское акционерное общество "Тайга-Восток" начало
выпуск еще трех видов водки с национальным ароматом, или, если хотите, душком,
- "Еврейское счастье", "Бедный еврей" и "Рабинович", присоединившихся к
уже завоевавшим сердца потребителей русским национальным напиткам "Шабатная",
"Хасидская", "Фрейлахс" и "Еврейские штучки": это обнадеживающий пример
не ассимиляции еврейства, но зарождения новой, синтетической культуры, взявшей
лучшее у обоих народов.
И тем не менее… Сохранится ли Биробиджан в еврейской
истории? Иными словами, накоплен ли им сколько-нибудь заметный поэтический
потенциал, ибо все непоэтическое обречено кануть в писаную историю. Чаще
всего история Биробиджана воспринимается как история обманов и расправ,
и этого добра в ней и впрямь более чем достаточно. И все же… Обманутый романтический
порыв, обманутая бескорыстная любовь - это вечная поэтическая тема, - не
хватает только своего Шекспира. Или пускай уж Ростана.
А способен ли Биробиджан сыграть какую-то реальную
роль в жизни хотя бы только русского еврейства? Весьма сомнительно. Все,
конечно, зависит от количества и качества живущих там романтиков, но едва
ли им удастся увлечь своими грезами кого-то из тех, кто там не родился.
Да что говорить о судьбе Биробиджана, когда остается
более чем туманным и будущее остатков российского еврейства, насчитывающего
даже неизвестно сколько тысяч душ, ибо границы этого множества до крайности
размыты; едва ли не бoльшая его часть по внешним, сталинским признакам
(язык, территория, общая экономическая система) относится к русскому народу,
а по внутренним, главным (преданность грезам) образует какую-то новую смесь,
смесь не генотипов (это дело десятое), но - фантомов.
Так ведь сближение наций и происходит только через
слияние грез, через возникновение общей грезы, способной чаровать и тех,
и других. Так вот, русские и еврейские грезы - сливаются ли они во что-нибудь
гармоничное или продолжают вести в наших душах непримиримую борьбу? Мне
представляется очень интересной и, возможно, даже открывающей путь к слиянию
фантомов идея известного петербургского этнолога Натальи Васильевны Юхневой:
российское еврейство сложилось в новую историческую общность, новый субэтнос
русского народа, именуемый "русские евреи".
И чтобы осознать себя таковым, русским евреям не
хватает только специального самоназвания. Если же на вопрос о национальном
самоощущении допустить не два ответа, "русский" и "еврей", как это обычно
делается, а добавить промежуточную рубрику "русский еврей", то количество
тех, кому именно этот ответ приходится по душе, оказывается весьма значительным.
Я, правда, возражал Наталье Васильевне, что для
сохранения субэтноса недостаточно одного лишь названия, необходима еще и
какая-то "субгреза" грезы общенациональной, вера в какую-то свою особую
миссию в рядах "большого народа". Нации, культурно доминирующие в собственном
государстве, обладают таким количеством социальных институтов, почти автоматически
внушающих индивиду стандартную национальную идентичность, что - в нормальных
условиях, при отсутствии сильных конкурирующих фантомов - они могут специально
об этом не заботиться (до поры до времени). Но субэтнос от растворения может
уберечь лишь какая-то система изолирующих, обособляющих иллюзий. Не настолько
сильных, чтобы вовсе оторвать субэтнос от "большого народа", но и не настолько
слабых, чтобы позволить ему раствориться.
