Goldshtein1.htm
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Отзывы Форумы Киоск Ссылки Начало
©Альманах "Еврейская Старина"
Сентябрь 2006

Павел Гольдштейн

"Мир судится добром"

Публикация Изабеллы Побединой

(продолжение. Начало в № 8 (44))

 

Памяти Иеошуа Ратнера

   
     Смерть человека, а особенно смерть друзей и родных никогда не может стать чем-то привычным. Открывается дверь в квартиру, где жил и мыслил дорогой вам человек, а его уже нет.
     Профессор Иеошуа Ратнер, у которого там, в диаспоре было еще одно близкое для друзей имя отчество - Евсей Иделевич, - скончался здесь - на святой земле Израиля - 26 декабря 1978 года.
     Евсей Иделевич бесконечно много работал и не мог до конца дней удовлетвориться достигнутым. Он полон был духовной энергии и, видимо, еще многое готовился сделать. Евсея Иделевича любили все знающие его. Несмотря на давний недуг - болезнь сердца, он был общителен и по серьёзному душевно отзывчив. Евсей Иделевич был прост и естественен и всегда ясными и добрыми словами имел, что сказать людям. Он соединял в себе ученого и человека, такого человека, который не мистифицировал, как некоторые иные, ученостью, а, понимая свое человеческое назначение, тщательно избегал всего того, что не соответствует подлинно ученому человеку в нашем иудейском понимании.

     Ответственность личности, особенно во всем, что касается живого национального чувства, велика, так велика, что, отрываясь от этого чувства, человек обрекает себя на поверхностную жизнь, заполненную внешними интересами, и лишенную тех глубоких источников, из которых черпаются творческие силы. Показать путь жизни может только правдивая жизнь, - пример жизни. Жизненный путь профессора Иеошуа Ратнера определяется той средой, в которой формировалась его жизнь и его личность. Картину этой еврейской жизни в дореволюционной России, где протекало его детство и юность, он сам сохранил в своей автобиографии, через скупые строки которой проглядывает глубокая привязанность к семье, в особенности к матери.

     Иеошуа Ратнер родился в эрев Песах - 18 апреля 1900 года по европейскому календарю, в маленьком городишке Почеп, недалеко от Гомеля. Можно догадаться под каким давлением тяжелейших еврейских невзгод чувствовал он с раннего возраста "иудейскую истину в себе самом". Евсей Иделевич рос в традиционной обстановке еврейской семьи, пребывавшей в крайней нужде. В погромный 1905 год семья переехала в Гомель. И там жизнь протекала в беспросветной материальной нужде, и единственное "в себе истинное" заключалось в учении в хедере и в трехлетней народной русской школе для еврейских детей. Все свои юные силы и возможности будущий ученый отдавал родным, работая с тринадцатилетнего возраста конторщиком у бакалейщика, и после смерти отца, являясь в течение восьми лет помощником для матери, содержавшей всю семью. Это было, пожалуй, самое трудное, но и самое важное время для реализации личности, ибо как сказано, и как подчеркивает это Евсей Иделевич в своей автобиографии: "Не хлебом единым жив человек".

     Сколько прошло событий неумолимых и беспощадных, и всякую беду нельзя было рукой развести, но еврейский юноша входил в жизнь без расслабляющей рефлексии и инфантильного нытья выходцев из ассимилированных семей. Он работал и приобретал общие знания, учил идиш, иврит, учил Гмару, снабжая себя надолго запасом энергии для сопротивления окутывающей тине житейских мелочей и дрязг.
     Потом пришла революция. Евсей Иделевич идет всё тем же своим путем. Он кончает в 1920 году вечернюю школу и переезжает в Москву, где поступает в Петровском-Разумовском в высшее сельскохозяйственное учебное заведение - в "Тимирязевку".

     Мнение, что наука и учение только выигрывали, скрываясь в глубине своих "святилищ" - это большей частью прикрытие пассивного отношения к подвигу духа, выходящему за пределы "чистой" науки. Почему открытое прикосновение к подвигу духа, выходящему за пределы "чистой" науки, пугало? Потому что нельзя было громко открывать, громко называть то, что имело прямое отношение к великой судьбе нации. А у Евсея Иделевича была всю жизнь особая нежность к судьбе своего народа, своей нации. Еще в Гомеле нашел он то место, где можно было готовиться к жизни на родной земле, о которой мечталось непрестанно. Он организовал в Гомеле спортивное общество "Маккаби", и все годы, что учился в сельскохозяйственной академии, не отрывался от начинаний и планов еврейского общенационального характера. И было немало в те годы в той Академии евреев - студентов, обсуждавших в своей среде возможность приобщения широких еврейских масс к земледельческому труду, и был ими создан еврейский агрономический кружок - Е.А.К., в котором активную роль играл Евсей Иделевич Ратнер. И все эти еврейские юноши хотели выразить себя в том, что ими будет сделано для возрождения национальной жизни своего народа. А сделано ими было немало в течение того времени не только в сфере распространения аграрных знаний, но и в сфере культурно-воспитательной работы. Трудолюбивые, честные, начитанные юноши привлекали евреев из местечек на работу в еврейские сельскохозяйственные колонии на юге Украины, и Евсей Иделевич также весь отдавался этой деятельности в еврейских местечках Белоруссии.

     В 1923 году было решено соорудить на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке в Москве специальный еврейский павильон, и Евсей Иделевич был гидом, а потом и директором этого павильона, в котором экспонировались агрокультуры, выращенные в еврейских колониях юга России. Миллионы людей, посещавшие этот павильон за годы его существования, впервые узнавали о еврейском земледельческом труде, о еврейских сельскохозяйственных товариществах с многообещающим опытом развития сельскохозяйственной культуры, не меньшим, чем в украинских кооперативных товариществах и немецких колониях на юге России. В международном разделе выставки функционировала экспозиция Эрец-Исраэль. С трепетным чувством рассматривали работу еврейских земледельцев в Эрец-Исраэль еврейские юноши, и среди них и молодой Иеошуа Ратнер. Как будто бы это было неплохое время, когда еще свободно могла прибыть из Эрец Исраэль на эту выставку делегация во главе с Давидом бен-Гурионом, и евреи советской России, свободно общаясь со своими братьями из Эрец-Исраэль, могли держаться тех же взглядов на вещи, что и они, то есть могли образовать вокруг себя в русской стране атмосферу благожелательности и уважения.

     Между тем, учеба Евсея Иделевича в Академии шла вперед и по окончании факультета агро-почвоведения, ему предложено было остаться работать в Академии. Из эмпирического ремесла земледелие в течение времени превратилось в искусство, опирающееся на данные науки. Это приводило молодого ученого-еврея к рассмотрению приложимости его знаний к запросам жизни. То, что было рассеяно в мечтах, сплотилось и можно было взять за руку эти мечты. И вот - опять Евсей Иделевич, уже вооруженный наукой, едет преподавать агрономию в Николаевскую область, в Новую Полтаву в техникум только что организованный на базе, существовавшей еще в XIX веке школы Еврейского Колониального общества. Человек принципов, он не позволил себе из-за научной карьеры отступать от однажды установившихся убеждений. Впоследствии техникум этот, в котором Евсей Иделевич готовил кадры специалистов для еврейских колоний, перевели в Одессу, как еврейское отделение Одесского сельскохозяйственного института, где вскоре его и ликвидировали.

     В 1926 году Евсей Иделевич вернулся в Москву, всецело посвятив себя научной деятельности в области агрономической химии и физиологии растений. Как ученый, он никогда не был узким специалистом, не интересующимся ничем, что лежит за пределами ограниченной, однажды себе отмежеванной области. В разговоре со мной здесь на израильской земле он, цитируя на память Гете, говорил, что "попытки разрешить загадки природы приводят я сущности к конфликту между наблюдением и мышлением. Наблюдение дает нам сразу полное представление об объекте, а мышление хочет по-своему доказать и развить, каким образом мог и должен был получиться данный объект. Не будучи в состоянии в этом разобраться, мышление призывает себе на помощь воображение, и таким образом постепенно возникают рассуждения, которые приводят нас обратно к наблюдению, более внимательному, более углубленному".

     Естествоиспытатель по призванию и в самом широком смысле слова, Евсей Иделевич Ратнер вполне сознавал могущество теории, но в то же время, по складу своего ума, с особенным удовольствием углублялся в те разделы науки, которые приходят в непосредственное соприкосновение с жизнью - отсюда его постоянное предпочтение к агрономической химии и физиологии растений. В научно-исследовательской области Евсей Иделевич проработал сорок пять лет; - из них десять лет вместе с стяжавшим себе славу в научном мире академиком Прянишниковым, а тридцать пять лет в институте физиологии растений имени Тимирязева Академии Наук СССР. В этом институте он пятнадцать лет руководил лабораторией питания растений, а широкому знакомству с его научными достижениями в области агрохимии и физиологии растений способствовали переводы более ста пятидесяти его научных трудов с русского на английский, немецкий, сербский, венгерский, польский и китайский языки.

     Почти все свое рабочее время Евсей Иделевич проводил в лаборатории, объясняя слушателям тот или другой прием исследования. Многие его ученики получили звания докторов биологических и сельскохозяйственных наук. Он снабдил их всеми необходимыми знаниями и под его руководством они готовили свои докторские диссертации.
     В 1950 году Президиум Академии Наук СССР вручает Евсею Иделевичу премию имени Тимирязева за научную монографию "Минеральное питание и поглотительные способности почвы". В 1955 году ему предоставляется возможность за выдающееся научное открытие выступить на "Тимирязевских чтениях" с докладом на тему: "Питание растений и жизнедеятельность корневых систем". Это исследование вышло в свет в 1958 году отдельной книжкой. За цикл практических советов в области минерального удобрения он был удостоен золотой медали.

