Из книги «Вместе или врозь?
Судьба евреев в России»
Заметки на полях дилогии Солженицына
Книга вторая.
(продолжение. Начало в №№ 3
(39) и сл.)
"Реакционный" язык
Профессора Норы Левин, автор самого обстоятельного
и превосходно документированного труда по истории советского еврейства,
указывая на относительную творческую свободу писателей и деятелей искусства
в 1920 годы (по сравнению с более поздним временем), видит в этом отражение
взглядов Ленина на искусство. Ленин, по ее мнению, "не хотел надеть на искусство
смирительную рубашку идеологии", он считал, что искусство "не является оружием
партии или класса, но "принадлежит народу", "должно быть понятно массам
и любимо ими".1
Это, конечно, неверно. Нора Левин то ли не знала,
то ли не придавала значения основной работе Ленина на данную тему - "Партийная
организация и партийная литература", хотя в Советском Союзе ее обязан был
знать каждый школьник. В ней вождь большевизма утверждал, что литературы,
свободной от идеологии, не бывает; литература всегда выражает идеологию
какого-то класса: если она не служит пролетариату, то служит его врагам.
И потому, придя к власти, Ленин именно хотел надеть на литературу и искусство
намордник "пролетарской", то есть большевистской идеологии. Под "массами"
он понимал не совокупность всех слоев народа, а тот же "пролетариат и трудовое
крестьянство" - это им искусство должно быть понятно и ими
любимо. А что понятно и любимо "массами", определял "авангард", то есть
партия. Если в первые годы господства коммунистической системы власть еще
не полностью подмяла под себя искусство, литературу, культуру, то только
потому, что тоталитарный режим находился в стадии становления, он не мог
сразу же подчинить себе всех и вся.
До революции культура и литература на языке Библии
набрала в России немалую мощь. Хотя народ говорил в основном на идише, иврит
был широко распространен: на нем велись религиозные службы, на нем были
написаны религиозные книги, а затем стала появляться и светская литература
- художественная, педагогическая, историческая, философская, научная.
Центром иврита была Одесса, где жил и работал "почти
гениальный" (по оценке М. Горького) поэт Хаим Нахман Бялик. Некоторые его
произведения были известны всей читающей России - благодаря превосходным
переводам В. Жаботинского.2
Вокруг Бялика группировались прозаики, поэты, педагоги,
энтузиасты иврита. Бялик руководил издательством, выпускавшим на иврите
самую разнообразную литературу для детей и взрослых. Активно работали ассоциация
учителей иврита, культурно-просветительское общество "Тарбут". В 1917 году,
в короткий период свободы, между Февралем и Октябрем, возник ряд журналов,
периодических литературных сборников. Энергичный деятель культуры Аврам
Стейбел начал издавать в переводах на иврит произведений мировой классики
- Толстого, Рамена Роллана, Тургенева, Оскара Уайльда, Флобера, Золя. Летом
1917 года в Одессе появилась еженедельная газета "Ха-Ам", затем ставшая
ежедневной. Ее редактор Бенцион Кац, кстати сказать, быстро распознал суть
нового режима и уже в декабре 1917 года в редакционной статье писал: "Русская
революция превзошла своей дикостью все отрицательные проявления Французской
революции… Нам осталась лишь надежда, что власть новой инквизиции продлится
недолго".3
Но режим оказался живучим, а вот газета просуществовала
только до июля 1918 года.
В январе 1920 года, когда коммунисты окончательно
утвердились в Одессе, все издания на иврите были закрыты. Просьба разрешить
хотя бы один литературный журнал, совершенно аполитичный, была отклонена.
Началось наступление на школы с преподаванием на иврите, как на религиозные,
так и на светские.
1 декабря 1918 года Народный комиссариат просвещения
обнародовал декрет о школах для национальных меньшинств. Согласно декрету,
в любой местности, где набиралось не менее 25 учащихся, желавших учиться
на национальном языке, для них создавалась национальная школа. Для кочевых
и малых племен, не имевших письменности, в ударном порядке создавалась письменность,
записывались и издавались народные песни, сказки, легенды, писались учебники,
готовились учителя. Только один язык - из двухсот! - оказался под фактическим
запретом: самый древний, несший в себя печать четырех тысяч лет развития
цивилизации, необычайно музыкальный, богатый лексически, дававший возможности
выражения тончайших оттенков мыслей и чувств.