Чтобы не раствориться в окружающей среде, необходимо
ощущать себя в чем-то выше ее; чтобы подчинить ее грезе свою, нужно ощущать
внешнюю супергрезу в чем-то более высокой. Эти требования, на первый взгляд,
кажутся просто несовместимыми. И тем не менее, скажем, российскому казачеству
это прекрасно удавалось. По отношению к рядовой массе - чувство избранности,
по отношению к престолу и отечеству - преданность. С поправкой на бoльшую
демократичность (избранность для меня означает не повышенные права, а повышенную
ответственность, не презрение к другим, а требовательность к себе) сходную
миссию можно предложить и русскому еврейству - сделаться чем-то вроде духовного
казачества: хранить русскую культуру с такой же верностью, с какой казачество
охраняло российскую территорию, - в этом случае даже та оборонительная позиция,
которую так часто принимают за пресловутое еврейское высокомерие, могла
бы послужить общему делу. Именно общему - у русского еврейства оказался
бы тот же, что и у казачества объект попечения, и русский народ давно предчувствовал
некую общность их миссии, окрестив евреев бердичевскими казаками. (Надеюсь,
понятно, что преданность какой-то культуре есть только претензия на причастность
к ней, но никак не претензия на монопольное обладание. Надеюсь, понятно
и то, что "казачью" метафору не следует понимать излишне буквально - она
вовсе не требует, чтобы евреи нагайками разгоняли рабочие демонстрации).
Если вдуматься, у донского, кубанского, терского,
забайкальского с одной стороны и бердичевского казачества с другой окажутся
весьма близкие стратегические цели, стратегические грезы: и те, и другие
охраняют наследственное национальное достояние, и те, и другие стремятся
максимально продлить жизнь (в грезе - обеспечить бессмертие) каждый своей
мечте. Которая - и у тех, у других ? не может выжить без общей инфраструктуры.
Возьмем два полярных типа - чистопородного патриота
русской культуры, слабо озабоченного обширностью российской территории,
и такого же чистопородного патриота русской земли, мало помышляющего о культуре.
Для первого священна система грез, именуемая русской классической литературой
(Пушкин, Лермонтов, Толстой и т.д.), для другого священна система грез,
обожествляющая святую русскую землю (политую кровью, потом и т.д.). Так
вот, пускай сеятель и хранитель чистого духа, чистой поэзии и прозы, которая
тоже невозможна без поэзии, вдумается, какая минимальная инфраструктура
реальной России необходима для того, чтобы обеспечить полноценное существование
боготворимой им литературы?
Ясно, что должны быть школы, где "проходили" бы
Пушкина, Лермонтова и Толстого. Следовательно, должна быть налоговая система,
обеспечивающая работу этих школ; должна быть защищенная территория, где
располагалось бы население, почитающее Пушкина, Лермонтова и Толстого своим
национальным достоянием, для чего необходима вовлеченность населения в систему
иллюзий, порождающую эмоциональное единство с той Россией, о которой писали
Пушкин, Лермонтов и Толстой, - иначе пришлось бы усекать их во вполне большевистском
духе, только теперь уже с точки зрения общечеловеческих ценностей (не позволяющих
ответить на вопрос, почему мы должны хранить именно Пушкина, а не Гомера
или Гете). "От потрясенного Кремля до стен недвижного Китая", "люблю, военная
столица, твоей твердыни дым и гром" - имперские пережитки; "Валерик" - недостаточное
раскаяние (не переходящее в протест) за участие в позорной колониальной
войне; "Война и мир" - воспевание так называемого "народного подвига", ставшего
на пути европейской модернизации… Знаменитый большевистский историк Покровский
и писал о "грозе двенадцатого года" не иначе как в кавычках: "отечественная"
война.
Но если даже не впадать в карикатурность, все равно
останется серьезное подозрение, что избавиться от национальных предрассудков
означало бы избавиться и от национальной поэзии. Подозрение, что для полноценного
ее существования требуется поэтическое отношение и ко всей русской истории.
Не обязательно восторженное, тотально одобрительное, - пускай сколь угодно
скорбное, но - возвышенное, а не пренебрежительное.
Из этого, разумеется, не следует, что в минимальную
инфраструктуру должна непременно входить вся сегодняшняя российская территория.
Базис всякой нации - не кровь и не почва, а система коллективных фантомов,
и изменение национальной территории всегда дается так мучительно прежде
всего потому, что она непременно включена в базисную систему, почти беззащитную
перед рационалистическим скепсисом: тронь одну иллюзию - посыплются все
(хотя надо отметить, что иллюзии весьма различаются по своей ценности).