     Степень кандидата сельскохозяйственных наук присвоена была Евсею Иделевичу в 1937 году. В 1947 году ему была присвоена докторская степень биологических наук, а в 1948 году звание профессора. Среди этой ученой деятельности протекали годы вплоть до 1968 года, когда Евсей Иделевич вышел на пенсию, оставаясь научным консультантом до 1971 года. В 1971 году вместе со своей женой Кцией Павловной Евсей Иделевич подал документы на выезд в нашу страну, и в конце 1973 года он прибыл вместе с женой в Израиль.
     Жизненная страница двухлетнего ожидания разрешения на выезд на родную землю заполнена была множеством, обусловленных будущей жизнью, занятий. Он обучал ивриту своих друзей, ожидающих, как и он, разрешения на выезд в Израиль; он раскрыл перед ними новую, самую важную главу их жизни, пытаясь предостеречь от собственной несуразности в преддверии того, что необходимо было воспринять всем существом своим, в преддверии даров не из частых; он высказывал какую-то особую теплоту к людям, тянувшимся к традициям народа, к нравственным высотам еврейской жизни и еврейского воззрения; его огорчало, когда человек, живущий в великое время Исхода не видел за мусором леса; и как это хорошо, что до последней минуты своей жизни он остался тем же деятельным, без всякой позы, чутким сыном пребывающего в вечности Израиля.

     С первых шагов новой жизни на возрожденной своей земле он проявлял особую отзывчивость ко всему светлому в стране и очень печалился от каждого прискорбного факта, хотя бы нисколько не касавшегося его лично, но глубоко расстроившего его. Работал он в отделении "Вулкани" большого сельскохозяйственного научно-исследовательского и учебного комбината Бейт-Даган. За пять лет жизни в стране он написал пять научных работ на иврите, опубликованных в журнале "Саде", выпустил книгу, и написал две статьи на английском языке, опубликованные в английском научно-почвоведческом журнале.
     Как об этом поведал руководитель того научного отдела, где работал эти пять лет своей жизни в стране Евсей Иделевич, его научные заслуги были оценены по достоинству и для всех его новых товарищей по работе, особенно важна была та любовь, та преданность, с которой он в течение этих лет заботился обо всем, ободряя своей добротой и отзывчивостью людей, подчас раздражительных и не всегда уравновешенных. Через его уравновешенность, контролировали люди свое эмоциональное состояние.

     Евсей Иделевич признавался своим товарищам по работе, что его первая научная статья, написанная им здесь на иврите, доставила ему радость на много большую, чем все сто пятьдесят научных работ, написанных за всю жизнь.
     Поистине, что только любовь отмечает подлинную жизнь. В своей статье, опубликованной в журнале "Менора" в 1976 году, Евсей Иделевич писал: "Увидеть настоящую действительность можно, только всматриваясь в себя, имея в душе кроме профессионального критерия, еще и национальный подход к оценке своего пребывания в Израиле".


     Памяти Розы Николаевны Этингер


     Тяжело писать, сознавая, что больше уже не услышишь постоянно раздававшийся в телефонной трубке перед самым наступлением Субботы мягкий голос, говоривший мне: "Шаббат шалом!". Это была необыкновенной, редкой доброты личность. Больше уже не увидишь, ставшего тебе таким близким, какого-то особенного ласкового выражения лица; больше уже нет той, кому ты звонил по телефону три-четыре раза в день. Можно теперь только благоговеть перед светлой памятью благороднейшей и бескорыстнейшей Розы Николаевны Этингер.
     Ей всегда хотелось поделиться радостью встречи с прибывающими в Израиль новыми людьми. Чистая, любящая душа! Она вспоминала, как ездила зимой 1915 года, после занятий на Петербургских Высших курсах в контору ЕКОПО (Еврейского Колонизационного Палестинского общества), "чтобы как-нибудь оказать внимание и помощь жертвам тогдашней военной трагедии - еврейским выселенцам". Отсюда и началось ее знакомство с Семеном Акимовичем Ан-ским, автором "Дибука", еврейских повестей, стихов, статей, общественным деятелем и основателем еврейских этнографических и иных культурных организаций.

     Она любила свое прошлое. В то время, в годы ее юности, европейски образованные и материально состоятельные евреи могли жить в Питере, который тогда уже назывался Петроградом. Она родилась в состоятельной и интеллигентной еврейской семье. У ее отца, имевшего со своим братом ювелирное дело, была большая библиотека, и он сидел в ней и читал книги, а дочь его зачитывалась русской классикой, современной ей поэзией, особенно Иннокентием Анненским, лекции которого об античной литературе, русском языке и теории словесности на высших женских курсах были для нее и для ее подруги по курсам, будущей переводчицы Шекспира - Анны Радловой, первым узнаванием "хрупкой (по выражению Блока) тонкости и настоящего поэтического чутья".

     Что говорить, чувства ее не старели до самых последних дней жизни, и пыл юности сохранился до конца. Ей мало было одной поэзии: владея в совершенстве русским, английским, французским, немецким языками, она углублялась в русскую и мировую историю, литературу, философию, музыку, стараясь понять ужасающее положение и дьявольские причины надругательства над божественным словом - любовь, над теплой, хорошей любовью, которую она всегда питала к роду людскому. Видя злодейство людей, непостижимое бесстыдство людей, с рисовкой болтающих о добре и зле, она всегда, и до конца дней своих недоумевала, и у нее было такое чувство, что произошло и продолжается какое-то странное, глупое недоразумение, и более всего необходимо не терять веру в людей, одновременно изобличая ложь, в чем бы она ни проявлялась. Все бесчисленные теории и идеи оставались только теориями и идеями, а она, прежде всего, хотела согреть людей своей сердечной теплотой, живя не только ради одного отдельного человека, постоянно повторяя, что тот, кто унижает и обманывает другого, унижает и обманывает ее.

     Бывают все-таки в жизни такие случаи, когда непрестанное преодоление той кошмарной действительности, в атмосфере которой люди уже не размышляют и не смеют даже прикоснуться к чему-либо запрещенному властями, приводит к победе внутренней силы человеческой личности. Еще в те годы ее юности, зверевшее время вторгается и в ее семью. Дядя, брат отца, находился в положении безвыходном - в подвале ЧЕКа, в ожидании расстрела. Познакомившись где-то с известной революционеркой Анджеликой Балабановой, она с ее рекомендательной запиской пробивается на прием к Дзержинскому. Смотря открытыми глазами на то беззаконие, что и Дзержинскому было вполне ясно, она прямо ему заявляет об этом, спасая дядю от верной смерти.
     Пятнадцать лет спустя она буквально вырывает из рук гитлеровских молодчиков своего мужа и, покидая Германию одной из первых, направляется с больным мужем в Иерусалим.

     И в Иерусалиме жизнь довольно трудно обернулась к ней. На руках ее был на долгие годы парализованный больной муж, забота о котором стала делом ее жизни. Всё приподнято, всё устремлено кверху как родительское благословение, как навеки нерушимое благословение известного раввинского дома своих предков. Имея сердце доброе и благородное, она обнаружила в себе, подводя в разговоре со мной итог своей жизни, мощные узы, соединяющие ее жизнь с особой душевной благодатью ее раввинского рода; она со всей ясностью обнаружила свое прирожденное, подлинно иудейское пребывание в любви и уважении к жизни, здоровью, силам и таланту ближнего. И по всем вероятиям жизнь такой личности сложилась так, как она и должна была сложиться.
     В Берлине, чтобы не отлучаться от мужа и иметь средства к существованию, она держала пансион, в котором жили и столовались еврейский философ Шмуэль Гуго Бергман, видный сионистский деятель Берл Каценельсон и многие другие выдающиеся деятели сионистского движения, поэты и писатели, литературу которых перед приходом Гитлера к власти она прятала с риском для жизни. Такой же точно пансион она держала до кончины мужа и в Иерусалиме.

     Нужны были большие усилия - те самые, которые Роза Николаевна употребила и которые, как это ни грустно думать, не многие способны делать, - чтобы наши братья, прибывающие из Советской страны, не были обмануты в своих надеждах обрести, наконец, на своей земле естественное расположение родных сердец, а не только проявление интереса к ним, потому что этого требует служебный долг чиновника или разного типа филантропия. Кажется, что если бы все, подобно Розе Николаевне, от полноты любящего сердца дали почувствовать не только на словах, но и на деле, прибывающим братьям, как они дороги и близки их сердцу, все было бы по-иному. Она обращалась с людьми по-родственному и постоянно возобновляла в мечтах, до самых последних дней жизни, построить на берегу моря домик, где могли бы отдыхать со своими детьми нуждающиеся в этом люди.
     Мне кажется, довольно излишне напоминать о том неисчислимом добре, которое она принесла многим, приехавшим из Советской страны за эти годы. Трудно допустить, чтобы эти многие в самом деле способны были когда-нибудь забыть об этом.

     Разумеется, очень просто могла создаться психология разочарования, так как не раз ей приходилось обманываться в тех, кого она принимала за настоящих, очень настоящих людей. Но она явно радовалась, что никогда не могла упрекнуть себя в житейской расчетливости, не желая чувствовать себя обманутой, обокраденной теми, кто всегда готов все опошлить, окарикатурить.
     Жизнь последних ее дней принимала весьма уже для ее лет и здоровья беспокойный характер, но это беспокойство за всех и за все ее и держало. Родная Роза Николаевна! Я всегда спорил с ней по этому поводу, упрашивая беречь себя, сознавая, что ее уход от нас ничем не заменим.