Борьба с ивритом стала одним из обязательных элементов
"культурной" политики большевистской власти. А "впереди планеты всей" в
центре и на местах шествовали евкомы и евсекции.
Евсекция объявила родным языком еврейских "трудящихся
масс" - идиш. А потому еврейские школы - это школы на идише, еврейская поэзия
и проза - это поэзия и проза на идише, еврейский театр - это театр на идише,
еврейская публицистика, журналистика, философия, литературная критика, политпросвещение
и просто просвещение - только на идише. Газета "Дер Эмес" объявила иврит
языком классового врага - раввинов, капиталистов, сионистов - в противоположность
идишу, языку "новой пролетарской культуры".
В Москве, на митинге протеста против дискриминации
иврита с горячей речью выступил московский раввин Яков Мазе. Блестящий оратор,
не только религиозно, но и светски образованный (окончил юридический факультет),
он пользовался огромным авторитетом и был один из самых активных ходатаев
по делам, касающимся евреев. Вся страна помнила яркое, темпераментное, глубоко
обоснованное выступление раввина Мазе на процессе Бейлиса (он был одним
из экспертов по религиозным вопросам). Широкая известность нередко открывала
перед ним двери, закрытые для других.4
Яков Мазе добился приема у наркома просвещения
А.В. Луначарского, который назначил ему встречу почему-то в Ярославле. В
ожидании приема Мазе просматривал местную газету и узнал из нее, что накануне
Луначарский выступил с речью, в которой назвал пророка Амоса и других библейских
пророков первыми в истории коммунистами.
Разговор Мазе начал с этой речи, сказав, что многие
идеи, которые сейчас называют коммунистическими, действительно восходят
к Библии, а, стало быть, впервые были высказаны на иврите. Он стал объяснять
значение библейского языка для мировой цивилизации. Он сказал, что пришел
к наркому по поручению учителей, учеников и родителей из города Гомеля,
где закрыта школа на иврите, хотя в ней учились в основном дети бедняков.
Луначарский сочувственно выслушал раввина.
- Никто не оспаривает ценности иврита кроме ваших
же соплеменников - идишистов. Они утверждают, что иврит - язык буржуазии.
Мне интересна ваша оценка иврита как языка пролетариата. Для меня это ново.
Припоминаю, что у вас есть поэт, Бялик - он вырос в бедной семье?
К счастью, Бялик действительно был из бедной семьи.
Мазе ответил:
- В беднейшей! И то же самое можно сказать почти
обо всех значимых писателях на иврите.5
Луначарский обещал помочь. Поскольку он обладал
практически неограниченной властью в сфере образования, казалось, что вопрос
решен. Но нарком не пошевелил пальцем для защиты иврита, хотя к нему обращались
многие.
Профессор Соломон Цейтлин (оставивший воспоминания)
объяснил наркому, что идишисты непримиримы к ивриту просто из конкуренции;
называть иврит языком буржуазии - это абсурд.
Луначарский ответил, что считает иврит таким же
языком, как и все остальные. Он добавил, что ничего не имеет против преподавания
иврита в школах, но инициатива должна исходить с мест. Если к нему обратятся
с просьбами об организации школ на иврите, он их удовлетворит. (Как будто
к нему не обращались!) Профессор ушел обнадеженный, а через несколько дней
прочитал в газете публичную речь наркома просвещения, в которой иврит был
назван языком клерикалов и эксплуататоров.6
Чем объяснить лицемерие наркома? Не тем ли, что
"эта сволочь Луначарский", как обозвал его Ленин за "богоискательство" и
иные идейные шатания, должен был постоянно доказывать партийным верхам свою
пролетарскую несгибаемость, но не хотел прослыть держимордой в кругах интеллигенции.
В 1917 году, между Февралем и Октябрем, в Москве
появился Наум Цемах, преподаватель иврита, лелеявший мечту - создать театр
на языке Библии.