Но если даже смотреть на проблему чисто национально
- не все ли равно, пользуясь образом Щедрина, любить отечество с Нахичеванью
или без Нахичевани, почему бы России, в ее же интересах, не потесниться
до каких-то своих естественных исторических границ, - все равно возникают
новые неразрешимые вопросы. Что такое исторические границы? Если это границы
Московского княжества, то с Тверью или без Твери? С Новгородом или без Новгорода?
Вопросы эти с такой очевидностью не имеют ответа, что практические люди
предпочитают ничего не колыхать, не будить лиха, пока оно тихо: провозгласить
принцип нерушимости границ и отступать от него, только когда сделается уж
совсем невтерпеж.
С "естественными" границами обстоит еще хуже, хотя,
казалось бы, хуже и так уже некуда. Беда в том, что для всякого народа естественной
является та территория, которая впечатана в его систему национальных грез,
всякая же другая для него противоестественна: даже сами споры о новой естественности
бывают смертельно опасными, из них не всегда выходят живыми. Народ, конечно,
можно вынудить к каким-то территориальным уступкам, но смирится он с ними
только тогда, когда перестанет ощущать их унизительными и даже обретет возможность
ими гордиться - как актом мудрости, великодушия и т.п. Потребность чувствовать
себя красивым и значительным - базовая потребность всякого народа, а потому
склонить какой угодно народ отказаться от какой угодно части его национального
достояния совершенно невозможно без целых океанов лести. Обличать же и стыдить
его дело не только бесполезное, но и просто опасное, ничего, кроме озлобленности,
оно не приносит. Либеральные обличители национализма тоже бывают сеятелями
или, по крайней мере, катализаторами фашизма. Отнестись рационально к своим
землям, к своим преданиям для народа означало бы рассыпаться при первом
же испытании - ни один рациональный аргумент ничего не может сказать о том,
почему одна территория предпочтительнее другой, один язык предпочтительнее
другого, один эпос предпочтительнее десятка других. Народ может отказаться
от привычной грезы только ради другой, одолевшей в состязании грез (вся
человеческая история есть история зарождения, борьбы и распада коллективных
фантомов).
Субэтнос "русские евреи", если только он действительно
субэтнос, тоже должен сопротивляться своему унижению, своему растворению
(впрочем, второе есть следствие первого). А охотники растворить его подступают
и изнутри, и снаружи. Русские патриоты-упростители, претендующие на роль
некоего ядра русского народа и желающие видеть его полностью однородным,
требуют: "Станьте такими, как мы, или катитесь в свой Израиль". (Причем
очень многие из них не верят в первую возможность.) Израильские патриоты-упростители,
претендующие на роль некоего ядра еврейского народа, требуют: "Катитесь
в наш Израиль и станьте такими, как мы". (Причем вторую возможность они
считают единственно правильной.) Но что это, простите, за ядро еврейского
народа, которое и создано, и в значительной мере поныне выживает, благодаря
поддержке евреев диаспоры, "галута"? Ядро, которое при всех своих подвигах
и свершениях, тем не менее, далеко не так авторитетно в мировой науке, культуре
и даже политике, как "периферия"? Без поддержки которой, повторяю, оно,
возможно, просто даже и не выстоит. Так дальновидно ли сосредоточивать все
ресурсы в этом самом "ядре"? Тьфу-тьфу-тьфу, но даже ближайшие десятилетия,
не про нас будь сказано, вполне могут показать, что это было роковой ошибкой
- возрождать еврейское государство у самого кратера закипающей исламской
грезы.