     Поэтическое измерение


     Сердцем избран путь, чтобы в живые дела превратить болевую сосредоточенность. Человек ловил волну, его охватывало изумление в предчувствии тех событий, которым надлежит развернуться, его томила мечта. О, какое странное испытал он чувство счастья, смешанного с болью, когда простился навсегда с привычным существованием в чужой ему среде. Порядок мира тревожен, связь вещей еще не открыта, и на пути от Исхода к Бытию, на пути к независимости от чужой жизни образуется какое-то промежуточное пространство, где все двоится, где меняется нрав души и хочется другого - не того, что было - хочется по любви думанья, а не чиновничьей узости "на самом законном основании".
     Все спадает, как кожа, а под кожей - живое сердце, и оно не выдерживает малейшего поворота головы от себя, когда может пойти насмарку нечто единственное, что уже не сможет повториться.
     "Когда бы все чувствовали так силу гармонии!" Но ее чувствуют все, только каждый в меру сил своих.

     О, могучее Бытие, вырастающее из старой почвы - ты есть Бытие многослойное, и самый глубокий слой, до которого дотрагиваешься с наибольшим трудом, может быть раскрыт при помощи осязаемого поэтического ритма, при помощи Поэзии, которая, имея неисчерпаемые оттенки речевой стихии, обладает объемами и масштабами куда более реальными, чем то, что люди считают физическим измерением.
     Где-то далеко, откуда-то из внутренней интимной жизни, от нее - к нам, как будто эхо доносится. И рано или поздно, очень важно встретиться с ней в этой для нас новой жизни, где оживает древняя истина в своей новообретенной цветущей юности. И каждый раз, как чудо, она открывает нашей душе, поглощенной житейской повседневностью, недоступную тайну свершения. Душа узнает себя в этой Поэзии. Она в ней крепнет и углубляется, она видит в ней великие чистые вещи, которые превращаются в "реальнейшее бытие".


     Ощутимость поэзии

     К выставке, посвященной Ури-Цви Гринбергу в Национальной и
     Университетской библиотеке в Еврейском Университете

     Крупнейшим из современных израильских поэтов, без сомнения, является "неистовый" Ури-Цви Гринберг. Он происходит из Польши, где уже в начале 20-х годов приобрел известность как "авангардный" поэт на языке идиш и иврит. По внутреннему устремлению своему он и тогда уже, пренебрегая темами внешних чувственных впечатлений, обращается лицом к новым горизонтам возрождающегося Израиля, продолжая пророческую традицию гневного и страстного обличения. С переходом к языку иврит он весь рождался вновь в глубинах переживаемого в его поэтической душе. Реально созерцаемое и переживаемое в душе определяется мироощущением, соответствующим мессианской идеи Израиля будущего, будущего идеального народа, поднявшегося до нравственного совершенства, благодаря своей удивительной преданности Творцу Превечному. Израиль самая большая любовь Ури-Цви Гринберга, ему, как поэту Израиля сужденная. Одна из его главных книг "Книга обвинения и веры" [1938 г.] написана в огне пламенной веры, желающей высшего духовного воплощения души. Явно, что цели и смысл жизни возрожденного Израиля лежат глубже и дальше, чем это представлялось тем сионистам, которые подменили Божественные духовные реальности благами социальных классов. И именно на их социологическое мироощущение, на их утилитаризм во вред духу обрушивается вся сила изрекаемого гневного поэтического слова Ури-Цви Гринберга. Его творческий гений расценивается и понимается по-разному. Его пророческая страстность принесла ему много недоброжелателей, но также и много друзей.


     Стихи Довида Кнута


     Проявление национальной силы в искусстве зависит, прежде всего, от неодолимого стремления к чему-то, может быть еще даже не ясно ощущаемому, но в глубине где-то очень знакомому и направляемому к цели, которую указует нелегкий опыт родной по крови и духу среды. Когда поэт, оставаясь всем существом своим национальным, пишет на языке страны вынужденного своего проживания, еще явственнее проявляется основная черта сущности его национальной поэзии. Поэт Давид Кнут, недооцененный в чужой к нашим иудейским чувствам среде, ушел из жизни, сотворив то, что у него не может быть отнято никакими законодателями и утвердителями вкусов и мод. Полной мерой своего поэтического дыхания он выразил всю свою лирическую национальную обособленность и причастность к родной Израильской земле и свой глубоко внутренний конфликт с парижской стихией "бездонного людского равнодушия", корни которого уходят не только в бесчеловечный вольтерьянский атеизм и кровавый робеспьеризм, но и в более далекую эпоху бездонной бесчеловечности жителей развратного Содома.

    ..."Меж каменных домов, средь каменных сердец" - поэт тяжким трудом зарабатывал себе хлеб насущный, надеясь, по крайней мере, что, издавая на собственные средства книги стихов своих, он реализует свои чувства в "час одинокого жизнекрушенья". Идя навстречу к чему-то новому, он был полон нежности и желания любви, но его обступали тени чужого бытия, и охватывала боль одиночества и неосязаемое чувство смерти. Обозначаются в стихах и отделяются друг от друга два мира - мир "Моих Тысячелетий", мир поэтического цикла "Прародина" и мир "Парижские ночи".

     Поэту не дано в полной мере отворачиваться от страшного существования, но ему дано в полной мере померяться силами со страшной действительностью. В годы самых чудовищных в человеческой истории злодеяний, в годы гибели шести миллионов евреев, Довид Кнут с женой, Ариадной Скрябиной, - дочерью композитора Александра Николаевича Скрябина, по внутреннему убеждению чувства чести и человеческого достоинства участвовали в движении сопротивления, зная в самом беззаветном и нерасчетливом самопожертвовании, на что они идут. Его жена Ариадна Скрябина, перевозившая группу еврейских беженцев в Швейцарию, была схвачена и расстреляна теми немцами, в которых удивительно как удобно всегда уживалась достославная романтика немецкой культуры с полной готовностью подчиняться любому безумному негодяю. Их ответственность перед небом измеряется и взвешивается на весах правосудия бездны великой вместе с ответственностью того главного убийцы, который погубил миллионы людей.

     Говорят, что музыка, как и поэзия, - это нечто врожденное, внутреннее, не нуждающееся в жизненном опыте, но сама собой напрашивается мысль о провидческом даре поэта постигать явления жизни изнутри, постигать мир освещенный солнцем, а также таинственное и вечное во всем, - равно как в радости, так и в невероятной жестокости человеческой жизни, то есть жить в самом существе явлений. Сквозь канонический строй строфы "Моих Тысячелетий" проходит история того, что пережил человек, который научил себя неустанно и верно хранить память древней земли, где подлинный ход мира и где покоится его прах


     Стихи Леонида Иоффе

     Далеко не всякий пишущий стихи - поэт. Когда при Джонатане Свифте восхищались всякими пустышками, которые по общему признанию пишут хорошо, он обычно говорил: "Многие слишком благоразумны, чтобы быть поэтами, а другие слишком "поэты", чтобы быть благоразумными".
     При непосредственной встрече с истинным творчеством всегда становится ясно, какая высокая поэтическая совесть требуется для того, чтобы внести свой дар в священные пределы Поэзии.
     Леонид Иоффе - это настоящий поэт, обладающий удивительным пониманием языка. Нет ничего более загадочного, чем явление подлинной поэзии как целое, как неделимое, как недоступная тайна свершения, совершенства. Всё совершается как будто бы непроизвольно от поэта, но всё время свое поэт заполняет обдумыванием глубокого смысла стихотворного слова, которое стало главным в его жизни.
     Перед нами цельная поэтическая личность, глубоко задумчивый поэт, знающий, что такое вдохновение и потому такой близкий нам.


     О "Спортивной повести"

     Поэт Леонид Иоффе, автор этой удивительной по художественному совершенству повести, не растрачивает свой талант на общие места декларативно-поверхностной морали. Сила его творческого разумения где-то в более глубокой плоскости художественного мировосприятия. Он вполне справляется с той широкой мыслью, что не все, что делается в этом мире, - как там, где мы пребывали раньше, так и здесь, прекрасно и умно, в том числе и чрезмерное увлечение людей спортивными играми, на которые уходит лучшее и невозвратимое время развития духовных сил и подъема души человека.

     Франц Кафка

     Исследование различных внутренних обстоятельств, в силу которых открывается для нас все, что бродит внутри, в глубинах и высотах сознания, и что налицо как нечто внутреннее, увлекло величайшего писателя нашего века еврея Кафку в весьма пространную область.
     Макс Брод полагал, что "Исследования одной собаки" - это последняя повесть, написанная Кафкой. По мнению Давида Флюссера и Шмуэля Гуго Бергмана в этой повести метафорическое использование достаточно удаленных внутренних явлений само превращается в религиозную цель: чувство становится средоточием религиозного мира Кафки.

     Употребляя неточно термин "знание", люди считают, что те же условия, которые являются необходимыми для человеческого знания, являются необходимыми и для Божественного. Между знанием человеческим и Божественным нет никакой параллели, и последнее решительно непонятно человеческому интеллекту. Но духовная избранность народа предполагает и духовное предопределение, и тогда является вопрос, как может человеческая воля свободно проявить себя. Интерес ко всему сверхобыденному, иррациональному в жизни и в душе человека склоняет раздвоенное мироощущение Кафки "перед знаниями наших праотцев, которое пришло из источников, уже позабытых нами".
     На русском языке повесть Кафки "Исследования одной собаки" появляется впервые в нашем журнале в переводе Натана Бартмана.

     Возвышенное видение рабби Иосефа Соловейчика

     Рассказывают про то впечатление, которое бывает подобно лицезрению необозримого моря: все смотришь на него, все ждешь ещё одну волну и никак не можешь оторваться, не можешь покинуть его.
     Читаешь рабби Иосефа Соловейчика. Как широко все развернулось и вместе с приливной волной двинулись миры... И кажется все знакомо и вообще нечто такое, что мы уже знаем, ощущаем всем своим существом, но все ново как природа и голос необычайной искренности покоряет живым и захватывающим чувством действительности, дающей представление о ином существовании. И вот кажется, что только от него всё это впервые услышал - от идеолога современной ортодоксии, необычайно тонкого и глубокого мыслителя нашего времени, чье главное произведение - "Человек Галахи" - можно было в сущности своей назвать, если бы этот термин подходил к иудаизму, как философию Галахи и как глубокое мышление для системы галахического действия, преобразующего здешний "реальный" мир с его близорукой житейской узостью, извращенностью, со всеми недостатками и ошибками в направлении иудейского представления идеальной жизни как священия. В нашей каждодневной жизни чернеют какие-то провалы какого-то небытия, главным образом, по части внутреннего состояния приверженней материалистических доктрин, вырабатывающих некую зону моральной пустоты. О, как нужно человеку обрести самого себя не в плане эмпирического опыта, который приводит по причине искусственной перспективы к результатам, как правило, плачевным, а в свете того преображения, которое претерпевает дух и сердце человека вместе с его прошлым благодаря заложенному в нем Божественному началу.

     Продолжая сравнение с тем впечатлением, которое бывает подобно лицезрению живой картины мира Божьего, можно сказать, что, читая рабби Иосефа Соловейчика, мы, восходя от одного основания к другому, доходим до основания высшего и предельного в непосредственности и чистоте живого миростановления.
     Рабби Иосефу Соловейчику вполне ясным представляется, что измерения Галахи основаны на абсолютах, которым сама жизнь должна следовать. Его мышление как благоговение, стремясь к внутреннему духовному единству народа, к его нравственному дисциплинированию, априори исходит из того, что есть еще предметы, лежащие в той сфере, которую в отличие, как от действительного, так и от недействительного, можно назвать сферою сверхдействительного. Прежде всего, это понимается как возвращение в самого себя в том смысле, что бесконечное множество очень разнокачественных позитивистских соображений притупляют наиболее глубокие чувства людей, а здесь концепция абсолюта, признавая полностью рациональность иррационализма, неразрывно связанного с системой норм и предписаний сверхисторического, метафизически целого, через которое даны равновесие и цельность, открывает перед нами в мере и измеримости границы нашей ответственности, находящиеся как бы за пределами видимого нами горизонта.

     Великое воззрение на мир, отождествляющее безусловное сознание в смысле трансцендентального субъекта с бытием Божественным, а его существование в самом себе с имманентной сферой Божественной сущности, открывает перед нами глубину нашей внутренней жизни, обогащая мир чувства и воображения. Глубоко в душе зреет истина, возможная только внутри Закона, через Закон, через Галахическую систему норм и предписаний, потому что через Закон можно прийти к святости, а через компромисс с легализированными формами произвола, заявляющими права на пороки - в никуда, к испорченности всей души, всего сердца человека.

     Думать надо о многом. Чистая существенность вещей, как и их различие, принадлежат разуму. Человек Галахи, взирающий духовным оком на жизнь со всеми ее настоящими и будущими возможностями, уподобляется рабби Соловейчиком математику, ставящему знак тождества между бесконечным и ограниченным. Математика - малоподходящее слово для человека Галахи, но подобно математике, Галаха определяет норму и разумеет нечто определенное, имеющее количественный характер в виде тождества. Это нечто определенное отличается от "нечто вообще" своим местом в однородной среде и своим определенным содержанием, обозначенным как нравственная сущность и цель и как движение сознающего себя действования народа в целом в сфере Божественного права и Закона в двух типах союза (Египетского и Синайского) с Творцом Превечным на разных ступенях сознания и свойственной им жизни, равно как связи этих двух понятий и перехода друг к другу.

     В историческое действие вступает сила, определяющая наличие мистического содержания. Это надо чувствовать. Это прорицательно чувствовал один русский мыслитель, когда он писал, что "Метафизика живет не потому, что людям хочется, а потому, что сама душа метафизична.
     Метафизика - жажда.
     И поистине она не иссохнет".
     Это глубоко чувствует рабби Иосиф Соловейчик - мыслитель с необычайной ответственностью за мир.


     Невольные мысли при чтении книги
     Якова Цура - И восстал народ* -


     Победа человеческих чувств в самые страшные минуты доступна, если и не всем, то многим. Но по-разному воспринимают люди эти страшные минуты, часы, дни и годы, и по-разному реагируют на них.
     Мне однажды в юном возрасте выпала совершенно случайная честь ходить вдвоем с Борисом Леонидовичем Пастернаком из конца в конец Брюсовского переулка по ночной Москве и зачарованно слушать его. О чем он в те далекие от сегодняшних дней годы говорил тогда со мной, не помню. Помню только, что он заражал не столько тем, что говорил, как непосредственным видом своим, интонацией голоса, всем необычным существом своим. Было это в 1935 году.
     Вскоре вышла в свет книга его переводов из грузинских поэтов, которая, даже в те годы, озадачивала. Были в ней, например, такие, в переводе Пастернака, стихотворные строки Паоло Яшвили о Сталине:

     Не знаю дня, которого, как небо,
     Не обнимали б мысли о тебе.
     Придать им ход такой хотелось мне бы,
     Чтоб стали, как знамена в Октябре.

     Открылся Кремль, и ты в шинели серой.
     Массивность бронзы обрело сукно.
     Ты близок всем и страшен лицемеру
     Ты тверд и прям, ты с партией - одно.

     Были еще и такие стихотворные строки Николо Мицишвили о Сталине с характерными словосочетаниями пастернаковского перевода.

     Своей страной ты выкован, как меч,
     Как мысль без сна, как вечное исканье,
     Как скрытых мук прорвавшаяся речь
     На потрясенье старым основаньям.

     Эти стихи были опубликованы в 1936 году. Уже прошло 6 лет после самоубийства Маяковского, и шли знаменитые судебные процессы и массовые расправы над миллионами людей. Уже гораздо позже, после смерти Сталина, в последние годы своей жизни, в своем "Автобиографическом очерке" Б. Пастернак писал: "Слух у меня тогда был испорчен выкрутасами и ломкою всего привычного, царившего кругом. Я забывал, что слова сами по себе могут что-то заключать и значить, помимо побрякушек, которыми они увешаны".

     "Люди изо дня в день, намеренно и непроизвольно, бросают на ветер целые груды слов и их различные сочетания и только не многие знают или отдают себе отчет, чем были эти слова в пору их мощи. Многие из этих слов рождались в тяжелых и долгих муках многих поколений. Многие из них внезапно вспыхивали молниями и единым взлетом освещали целые миры. Через многие из них тянулись и проходили сонмы живых душ - душа приходила и душа уходила и каждая оставляла за собою тень и аромат. Многие из них служили оболочками для очень тонкого и сложного механизма глубоких мыслей и возвышенных чувств в их наиболее поразительных сочетаниях. Есть слова - горы Божий и слова - бездны велики".

     Это строки из статьи "Под оболочкой слов" великого нашего поэта Хаима Нахмана Бялика.

     "Мы жили образами Библии, - говорит Яков Цур в своей книге "И восстал народ". "Библейские герои, - продолжает он далее, - были с нами с самого детства. Еще не научившись читать, еврейские дети, даже выросшие в семьях с новым укладом, любили слушать рассказы о приключениях Ноя, о потопе, о ковчеге, о животных, которые жили в нем под присмотром жалостливого старика... Еще совсем маленький еврейский мальчик с волнением читал толстые тома "Истории евреев" Генриха Греца. Восемнадцать веков мученичества со дня разрушения Иерусалимского Храма, как бесконечно трагическое шествие проходили перед его глазами: зверские убийства в годы черной оспы, крестовые походы, когда потехи ради истреблялись еврейские общины Запада, трагический финал золотого века в Испании, ужасы конца XV века. Я переживал трагедию испанских маранов, которых насильственно заставляли переходить в христианство, а они тайно хранили верность религии своего народа. Я видел пылающие костры. Я видел, как совершаются аутодафе. Фанатичные монахи смотрят на корчащихся в пламени еврейских мучеников, души которых возносятся к небу и возвещают славу единому Богу, Богу Израиля. В ушах моих стояли вопли отчаяния тысяч моих соплеменников, приговоренных к сожжению, гибнущих от сабель казацких орд Богдана Хмельницкого на Украине в XVIII веке, когда сотни поселений были разгромлены... Под тяжестью гнета трепетала душа русского еврейства. Это было нечто живое, исполненное древних традиций, раздираемое противоречиями, брожением и борьбой идей, но никогда не было сомнения в нашей самостоятельной национальной общности. И вот настал день, когда жизнь еврея моей среды озарилась идеалом. Этот идеал возник накануне ХХ века и превратил это чувство единства еврейского народа в боевой призыв... Произошло пробуждение национального чувства... "И глаза наши увидят возвращение в Сион во величайшей милости Твоей" - эта формула постоянно повторялась в ежедневной молитве..."

     Об этом пробуждении думали и говорили тогда и не только евреи.
     Русский мыслитель Сергей Булгаков писал в 1915 году: "Возможность остаться наедине с собой, вне атмосферы диаспоры, на той Священной Земле, которая хранит в себе останки Авраама, Исаака и Яакова, и здесь прислушаться к голосу своего религиозного сознания, - не явится ли для Израиля началом спасительного религиозного самоиспытания и самоочищения, нового духовного рождения?"
     "Израиль призван стать деятельным посредником для очеловечения материальной жизни и природы, для создания новой земли, где правда живет" - писал в 80-х годах прошлого века русский мыслитель Владимир Соловьев.
     "Веря в торжество Израиля, радуюсь ему", - пишет в своем предсмертном письме 10 января 1919 года русский мыслитель Василий Васильевич Розанов.
     В своих "Путевых записках" лета 1936 года Б. Пастернак посвящает Паоло Яшвили следующие стихотворные строчки:

     За прошлого порог
     Не вносят произвола.
     Давайте с первых строк
     Обнимемся, Паола!
     Ни разу властью схем
     Я близких не обидел
     В те дни вы были всем,
     Что я любил и видел.
     Не зная ваших строф,
     Но полюбив источник,
     Я понимал без слов
     Ваш будущий подстрочник.