Упаси, конечно, бог, но в этом случае диаспора
может снова сделаться "ядром", а нынешнему "ядру" понадобятся плацдармы
в "гойском" мире для очередного бегства или, выражаясь деликатнее, эвакуации
- о чем, как ни хочется гнать от себя эту мысль, необходимо подумать заранее
(ибо если слишком долго гнать от себя дурные мысли, им на смену приходят
дурные события: пессимисты, как известно, всего только портят людям настроение,
в катастрофы же их ввергают оптимисты). Ужасно неприятно думать и о том,
что гуманный Запад, как и при Гитлере, по разным причинам, возможно, снова
окажется не готов принять разом такую еврейскую ораву, не исключено, что
он снова введет умеренные и аккуратные квоты - в год по чайной ложке. Не
хочется разжигать старые обиды, но все же по большим праздникам имеет смысл
перечитывать про себя выступление тогда еще будущего первого президента
Израиля Хаима Вейцмана на нью-йоркском митинге в день солидарности всех
трудящихся 1 мая 1943 года: когда историк в будущем соберет мрачные хроники
наших дней, то две вещи покажутся ему невероятными - во-первых, само преступление,
а, во-вторых, реакция мира на это преступление; его озадачит апатия всего
цивилизованного мира перед лицом этого чудовищного, систематического истребления
людей.
Удивляться тут нечему - апатия одних народов при
истреблении других не исключение, а норма. Ни один народ никогда не приносил
и не будет приносить серьезных жертв другому народу, народы способны жертвовать
только собственным фантомам, а чужим лишь в той степени, в какой чужие вписываются
в собственные.
На фоне этих мрачных фантазий, надеюсь, уже не
покажется смешным и предположение, что кто-то в минуту смертельной опасности
на Ближнем Востоке может вспомнить и о таком декоративном и забавном образованьице,
как собственная Еврейская автономная область на Дальнем Востоке...
И в предвидении такой, слава те господи, маловероятной,
но все же не исключенной возможности для израильских евреев было бы только
разумно приберечь на черный день и российских симпатизантов, - от которых
будет мало проку, если они окажутся отторгаемыми "большим народом" желчными
маргиналами.
Sapienti sat. Умные и так уже поняли, что чем более
отчетливой и обособленной социальной группой становятся евреи, тем более
удобную мишень они собой представляют. (Увы, это относится и к идее выделения
русских евреев в собственный субэтнос…) И что никто ради них никогда не
пойдет ни на какие серьезные жертвы. У евреев нет и не может быть надежных
союзников, потому что их нет и не может быть ни у одного народа: все народы
всегда будут руководствоваться собственными грезами.
Короче говоря, не в интересах Израиля вывозить
и растворять в себе все российское еврейство. Но заинтересована ли в этом
Россия - в "освобождении" от евреев путем их ассимиляции или вытеснения?
Конечно, без евреев будет спокойнее, хотя бы одним
источником напряженности сделается меньше. Правда, сделается меньше и одним
источником пассионарности… Будет спокойнее и - скучнее. И мне почему-то
жаль прежде всего Россию, которая утратит еще одну краску из своей дивной
многоцветности. Россия без евреев как Америка без негров…
Наверно, это эстетский подход; рационально рассуждая,
не является ли социальный мир высшей социальной ценностью? Допустимо ли
покупать эстетические переживания ценой риска для многих человеческих жизней?
Нет, отвечает физическое лицо автора этих строк, в качестве человека и гражданина
гуманиста, труса и слюнтяя: нельзя рисковать человеческим благополучием
ради каких-то химер - хотя автору прекрасно известно, что лишь преданность
химерам и делает человека человеком. Но, может быть, именно поэтому прячущемуся
под маской физического лица художнику грезится некий романтический герой,
для которого самое главное отнюдь не комфорт, не покой и даже не жизнь,
а причастность к чему-то великому и бессмертному (то есть наследуемому).
Счастливцем он считает не того, кому удалось прожить долгую жизнь без страданий
и потерь, а того, кому удалось оставить бессмертный след в истории. Для
этого романтика судьба какого-нибудь Мандельштама как физического лица,
разумеется, ужасающа, но его же судьба как поэта восхитительна и достойна
всяческой зависти, ибо так и просится в легенду, без которой почти невозможно
войти в бессмертие.