     Это писалось в то время, когда начал осуществляться сатанинский план уничтожения всего еврейского народа, к которому по рождению своему принадлежал и Б. Пастернак, не посвятивший неисчислимым страданиям еврейским ни строчки. Отмечая это время, Яков Цур пишет: "В сентябре 1939 года разразилась буря над народом, который на протяжении своей многовековой истории не раз познал мученичество, выдержал тяжелые испытания. Полмиллиона евреев Палестины, находившиеся на другом континенте, и далекие поэтому от европейского еврейства, долгое время отказывались поверить в ужасающие размеры катастрофы. Однако, после окончания войны исчезновение трети их собратьев стало непреложным фактом. В каждой израильской семье из Европы кто-нибудь непременно остался там погребенным - отец или мать, брат или сестра. Усилием воли мы старались заглушить эту боль, но она неизлечима. Колыбельные песни нашего детства заглохли в развалинах мира, низвергнутого в адское пламя".
     "Не остались ли мы последним оплотом цивилизации, хранить которую нам было доверено?" - вопрошает Яков Цур, в преддверии предсказанных пророками нашими, великих мировых потрясений.

     "Вот это придет и сбудется, говорит Господь Превечный, это - тот день, о котором Я сказал. Тогда жители городов Израилевых выйдут и разведут огонь, и будут сожигать оружие... Семь лет будут жечь его... И будет в тот день, дам Гогу место для могилы в Израиле, долину прохожих на восток от моря, и она будет задерживать прохожих; и похоронят там Гога и все полчища, и будут называть ее долиною полчища Гогова. И дом Израилев семь месяцев будет хоронить их, чтобы очистить землю". (Иезекииль, гл. 39; 8,9,11,12).

     Через много веков после пророка Иезекииля Борис Леонидович Пастернак в нашумевшем своем романе "Доктор Живаго" задается крайне мучительным для окончательно ассимилированного еврея вопросом:
     "Отчего, - спрашивает он себя, - властители дум этого народа не пошли дальше слишком легко дающихся форм мировой скорби и иронизирующей мудрости? Отчего, рискуя разорваться от неотменимости своего долга, как рвутся от давления паровые котлы, не распустили они этого, неизвестно за что борющегося и за что избиваемого отряда? Отчего не сказали: "Опомнитесь. Довольно. Больше не надо. Не называйтесь, как раньше. (Курсив мой - П.Г.) Не сбивайтесь в кучу, разойдитесь".

     Совет дается очень определенный и основное чувство, основное требование очень подчеркивающее, смахивающее скорее на странное издевательство над самим собой, и до того странное, что как-то даже теряешься. Да, под громадою бед человеческое ложное слово иногда укрывается и находит распространение среди тех, кто, по образному выражению Владимира Набокова, "запоем читает советские романы, увлекаясь картонными тихими донцами на картонных же хвостах - подставках или лирическим доктором с лубочно-мистическими позывами, мещанскими оборотами речи и чаровницей из Чарской".
     Если стоит обо всем этом в связи с выходом в свет книги Якова Цура упомянуть, так только потому, что не возмутившиеся мыслью - не называться, как раньше, - многочисленные читатели и почитатели "лирического доктора" из числа наших соплеменников, поклоняясь пустоте, куют себе новые цепи, от которых впоследствии станет им так невыносимо тяжело.

     Время обмануть нельзя и оно по-иному преображено предстает перед нами в книге Якова Цура "И восстал народ":
     "Задолго до начала репатриации евреев из Советского Союза в Израиль, русское еврейство для меня олицетворял тот рыжеволосый юноша, которого я встретил однажды в старой московской синагоге, - вспоминает Яков Цур. Его юный пылающий взгляд выделялся на этом сером понуром фоне стариков, которые толпились в единственном молитвенном доме советской столицы. Как всем иностранцам, нам отвели место, отделенное от публики, в ложе, отгороженной от остальных молящихся барьером. Я увидел, что взгляд юноши был направлен на меня, и я скорее почувствовал, чем услышал неуверенные слова, произнесенные им на своем слабом школьном английском. Я ответил по-русски. Его лицо озарилось. Он начал говорить быстро, в полный голос, безо всяких предосторожностей.

     - Вы умеете читать молитвенник? - спросил я его.
     - Нет, я не знаю даже алфавита.
     - Вы верующий?
     - Нет, что вы! Религиозные проблемы меня никогда не волновали.
     - Зачем же вы пришли сюда?
     Глаза юноши загорелись, и последовал четкий, без колебаний, ответ: - Чтобы быть с евреями".
     Да, время обмануть нельзя. Можно обмануть себя, предпочитая ложь лучам истины, можно впадать в тоску от невозможности употребить на что-то свою "удивительную" натуру, можно напредставлять себе невесть что в рабском желании не называться как раньше, можно кривляться, ломаться, ныть, ничего уже не видеть другого, ничего другого, кроме только самого плохого, можно сказать, когда тебе покажут что-то иное, во всей героической простоте и чистоте этого иного, что ты уже про все это слыхал и знал, - да, но ведь это, действительно, мука, ведь это хорошо, что ты слыхал и знал, Но нужно, чтобы ты еще больше узнал, чтобы ты раз и навсегда узнал, что есть вещи священные, которые ощущать можно только любовью и верой, чего в тебе, к великому горю, нет.

     С большим волнением я прочел книгу Якова Цура "И восстал народ". То, что в ней говорится, более чем реально, потому что и боль, и радость, и гордость - все из сердца любящего, понимающего Жизнь с большой буквы, в различных оттенках ее душевного движения, где материя для духа, а не наоборот. Вот дух мужественной и строгой простоты, говорящий только сердцу, говорящий удивительно ясно и интимно о поколении людей, поверивших в возможность невозможного и возродивших жизнь на Святой Земле. В этом возрождении - апогей нашего века, и книга, написанная одним из активных участников этого возрождения, - есть документ огромной важности, вне всяких возможных аналогий с чем-либо другим, написанным на эту тему. В этой книге нет и капли мемуарной кичливости своей личностью известного деятеля страны, которой страдают иные авторы. В этом отношении Яков Цур, как человек подлинно высокой культуры, просто, вероятно, лишен тщеславия. Тут уже речь не о "героях" и "толпе", а о гораздо большем. Речь здесь идет о личном достоинстве народа, определяющего себя не только по отношению к другим людям, но и по отношению к высшему бытию, свидетельством которого этот - Превечным избранный народ - предназначен быть.
     Сквозь призму такого предназначения я вижу и яснее понимаю сколь достойно сострадания Непостоянство духа тех моих соплеменников, которые в своей духовной вывихнутости продолжают поклоняться пустоте.

     * Яков Цур "И восстал народ", Библиотека "Алия", Тель-Авив, 1975 г.

     Леонид Пастернак

     Леонид Осипович Пастернак - профессор Московского училища живописи, ваяния и зодчества 90-х годов прошлого столетия, друг Л.Н. Толстого и известный иллюстратор его произведений, никогда не считал, подобно своему сыну-поэту Борису Леонидовичу Пастернаку, что еврейство ему чуждо, что оно "отрывает от великой общечеловеческой семьи".
     Мучительные мысли об отступничестве, о "неправде" существования вне иудейской духовной своей избранности сделались для Леонида Осиповича Пастернака уже в преклонном возрасте неопровержимой правдой совести, возвратившей его к своему первоначальному иудейскому состоянию и благочестию. Именно в это время - в 1920 г. он написал еще в Москве очерк "Рембрандт и еврейство", публикуемый в нашем журнале с некоторыми сокращениями. В виде книги этот очерк, который предназначался автором для перевода на иврит, вышел в свет в 1923 г. в Берлине в издательстве С.Д. Зальцмана в количестве 1000 нумерованных экземпляров.

     Израиль Еварович

     Сдержанным, непритязательным слогом написаны воспоминания Израиля Еваровича о скромной и благородной еврейской женщине Ципе Бергельсон и еще о многом другом.
     Израиль Еварович, которого мы можем теперь видеть склоненным над своим письменным столом в библиотеке Дома Жаботинского в Тель-Авиве, - бывший секретарь комитета еврейской молодежной организации "Бетар" в Литве - в годы, предшествовавшие катастрофе европейского еврейства. Он обрел почву для своей еврейской действительности в самой ранней юности. - Его благородная натура выдержала тяжелейшие испытания страшнейших сталинских лагерей и ссыльных поселений и он сам являет своей личностью высокий пример скромности и благородства в их истинной национальной сущности.

     Еврейская музыка

     Музыка, которую слышала Святая Земля, предстает в воображении в абсолютной святости сокровенных пред Творцом Превечным излияний человеческого сердца в Псалмах, в "Песни Песней", в священной поэзии о милости Божьей, и нельзя миновать этого огромного факта Божественного начала в высших чувствованиях, которые подводят к пониманию библейской музыки, как потусторонних символов, раскрывающих Провидение, создавшее мир, где величайшее разнообразие в царстве звуков совмещается с величайшей гармонией. Есть основание думать, что Божественная стихия музыкального звучания полностью совпадала с музыкой слов тревоги, мольбы, покаяния, восторга сверхличного и сверхреального. И уж нет никакого сомнения в совершенном понимании высшей гармонии звуков псалмопевцем Давидом или его сыном Шелома, вдохновленным небесами на сотворение "Песни Песней". Слово и музыка слова не мыслятся здесь разъединенными, а должны были быть тесно связаны в одинаковом поступательном ходе живого звучания души, не перегруженном ухищрениями ритмов нарастающего человеческого безумия в его неотвратимом движении к катастрофе.

     То, что сумел распознать в ритме Андрей Белый - важно и для нас, и мы повторим за, ним, что "ритм нам дан в пересечении со смыслом; он - жест этого смысла; в чем же место пересечения! В интонационном жесте смысла; а он и есть мелодия". Ритм и есть мелодия в живом звучании души; и мелодия эта, следуя за смыслом слова - есть кантилляция, зависящая от ритма и последовательности слов непроходящих, захватывающих своей божественной непосредственностью и чистотой.
     Синагогальная мелодия, и ныне сохранившая в какой-то степени далекие отзвуки храмового пения, отличается той душевной интимностью, выработанной в течение веков кантилляцией, которая возвышается в своей сосредоточенности над всем, что в течение времени, под влиянием чуждой еврейству среды, приняло характер заемный и совершенно случайный.

     Да, те священные времена - эта подлинная отчизна нашей веры, великий незабвенный идеал необходимости безусловной, необходимости мелодии ясного и великого слова, в которую вписываются наши чувства и настроения, образуемые звуковой средой.
     Между тем, чувствуешь, что побуждало и побуждает враждебные нам силы, в ревновании к чистейшей нашей молитве, ошарашивать мир вымыслом сомнений и втягивать его в бредовый круговорот "происхождения видов", окрещенных сначала в средневековых купелях, а много позже опутанных демонической сетью вагнеровских одичалых созданий - всех этих сверхгероических, театрально-приподнятых зигфридов и тристанов, и обремененных наследственным пороком - брунгильд. Так, мы говорим о форме и содержании, истине и лжи, так мы говорим о чувствах, открытых для Бога и мира.


     Картина Рембрандта "Асур, Аман и Эсфирь".

     В одном из залов Московского музея Изобразительных искусств имени А.С. Пушкина висит небольшая по размеру картина (71х93 см) "Ассур, Аман и Эсфирь". Слева внизу подпись и дата: Rembrandt 1660.
     Я вот и сейчас вижу перед глазами эту картину, перед которой каждый раз подолгу простаивал в немом восхищении. И я снова возвращаюсь к тем мыслям, которые приходили мне в голову, когда я жил еще там.
     Я часто думал о том, какое нужно было иметь гениальному Рембрандту высокое понятие об иудействе, чтобы так по-иудейски ощутить удивительно сложное соотношения добра и зла в той, не поддающейся никакому аналитическому определению "линии", которая дает форму и ярко выраженные лики Страха, Милости, Суда, Могущества, Красоты и Победы над "скверной" Сатаны.

     "Шепот" цветовых тонов, не как локальное качество цвета, действующее само по себе и по контрасту с соседним цветом, а как общее взволнованное дыхание всех трагических контрастов и противоречий связывает и углубляет картину жизни до такой грани, когда она перестает являть собой только натуральное и в предчувствии высшего ответа прикасается к сущности иного порядка.
     Действие взгляда из глубины человеческого сердца, из неведомых тайников великого искусства запечатлевает минуты тягостного молчания персидского царя Ахашвероша, вероломного его фаворита Амана и царицы Эстер, изобличившей коварный замысел Амана погубить родной ей иудейский народ.
     И каким бы мрачным колоритом ни было окрашено молчание Ахашвероша, Амана и Эстер (так звучат эти имена на языке Книги об Эстер), оно таит в себе великое мгновение сложнейших внутренних переживаний, одновременно мучительных и радостных в объеме огромнейшей истины.

     Представляется явственно, что все тайны конфликта пребывают внутри необъятных глубин общекоричневого тона, среди перепутий глинисто-коричневой массы тонов, до самого глухого во Вселенной предела темно-серого тона. Именно в этом глубоком знании цвета концентрируется рембрандтовское чувство бесконечности, противостоящее самоуверенному морализму зелено-голубого вымысла католических мастеров.
     Перед лицом бесконечности все превращается в прах: и чья-то безмятежная улыбка, и чей-то звериный оскал. Но каждый момент скрывает тайну вечно Божественного начала, позволяющего открывать все новые и новые тайны.
     Вот он, все тот же ужас отвращения к преследователю иудеев Аману - ужас отвращения, передающийся от поколения к поколению, с совершенной наглядностью выплывающий из темно-коричневой ужасающей глубины.



     Ассур, Аман и Эсфирь. 1660 г.

     В шестнадцатом поколении прямой потомок Агага и потомок первого врага иудеев - Амалека, напавшего на них после того, как они, свободные, вышли из Египта, злодей Аман, по толкованию мудрецов Талмуда, есть "предназначенное для наказания" мировое зло. Мудрецы Талмуда говорили, что "никогда престол Господа - Творца Правды, Правосудия и Любви не будет упрочен, пока семя Амалека - воплощающее злобу и преступления, не будет искоренено навсегда". И вот он, Аман, согнувшийся перед сошествием в преисподнюю в малодушии своем, не может уповать на Господа.
     Все тот же ужас, все те же красные блики, все тот же красный цвет крови из сатанинской темно-коричневой "скверны" - жаждущего крови иудеев Амалека и его отпрысков - Агага, Амана, Торквемада, Гитлера, Сталина - имя им легионы.
     И вновь явилась нашему взору в своей естественной реальности и в своей особенной грусти благочестивая Эстер, какой она является в интуиции большого стиля библейской книги в живописном эквиваленте бессмертного творения Рембрандта. Распознав в ней до самой сути величайшее самообладание и присутствие духа, великий живописец осветил ее изнутри нежным и мягким духом иной стихии, которой низкий изверг Аман хотел злоупотребить "умоляя о жизни своей".



Ассур, Аман и Эсфирь. 1660 г. Деталь

     Мы узнаем здесь наше вечное становление на негостеприимной чужбине, куда по повелению голоса с небес явилась ко двору властителя Эстер и где ее красота сразу обратила на себя всеобщее внимание.
     В контрапункте разных человеческих плоскостей образ Эстер осознается на рембрандтовском полотне как то, что существует вечно и что в своих глубочайших и богатейших духовных залежах противостоит и Аману, и Ахашверошу - очередному нумератору определенного представления, принявшего в данный миг образ одухотворенной снисходительности и сочувствия к народу, распространяющему Закон Творца Превечного.
     Картина души Эстер и противоположных жизнечувствований составляет единое целое, как наше представление о дыхании Вселенной, о заслуге и вине, о добре и зле, о Всемогуществе и Вездесущем действии Верховного Промысла.

     Краткие соображения относительно создания в Иерусалиме
     Израильского музея мировой культуры

     Нам укажут, быть может, на недавно построенный в Иерусалиме, на дороге в Хеврон центр христианской культуры, но мы будем говорить о ценностях, достойнейшим носителем и провозвестником которых в течение четырех тысяч лет был наш народ.
     Непоколебимо во все века, среди неисчислимых враждебных прецедентов и доводов, в атмосфере дьявольской злобы отстаивало еврейство свое огненно-живое, что открылось ему через Моше на вершине Синая. Тут понимаешь, какое безумие надеяться, что можно что-нибудь создать вне своего народа и без него.
    ,,Да, Я познал вас из всех племен на земле, поэтому Я и взыщу с вас за все ваши грехи".
     Есть в этих словах то, что вырвало нас из смены каждодневных происшествий и наполнило особым ощущением того, что избранность не есть привилегия, а трудная и ответственная задача, ибо плохое национальное так и остается плохим, а подлинное само по себе невольно оказывается, несмотря на страдательную роль еврейства, самым деятельным фактором духовного развития рода человеческого. Мир становится, если можно так сказать, достойнее в своем существовании, приближеннее к своему действительному смыслу, если Душа Народа, которого Бог избрал провозвестником Его воли, запечатлелась в факте общечеловеческой культуры, теперь уже одинаково принадлежащей также и объективному миру.

     Здесь выступает та обусловленность, при которой о культуре мы имеем право говорить лишь в том случае, когда ее содержание служит конечной цели исполнения великих заповедей веры, добра и справедливости.
     "Мало того, что ты будешь рабом Моим для восстановления колен Иаковлевых и для возвращения остатков Израиля, "но Я сделаю тебя светом народов, чтобы спасение Мое простерлось до конца земли". Это из Исайи, и из слов этих вырастает перед нами огромная возложенная на нас Всевышним задача - расколдовать зачарованные в мировой культуре понятия нашей Книги Книг, истинный смысл которой все еще заколдован для субъективного восприятия не только для большей части человечества, но и для большей части народа нашего.
     Культура еврейства - это путь от замкнутого во всей своей чистоте и самобытности национального единства через развитое многообразие к развитому единству. На этом пути еврейский народ подстерегали величайшие опасности денационализации, духовной ассимиляции, ликвидации своего и бесследного растворения в чужом.
     Однако высоко над мраком многовекового отчаяния, над морем слез и крови поднимается гордо дух народа и его возрожденный язык. Перед глазами непреходящее, торжествующее, насущное, то, что еще нужно сказать, та отзывчивость не только к своему и то добро, которое всегда творил наш народ, ясное, как свет, но всегда и во все времена неприметное для тех, кто отвергал еврейство и иудаизм, ненавидел его и враждовал с ним. Еврейству дано было Всевышним подняться до высших идеалов человечности, и поэтому оно не может исключить себя из общечеловеческой семьи.

     Quasi-национальная ограниченность не может взять верх над гениальными проявлениями в области культуры лучших представителей человечества. Но при этом, чтобы вдохнуть в сегодняшний плачевный мировой порядок вещей ощущение здоровей героической жизни, нужна новая еврейская культура. Мы не можем никак обойти того соображения, что вся масса фильмов, пьес, картинок, переводных книг, порожденных очень средним американо-европейским интеллектом, не только не отвечает требованиям подлинного искусства, но подрывает главный нерв нашей культуры.
     Все это растет, так сказать, на своей почве, и пересадка всего этого на нашу Святую Землю приносит нам неизмеримый вред.
     Может быть, именно это побуждает многих из нас искать иного основания для развития нашей культуры, чем коммерческое стремление копировать, удивлять и поражать "оригинальностью", отвечая требованиям моды и плохим вкусам толпы.