И вот с точки зрения таких романтических критериев
удачей или неудачей для евреев оказалась их жизнь в России? Больше или меньше
в сравнении с евреями других стран русским евреям удалось оставить отпечатков
в культуре, в науке, в технике, в политике - отпечатков, которые еще очень
долго не пожрутся жерлом вечности? Похоже, никак не меньше. А потому с точки
зрения вечности русские евреи заинтересованы и в сохранении России как среды,
которая открывает им возможность реализовывать свои дарования, служить своему
бессмертию.
Какой ценой? Но для романтика ответ возможен только
один: мы за ценой не постоим.
* * *
Итак, если мыслить высокими категориями, в примирении
русских и еврейских грез заинтересованы все, а более всех евреи-полукровки,
которым, как мне слишком хорошо известно по собственному горькому опыту,
постоянно приходится разрываться между обиженными друг на друга папой и
мамой. Еврейский вопрос в сегодняшней России это вообще наполовину вопрос
полукровок. Именно полукровки могли бы сыграть выдающуюся роль в создании
и распространении примиряющей русско-еврейской грезы "Мы рождены дополнять,
украшать и усиливать друг друга", - и в этом, если смотреть с высоты наших
бессмертных целей, гораздо больше правды, чем в грезах, рожденных обидой
и озлобленностью.
Может быть, все это звучит и чересчур романтично,
но неромантичных народов просто не бывает: утрачивая способность жить коллективными
грезами, они перестают быть народами, рассыпаясь грудой разрозненных прагматиков.
Которые без воодушевляющих грез тоже нежизнеспособны.
Правда, многие умные люди, видя, сколько бедствий
несут с собой всевозможные идеологические войны - битвы фантомов, - считают,
что примирение наций и классов должно происходить не через слияние коллективных
грез, а через их уничтожение: пускай люди живут исключительно индивидуальными
иллюзиями. Есть, однако, опасение, что все индивидуальные иллюзии могут
существовать лишь в качестве неких филиальчиков коллективных…
Но это отдельная новая тема. А что до темы старой
(уж такой старой…) - все фантазирования насчет какого-то особого пути русского
еврейства скорее всего столь же утопичны, как и все наши прочие надежды
оказаться исключением в глазах всевышнего. Скорее всего, еще через одно-два
поколения подавляющее большинство русских евреев либо действительно эмигрирует,
либо полностью ассимилируется, то есть утратит всякую эмоциональную связь,
всякое чувство личной причастности к преданиям еврейской истории, - как
это уже случилось, например, с моим собственным внуком, а ведь национальная
идентификация осуществляется в гораздо большей степени через поэтическое
отношение к истории народа, чем через личные отношения с составляющими его
в данный момент индивидами. В принципе может оказаться даже так, что все
лично известные тебе индивиды глубоко противны, но образ народа как наследуемого
целого, невзирая на мерзкие лица, глубоко тебя трогает: приверженность народу
есть приверженность грезе, а не лицам1
. И греза некоего русско-еврейского содружества, неслиянного и нераздельного,
в принципе может быть не менее трогательной, чем всякая другая (надеюсь,
слово "нераздельная" защитит меня от обвинений в некоем еврейском сепаратизме.
Хотя - от чего может защитить слово!..)
Однако должен честно признать: пока что мне мало
кого удалось растрогать. Некоторые мои друзья и коллеги самого что ни на
есть безупречного русско-еврейского происхождения (яркие имена в современной
словесности) наотрез отказались причислять себя к новому субэтносу, настаивая
на том, что еврей всего лишь социальная роль, навязываемая антисемитски
настроенными социальными институтами или индивидами, тогда как сами мои
друзья не делят людей на русских и евреев, а звание еврея принимают только
из чувства собственного достоинства. Я не всегда удерживался от того, чтобы
не пуститься в рассуждения, что "еврейство" определяется не отношениями
с индивидами, а отношениями с некоторыми коллективными мнимостями, абстракциями
(символами), что евреи уже грезили о какой-то своей особой миссии за много
веков до возникновения всех нынешних государств и конфессий, а потому последние
навязывают миру известные коллективные фантомы только из-за того, что сами
пребывают под их властью либо угождают пребывающим под их властью массам:
ни советской пропаганде, подкрепленной комитетом государственной безопасности,
ни какому-либо иному социальному институту еще, по-моему, ни разу не удалось
создать новую национальную идентичность, они всегда вырастали откуда-то
"снизу"…
Тут-то я и спохватывался, что это справедливо и
по отношению к обсуждаемому субэтносу: если те, кого я хотел бы видеть ядром
нового субэтноса, не ощущают или не сознают своей принадлежности к нему,
значит он дышит на ладан еще, так сказать, в материнской утробе. Остается
надеяться, что антисемиты все же не позволят ему окончательно раствориться
в окружающей среде, а будут по-прежнему порождать усложненные нестандартные
личности. Антисемиты ребята упорные, они не подведут...
Хоть на кого-то в сегодняшнем шатком мире можно
положиться! А то ведь даже и те вроде бы многочисленные русские евреи, которые
в анкетах относят себя к промежуточной рубрике, - насколько они отдают себе
отчет в своем выборе? Ведь для того, чтобы говорить о субэтносе, желательно
и менее гибридизированное самоназвание, и личное отношение к более или менее
общепринятым историческим преданиям, и более или менее унифицированные критерии
разделения на своих и чужих…
Грезы штука такая: чем внимательнее в них вглядываешься,
тем меньше от них остается. И все же - почему бы не помечтать? Без примеси
утопизма невозможна никакая длительная совместная работа на будущее. О человеческой
страсти творить утопии можно сказать ровно то же, что и обо всех иных человеческих
страстях: с ними опасно - без них невозможно. А потому: утопия умерла -
да здравствует утопия!
* * *
Опасная? Как и все прочие. Люди, предпочитающие
единению ненависть, не преминут возрадоваться: ага, евреи сами признают,
что они особый субэтнос, значит, мы были правы! И они действительно правы
в том, что - в огромной степени благодаря их усилиям, но не только - мы
действительно несколько другие. Они не правы лишь в том, что нетождественность
принимают за враждебность. Тогда как разнообразие обогащает, оно открывает
возможность дополнять друг друга и гордиться друг другом.
Разумеется, мне прекрасно известно, что утопии
вражды усваиваются неизмеримо более охотно, чем утопии согласия: люди, исповедующие
учения о всеобщей любви, и здесь ухитряются убивать друг друга за преимущественное
право истолковывать, какая любовь самая правильная. И все-таки… Все-таки
есть на свете и простачки, которые верят красивым сказкам и начинают им
следовать. На русских и еврейских простачков вся моя надежда: ведь именно
они составляют душу всякого народа. Им я и предлагаю уверовать: мы разные,
и это хорошо.
МЫ РОЖДЕНЫ ДОПОЛНЯТЬ, УКРАШАТЬ И УСИЛИВАТЬ ДРУГ
ДРУГА.
Певцы Амура и Биджана
Прежде чем проститься с несостоявшейся Землей Обетованной
оглянемся напоследок на творцов поверженной грезы. В идиллическую застойную
пору местные очеркисты любили воспевать Биробиджан в духе "Медного всадника":
где прежде гольдский зверолов, печальный пасынок природы и так далее, теперь
громады стройные теснятся.
"Сегодня площадь Советов - одно из красивейших
мест Биробиджана. Летом она утопает в цветах, под прохладной тенью белой
сирени, у памятника Владимиру Ильичу Ленину весело резвятся дети. Кто расскажет
им, скольких трудов стоило создание этого великолепия? Когда-то был здесь
заброшенный карьер, откуда брали песок и щебень на строительство железной
дороги, в пору летних дождей и паводков тут разливалось целое озеро, хоть
катайся на лодке". С. Панман "Воплощенная мечта первостроителей". Сб. "На
берегах Биры и Биджана", Хабаровск, 1972).
Но самыми поэтичными, разумеется, были поэты.