     Неизмеримы выси и глубины той книги, которую мы называем Книгой Книг. Это наша мера всего, наш собственный взгляд на все.
     Серьезные и глубокие истины несут человечеству культуры других народов, взятые вместе. И всем этим культурам не чуждо было милостиво-благосклонное отношение к нашей Книге Книг. Но не только у этих культур, но и в нашей сегодняшней культуре возрожденного Израиля не в полной мере встречается должная оценка и почтительное понимание скрытых в Книге Книг безмерных богатств и громадности сил, способных освободить людей из невероятных клещей серединности. Нельзя забывать о главном, и эту мысль стоит повторять многократно: только культура, озаренная космическим духом Книги Книг, может постичь многообразные свойства нашего народа, многообразие путей духовного слияния всевозможных культур и языков беспредельной диаспоры, только такая культура дает возможность соединить евреев каждой диаспоры в одну крепкую семью. Сейчас, когда происходит Великий Исход евреев из стран диаспоры и возвращение их на свою Родину, мы не можем закрывать глаза на то, что среди возвращающихся на свою Святую Землю мы видим как людей различных взглядов и убеждений - от воинствующих атеистов до глубоко верующих, религиозных людей, так и людей вообще без взглядов и убеждений.

     Наряду с многообразием верований и убеждений среди прибывающих из диаспоры и всею израильского народа существует так же конфронтация между древними религиозно-философскими и бытовыми устоями еврейского народа и современным атеистически-позитивистским миром Запада и Востока, где на почве пренебрежения к вечным ценностям и увлечения бездушной технократией наблюдается распад личности и семьи.
     Сегодня разговор о человеческой свободе и об опаснейшем вызове этой свободе - есть самый важный и ни в какой мере не отвлеченный разговор. Более глубокое понимание требует наибольшего радиуса мышления, примерно в диапазоне от Адама и до наших дней. Израиль - это тот духовный центр, который должен излучать свет свободной национальной культуры во все углы далекой диаспоры.
     "Наша свобода, - писал Герцль, - свобода всего мира. Наше богатство обогатит весь мир, и наше величие возвеличит весь мир, и все, что мы у себя предпримем для собственного блага, послужит на благо всему человечеству!"

     В учете необходимости борьбы за сохранение национальных духовных ценностей, и чтобы создать заслон против проникновения чуждых еврейскому сознанию, разлагающих культуру явлений, и зародилась идея создания культурного центра, в котором можно будет наглядно показать развитие мировой культуры через призму Книги Книг, а также продемонстрировать огромное влияние Книги Книг и всей вообще еврейской культуры на развитие философии, литературы, поэзии, драматургии, театра, кинематографии и живописи западноевропейского и славянского мира.
     Понятие "литературно-художественная музейная экспозиция" довольно ново, оно возникло в стенах Государственного Литературного музея в Москве, и одним из его зачинателей был один из пишущих эти строки. Нам думается, что это наиболее действенная художественная форма, которая позволяет органически соединить в единый поток сознания каждую из культур и усмотреть в синтезе творений могучих поэтов, художников, мыслителей глубочайшее единство и цельность формирующего библейского отношения духа к миру, жизненно-реального, творчески-вдохновенного соединения себя с Богом.

     "Есть в обычных музеях - как справедливо заметил в свое время русский писатель Андрей Белый - что-то противоестественное живой жизни, жизнь в музеях разложена; предметы сгруппированы в них по отдельным признакам (музей живописи, книжный, этнографический, музей быта и т.д.)". Собственный смысл и ценность этих музеев никоим образом не совпадают со всеобщей судьбой духа человеческого, а обязаны своим существованием только чистой и собственной фактичности данной формы.
     Для Израильского музея мировой культуры требуется нечто совершенно иное и гораздо более глубокое и существенное, нечто такое, что равносильно библейскому познанию огромного объективного мира.

     Душа человека жаждет высшего, того, что обращено к ней самой, и поэтому нам больше всего хочется представить себе человека, стоящего в будущем нашем музее перед лицом огромной ретроспективной картины мировой культуры, перед лицом огромного, объективного мира - органически соразмерного, целесообразного во всем огромном множестве глубоко противоположных явлений: от радости познания Иаковом жены своей Рахели до беспредельного отчаяния царя Соломона, от озаренных солнцем псалмопении Иегуды Галеви до безнадежной тоски Лермонтова по "звукам небес", от Иова и короля Лира, который узнает, что он человек и ничего больше, то есть бедное, голое, двуногое животное, - до державинского стихотворения "Бог", где предшественник Пушкина совершенно в духе Книги Книг возвещает великий закон осмысленности явлений божественного мира.

     Именно в такой ретроспективе, где непосредственное чувство добра есть мера всего, каждая деталь музейной экспозиции, становясь в связь с целым, делается красноречивым и знаменательным подтверждением главной мысли Талмуда о том, что все предвидено и свобода дана, и мир судится добром, а не по поступкам, то есть, что принимается во внимание большинство поступков.
     Таким образом, Книга Книг генетически связуется нашей литературной экспозицией со всем гениальным и высоким, со всем тем, что никак не может уложиться в плоскость рационалистического современного мировоззрения, где господство машины предполагает общество, достигшее последних ступеней возрастающей энтропии, где вероятность незначительна и где статистическое различие между индивидуумами равно нулю.
     К счастью, как утверждал покойный Норберт Винер, мы пока еще не пришли к такому состоянию, но бесспорно, что мы к нему очень быстро движемся. По Библии, страх и стыд пришли не от неведения, а от знания. Знание отдало человека во власть несотворенных ложных истин, эмансипировавшихся от Бога. И в этом страшное и роковое последствие несотворенных ложных истин нашего времени.

     Создавая в Иерусалиме Израильский центр мировой культуры в виде музея, его литературно-художественной экспозиции, отделов изучения литературы всех народов, отделов книжных и изобразительных фондов, фототеки и фонотеки, мы тем самым как бы открываем подлинную новую отчизну возрожденной в еврействе мировой культуры. Здесь можно найти быт и краски искомого великолепия, ибо здесь творилась Книга Книг, и не учеными, а величайшими на земле поэтами был найден здесь пульс бытия. И впоследствии поэты уровня Шекспира и Пушкина и писатели уровня Толстого, Достоевского, Пруста, Кафки, Агнона, Набокова знали о жизни больше, чем философы и ученые. Эпиграф к роману "Анна Каренина" - "Мне отмщенье и аз воздам", - взятый Л. Толстым из Второзакония, есть еще один показатель того, что вот та высшая норма Древнего Завета, с которой должно подходить к такому основному явлению, как семья; что в истории Авраама, Исаака, Иакова, Иосифа - семейной хронике четырех поколений - дано не отвлеченное понимание жизни разумом, но огненно-еврейское понимание всем нашим существом закона всеобщей связи, связующей человека, природу и Бога через любовь, которая вносит ощущение незагрязненности и святости в самый пульс бытия.

     И это дает силу для новых ожиданий. Нас воскресила любовь. Среди чудес возрожденной отчизны одно из первых чудес - чудо возрождения еврейского языка. Звучит он и в песнях, прекрасный и гибкий, как будто никогда не смолкавший. И самый термин "возрождение" не догматический, и поэтому лозунгом XX века будет, как писал в свое время русский философ В.В. Розанов: "Воскресите нам кости И кровь Завета Древнего".
     Наступает великое время, когда задачи подлинного искусства, вытекающего из космогонического понимания мира, явно не совпадают с эллинско-антропоморфической схемой. Красота иудаизму дорога не вещественной выявленностью, не пространственно-временной проэцированностью, а подлинной сущностью Прекрасного. Мы имеем свидетельство Льва Толстого в его трактате об искусстве, "что в повествовании об Иосифе не нужно было описывать подробно, как это делают теперь, окровавленную одежду Иосифа и жилище и одежду Иакова, и позу и наряд Петефриевой жены, как она, поправляя браслет на левой руке, сказала: "Войди ко мне" и т.п., потому что содержание чувств в этом рассказе так сильно, что все подробности, исключая самые необходимые, как, например, то, что Иосиф вышел в другую комнату, чтобы заплакать, что все эти подробности излишни и только помешали бы передать чувство, а потому рассказ этот доступен всем людям, трогает людей всех наций, сословий, возрастов, дошел до нас и переживет еще тысячелетия. Но отнимите у лучших романов нашего времени подробности, и что останется?

     Так что в новом словесном искусстве нельзя указать на произведения, вполне удовлетворяющие требованиям всемирности. Даже и те, которые есть, испорчены большей частью тем, что называется реализмом, который вернее назвать провинциализмом в искусстве. В музыке происходит то же, что и в словесном искусстве, и по тем же причинам, то же и в живописи.
     Совсем этого пока не поняли и не учуяли те, кто работает в области культуры и искусства.
     Создание музея, о котором мы здесь пишем, дело, разумеется, не легкое ни в плане материальных соображений, ни с точки зрения творческого труда и усилий, которые на это должны быть затрачены, но это дело крайне необходимое для нашего народа и страны, для воспитания вкуса в духе веры, для созидания новых духовных ценностей, без которых не может быть развития подлинной культуры.

     Атмосфера такого музея с его научными кабинетами, экспозиционными залами, литературным салоном для творческих встреч куда более будет располагать к восприятию общности чувств и вкуса и объединению творческих сил, чем полубогемные кафе нуворишей и всякого рода места встреч поверхностно-культурного лоска.
     Нам следует еще сказать несколько слов о структуре музея. Израильский музей мировой культуры не может быть создан сразу, в короткое время. В своем конечном, завершенном виде музей должен состоять из экспозиций ретроспектива мировой литературы от библейских времен до наших дней. Все богатства экспозиционных средств в виде писем, рукописей, книг, гравюр, редких фотографий и т.д. подлежит отбору в соответствии со сценарно-тематико-экспозиционным планом. Способность к восприятию ограничена, и поэтому, разумеется, что в экспозицию войдет строго отобранное число культурных элементов, мировое значение которых общепризнано.