Изи Харик, расстрелянный в 1937-м, хотя и на языке
идиш, воспевал прежде всего индустриализацию - чтоб, мол, чахлой зеленью
не сквернили скверы, в небеса шарахаем железобетон. Бродя по родному покинутому
местечку, он либо не ощущает, либо не дает воли ностальгическим чувствам:
О чем я, местечко, мечтаю, как встарь,
Чего желаю тебе сердечно:
Хотел бы одеть тебя в камень и сталь,
Мной покинутое местечко.
Бетон и железо - самые поэтические предметы в этой
поэтике. И еще - грядущее!
Среди высочайших
В сапожищах из юфти,
В соседстве лазури небесной,
Мы стоим средь лесов
На стропилах, висящих над бездной.
Как покорную глину,
Меся неоглядные дали,
Локоть в локоть стоим
На железе, на камне, на стали…
День за днем на стропилах
Проводим в труде напряженном,
И - растущие в высь,
Насыщаются стены бетоном…
И отсюда мы вглядываемся
В просторы без края,
Мы следим, как в лазурь
Убегают ступени, сверкая…
Что ни день, убегают
Ступеньки все выше и выше,
И, на миг оторвавшись,
Мечтаем: - Дожить бы до крыши!
И отрадно нам чувствовать,
Цемент и камень кладущим,
Что среди высочайших
И мы засверкаем - в грядущем!
Превыше всего промышленное строительство. Но для
торговцев уже и шаг к крестьянскому труду - тоже шаг вверх.
Песня бывших лавочников
"Никогда мы земли не имели,
Никогда бы мы прежде не пели,
Как сегодня, за плугом идя.
Наши руки неловкими стали.
Что мы знали? - аршин да весы.
Разве мы об усадьбах мечтали?
Мы земли и во сне не видали,
Не слыхали мы звона косы.
Наши крепкие, быстрые ноги
Не могли нас к земле привести,
Только время борьбы и тревоги
Нас лишило привычной дороги
И другие дало нам пути.
О прошедшем забудь поскорее!
Дни былые быльем поросли…"
…………………………………..
И внезапно умолкли евреи.
Все отвесней лучи. Все светлее
Полевые просторы вдали.
Лирические размышления биробиджанской ночью тоже
не порождают грусти расставания с уходящим миром - в отношении к прошлому
доминирует либо предвкушение нового, либо мстительное торжество.
Многим думам нынче возникать дано -
Чутко прикорнула тишина у ног…
Небеса сползают, и в морозной мгле
Озираю край, лежащий на столе.
Режь и перекраивай… Будь упрям, суров…
(Жило-было некогда местечко Рогачев,
Где отец седой выкраивал и шил…)
Распростерся край, исполнен дивных сил…
Режь и перекраивай, разбуди от сна,
Да взойдет в нем жизнь, просторна и ясна!
Козочки-местечки средь равнин-болот…
На Востоке Дальнем дом родной встает.
* * *
Тишина великая нисходит на меня,
Голову мою кудрявую клоня.
Эх, товарищ дальний, брат мой Михаил,
Звон твоих цепей в тиши я уловил.
Как глухими трактами плелся ты в централ,
Ветры голосили, снег в лицо хлестал,
Ветры с ног сшибали вас, одевали в лед,
Арестанты серые, каторжный народ.
Пусть на хлеб и воду, в отдаленный край -
Мы с тобой сочтемся, император Николай…
Эх, товарищ дальний, брат мой Михаил,
Звон цепей твоих в тиши я уловил…
Среди тысяч сопок виден мне твой след!
На Востоке Дальнем - триумфальный свет.
* * *
Ночь. Путями звезд исчерчен небосвод.
Песня по просторам стелется-плывет.
Я к земле прикладываю ухо, - и слышна
Сокровенных недр густая тишина.
В недрах сокровенных тишина горда,
Как мое томленье, рвется ввысь руда.
Как тайга, там дико изобилье, и в ночи
Под землей промерзшею, ворочаясь, рычит.
Сотни контрабасов в темени слепой
Стонут, завывают, громыхают вперебой…
Уголь, медь и золото - а ветры так и жгут, -
Распластались недра, притаились - ждут.
* * *
Перламутром синим светит ночью край,
Перламутром красным светятся утра.
Спозаранья слышно, как гремят в тайге
Взрывы динамитные вблизи и вдалеке.
Там тоску срубают, как старинный бор,
Там звенит-гудит уверенный топор.
Ну, и так далее, как говаривал Багрицкий, внезапно
обрывая чтение стихов.
* * *
У Любови Вассерман те же мотивы - беспросветное
прошлое и наконец-то обретенный сияющий дом.
Несется поезд вдаль, борясь с ночною тьмой.
Звезда уже горит рассветным перламутром.
Летит состав туда, где новый город мой,
Где в сопках над тайгой широко всходит утро.
И все прозрачней высь, путь краше и ясней.
Мелькает ширь степей, байкальские тоннели…
Встает моя страна в сплошной голубизне,
И струи мчит Амур у пограничных елей.
Среди зеленых рощ, среди долин и гор
Стремглав летит состав… И за оконным светом
В последний раз моих воспоминаний скорбь
Всплывает, как туман, дробясь в лучах рассвета.
В пути еще, минуя
Речной изгиб у Вятки,
Я вспомнила внезапно
Мрак нашей жалкой хатки.
И с ней местечко в Польше -
Как ветхое кладбище.
Я провела в нем детство
Без крова и без пищи.
Кляня и кровь погромов,
И черные руины,
Оттуда я бежала
Под небо Палестины.
Но здесь все тот же голод
Грозил своим оскалом.
И воспаленным взором
Я жадно путь искала.
С толпою демонстрантов -
Тот путь мой был суровым.
Тюрьма глухая стала
Моим невольным кровом.
Но дух мой не был сломлен -
И снова я бежала…
Теперь передо мною -
Огни Биробиджана.
Приводит путь мой к счастью -
С трудом и звонким пеньем.
И юность расцветает
Вторым моим цветеньем.
В раскрытое окно кропят росой кусты
И свежестью ветвей, расставшихся с дремотой.
Как дни мои опять, пройдя сквозь ночь, листы
Горят, озарены рассветной позолотой.
За маревом тайги и голубых дымов
Уже несет Бира течение сквозное.
Над нею город мой растет грядой домов,
И солнце льет лучи сверкающего зноя.
За любовь к этому дому она и получила свои десять
лет. Вот то самое роковое стихотворение из следственного дела в более безопасной,
книжной редакции времен перестройки.
Хочу, чтоб знали все, всем рассказать хочу:
Биробиджан - мой дом, душой к нему лечу.
К вам, пахари, творцы, строители дорог:
Не где-то - только здесь
Любви моей исток.
Я среди вас, друзья, трудилась и жила,
Писала по ночам, костры утрами жгла
И по ночам опять писала о тебе,
Мой город у Биры, единственный в судьбе!
Так шел за годом год, и не забыть вовек:
Болотам и тайге не сдался человек.
И вырос у Биры наш светлый добрый дом,
В котором мы с тобой, счастливые, живем!
Пусть юность пронеслась, как бирская вода,
Но город молодым остался навсегда.
И я хочу друзьям напомнить об одном:
Биробиджан - мой дом,
И песнь моя - о нем.
Как видите, сакраментальной строки - "люблю свою
страну Биробиджан" - уже нет.
Примечание
1.
Но я, кажется, так никому и не сумел объяснить, что национальные различия
между людьми пролегают не в сфере их реальных поступков, и даже чувств,
а в сфере их фантазий. Идеалов, если угодно, хотя, на мой взгляд, идеалов
своих люди до конца не сознают и лишь болезненно реагируют на отклонения
от них. Угадать то, о чем ты тайно мечтаешь, часто удается только по тому,
что тебя ранит, - так боль от столкновений с внешними предметами наиболее
убедительно указывает нам на границы нашего тела.
назад к тексту >>>
(окончание следует)