     Таким образом, каждый творческий дух как бы расставляет произведения своего духа рядом с произведениями других в беспредельном пространстве развития мировой культуры. Каждый вносит свою дань в сокровищницу объектированных культурных содержаний, и в то же время находится в подчинении центральной задачи, ставящей его в зависимость от источника высших понятий - Иудаизма, который в состоянии с помощью Книги Книг и Талмуда найти во множестве разных явлений то общее, то единство, которое соединяет их в целое, включающее в себя характеризующие их признаки и свойства.
     Параллельно с этим будет создана экспозиция развития еврейского художественного творчества на всех языках диаспоры.
     В музее будут функционировать научно-исследовательские отделы: отдел древнего мира, отдел западноевропейский, славянской и восточных культур и отдел еврейской культуры (на иврит и на идиш).
     Будут также необходимы: отдел книжных и изобразительных фондов (приобретение и хранение, художественно-оформительский отдел, фоно- и фототеки).
     В начальной стадии необходимо будет создать небольшую портативную передвижную экспозицию, которая должна как бы явиться эскизом будущего фундаментального музея и показать обоснованность выдвинутых соображений.

     Павел Гольдштейн
     Юрий Граузе

     Максимилиан Волошин

     В "Рассказе о генерале Н.А. Марксе" (1932 г.) М. Волошин вспоминает: "В эти тяжелые и опасные времена единственные люди, которые пришли ко мне на помощь - это были феодосийские евреи. В то время (1919) Феодосия была убежищем для ряда еврейских писателей, как молодежи, так и для пожилых и маститых, как Онеихи, автор талантливых и разнообразных рассказов из хасидского быта. "Ребин" - это имя одного из хасидских рабби. Книга проникнута ясным духом хасидской мудрости. У евреев был собственный литературный кружок, который назывался "Унзер винкель". Ко мне пришли представители этого кружка и сказали: "У вас, верно, сейчас очень трудные дни, вы наверное сидите без денег. Хотите, мы устроим для вас литературный вечер?" Я, конечно, с радостью согласился. Это было для меня честью, потому что неевреи в "Унзер винкель" не допускались. Чтения там были на древнееврейском языке или на жаргоне. И когда я начал серию своих стихов "Видение Иезекииля", то публика вся поднялась с места и пропела мне в ответ хором торжественную и унылую песню на древнееврейском языке. А когда я спросил о значении этой песни, то мне объяснили, что этой песней обычно приветствуют только раввинов, а в моих стихах аудитория услыхала подлинный голос древнего пророка иудейского и потому приветствовала, как рабби.
     Так я был почтен еврейской национальной гордостью, и мои стихи о России, запрещенные при добровольцах так же, как они были позже запрещены при большевиках, впервые читались с эстрады в еврейском обществе "Унзер Винкель".

     Богом и жизнью зачтется Максимилиану Волошину, что в обличении людской лжи он не терял жалости и любви к заблудшим людям, что он находил в себе силы молиться за них. Многосторонне одаренной, изумительно цельной натуре великого русского поэта Сущее открывалось, как нечто родственное, родимое, ему подобное.
     Щедро наделенный любовью, он сумел постигнуть глубину трагической реальности. Не каждый может при таких жесточайших событиях управлять своей отзывчивостью, сохранить веру в Неизменное и Вечное. Никакая страсть и личное раздражение не должны перекричать справедливость. Люди всегда могут забыться, они всегда находятся в опасности впасть в заблуждение. Если мы примем за истину все то, что написала о М. Волошине в своей второй книге воспоминаний Н. Мандельштам, то, что такое истина?
     Простота, доведенная до наготы, идет от одного из сыновей Ноя, но есть вещи священные, злоупотреблять которыми не следует.

     Артём Весёлый

     Основная творческая способность Артема Веселого - противостоять себе как чему-то третьему, оформляя, познавая, оценивая, и только в этой форме сознания достигая наибольшей глубины соизмерения страшной силы зла, - предполагает в нем писателя на редкость для своего времени внутренне независимого.
     В дни чудовищного сталинского террора лубянские палачи замучили его в своих застенках.
     В рассказе "Отваги зарево" наряду с ужасом, трепетом карающего Бога, погашением радости жизни наличествует глубокая мысль, что отрешение от первородства человеческого духа несет в себе вместе с грехом собственной слепоты еще и ослепление других: даже наиболее честные вожаки гонения становятся совратителями масс; их воля рождает злую волю толпы. Они будят страсти, раздражают инстинкты жестокости и ничем не сдерживаемую жажду гонения.

     Анатолий Иванович Бахтырев

     Иногда кажется, что очень мало тех, кто поймет его, но видно, он чувствовал, что будут такие и для них он писал.
     Передо мной на фотографии удивительное выражение его лица. Это целый мир в невероятно сильном и ясном отражении той правды, которую он вынес из сорока мучительных лет своей жизни.

     Я сижу у стола и думаю о нем.
     Приходят строки из 66 сонета Шекспира:
     Я смерть зову!
     Глядеть не в силах боле,
     Как гибнет в нищете достойный муж,
     А негодяй живет в красе и холе,
     Как попрано доверье чистых душ,
     Как целомудрию грозят позором,
     Как почести мерзавцам воздают,
     Как сила никнет перед наглым взором,
     Как всюду в жизни торжествует плут,
     Как над искусством произвол глумится,
     Как правит недомыслие умом,
     Как в лапах зла мучительно томится
     Все то, что называем мы добром.

     Видел все это, и потому ужасающая тоска охватывает меня. Его смерть ужасает, ибо через него сквозит душа иной, не оскверненной злом России.
     Я совершенно зачарован книгой его жизни.
     Я перечитываю и перечитываю ее, почти без всякой надежды на какие-либо перемены в нечеловеческом мире шигалевщины. Доброта, которую он вкладывал в свое играющее, живое слово, интонация, в которой было желание быть понятым, - есть единственная достоверность того, что он есть и будет.
     Не переставая любить окружавших его людей, он мучительно переживал их духовную глухоту. "Слушай в интонации" - говорил он им с мольбою в голосе. Каждый случай бездарности и вялости угнетал его до основания, был для него почти что катастрофой.
     Он писал в своем дневнике: "Какие у меня хорошие друзья в похоронах, и какие тугие на праздник". И это была его мысль о глухоте не доросших до его чувств друзей, это были "страх и тревога за жизнестойкость других людей".

     Он, конечно, хотел чуда. "От неудовлетворенности конструктивными друзьями, - писал он в дневнике, - не хочу заполучить любовь. Мне кажется, пусть была бы любовь, а не утешение". И еще раньше, лет семнадцати, хотел донести до людей не боль, а удивление необыкновенностью мира, потому что, любя, захотел самого высокого.
     Хуже смерти ничего нет. Мне и теперь страшно вспоминать московский морг и московский крематорий, страшно вспоминать, как нес его гроб
     Выносимо ли ощущение непоправимого несчастья? - Уже нельзя его теребить за плечи - его уже нет, нет самого нужного, самого близкого тебе человека.
     Произошло что-то очень страшное.
     Ему было Больно, ему было Больно за все и за всех, а человеку вменяется в обязанность очень глубоко смирить свою душу, ибо будущее человека - тлен.
     Но глубочайшая истина расцветает лишь в глубочайшей любви.

     Самочувствие человека другими людьми неосязаемо. Оно не внутри тела, а где-то в совершенно иной сфере, и потому применение анатомического ножа, которым хотят исследовать причины скоропостижной смерти, - чудовищно абсурдно. Он был глубоко уязвим, и корни его невероятной уязвимости уходят глубоко. Он слишком был чист и прям при всей несвободе его мучительной жизни. Он прежде сказал про себя: "Если б кто-нибудь когда-нибудь молился за меня, я просил бы переадресовать молитвы".
     Он пришел в мир для того, чтобы любить, и он сгорел, любя.

     Максим Горький

     Всегда удивляла и волновала на фоне дьявольской ненависти или в лучшем случае почтительного безразличия всякого рода узких и более глубоких "гениев любомудров", необыкновенно человечная теплота Максима Горького к нашему народу.
     "Хотя поколение уходит, поколение приходит, государство исчезает, другое появляется, преследование прекращается, другое появляется, Израиль пребывает вечно; он не был оставлен и не будет оставлен, он не исчезнет". Это, к его чести, понимал Максим Горький. Об этом он много раз писал. Об этом же его статья о театре "Габима", опубликованная им в 1922 году.

     Игорь Стравинский

     Игорь Стравинский - безусловно, был одним из наиболее замечательных музыкантов нашего времени. Основное, что всегда отличало и отличает подлинно великого композитора, поэта, художника от обычных людей, - это его дар постигать таинственное и вечное во всем, что нас окружает, - это его дар жить в самом существе явлений.
     У Игоря Стравинского процесс перерастания ощущения прекрасного в чувство Высшего предопределения гармонии проходил более глубоким путем, чем у многих его собратьев по искусству.
     Критерий, основанный на Книгах, святящих Имя Превечного, вечен и неизменен. Из знакомства с нашими Святыми Книгами Игорь Стравинский вынес определенные понятия и образы и нашел в них глубокое обоснование своему мировоззрению и концепции искусства. Искусство его космично и имеет свой особый микронациональный отпечаток. Оно является самоиспытанием большого стиля, устремленным на времена Псалмов и на предначертанное Свыше будущее.

     (продолжение следует)

Из книги "Мир судится добром", Иерусалим,1980
     

grafskiekuhni.spb.ru - кухня угловая лучшие кухни на заказ в СПб +7 (812) 950-19-156


   


    
         
___Реклама___