Собственно, театр он создал еще в 1912 году в Белостоке,
а через год уже выезжал с ним в Вену - выступать перед делегатами 11-го
сионистского конгресса. Успех был огромный, но безденежный, не набралось
даже на обратный проезд. Цемаху пришлось уехать одному, чтобы раздобыть
деньги и выслать актерам на билеты. Провинциальные гастроли проходили с
неизменным успехом, но тоже безденежным, а война в конец разорила труппу,
она распалась. Но мечту свою Цемах не оставил. В Москве он собрал восемь
неопытных, но одержимых энтузиазмом молодых людей, и стал готовить спектакль,
по ходу обучая их основам актерской техники. Его театр-студия называлась
"Габима" ("Сцена").
Первую зиму студийцы прозанимались в нетопленом
помещении, в шубах и валенках. Но Цемаху удалось заинтересовать своим начинанием
Станиславского и Горького, а они склонили в его пользу Луначарского. Появилось
помещение; Станиславский отрядил для обучения студийцев и режиссуры своего
талантливейшего ученика Евгения Вахтангова.
Успех первого спектакля "Габимы" в Москве ("Вечный
Жид" Давида Пинского) был огромным, но ведомство Семена Диманштейна объявило
театр на языке Библии националистическим и антисоветским. В ответ властям
было направлено письмо, подписанное Станиславским, Немировичем-Данченко,
Шаляпиным, другими самыми крупными деятелями сценического искусства. В нем
говорилось:
"В своеобразии и многокрасочности художественных
форм главное обаяние и притягательная сила искусства. Язык не может быть
ни буржуазным, ни пролетарским, ни реакционным или прогрессивным. Язык -
средство выражения человеческих мыслей. Нельзя заставить актера играть на
языке, не созвучном его душе, не гармонирующем с персонажем, которого актер
воплощает. Важно, чтобы игра и сценическое воплощение нашли отклик в душах
зрителей, и этого "Габима" достигает".7
Письмо было доложено Ленину, и он распорядился
не трогать "Габиму".
Особый успех выпал на спектакль "Дибук" по пьесе
С. Ан-ского8 в переводе Х.Н.
Бялика. (Пьеса была написана по-русски для Художественного театра, но Станиславский
щедро подарил ее "Габиме"). Вахтангов был в восторге от пьесы и вложил в
постановку весь свой замечательный талант. На премьере присутствовали Станиславский,
Качалов, Москвин, Мейерхольд, Михаил Чехов, Шаляпин, Горький, Шагал. Она
стала театральной сенсацией.
Попытки евсекции и газеты "Дер Эмес" возобновить
травлю "Габимы" первоначально успеха не имели, но со временем гонения усиливались,
а защита ослабевала. Ранняя смерть Вахтангова поставила театр в трудное
положение в чисто творческом плане, но еще хуже было все нараставшее политическое
давление. В 1926 году, уехав на заграничные гастроли, театр в Советскую
Россию не вернулся.9 Возвращаться,
собственно, было некуда, так как иврит к тому времени фактически стал запретным
языком, а вся культура на этом языке - сплошное пепелище.
Ивритские типографии были национализированы еще
в 1919 году и переданы евсекциям для издания литературы на идише. Многие
писатели и преподаватели иврита пытались покинуть Россию, но запрет на эмиграцию
сделал и это почти невозможным. Только вмешательство Горького позволило
семьям Бялика и еще одиннадцати писателей выехать из страны. (Дальнейшая
творческая деятельность поэта протекала в Палестине, где он и умер в 1934
году).
С отъездом Бялика еврейская культура на иврите
в России осиротела, но не прекратила борьбы за выживание. Подросла новая
поросль писателей. Некоторые из них были искренне преданы советской власти
и писали вполне "партийные" произведения - "национальные по форме, социалистические
по содержанию". Табу, наложенное на иврит, в их глазах было временным недоразумением
или даже вредительством классового врага (представления вполне в духе времени!)
Один из наивных поэтов, Й. Саарони, вспоминал через двадцать лет свою первую
реакцию: "Запретить иврит? Это решение было столь нелепым, таким анти-Октябрьским".10
Другой поэт, Яков Борухин, подчеркивал свою преданность советскому строю
тем, что, подписывая свои произведения, рядом с именем неизменно писал:
"Красный солдат ГПУ".
Все это не помогало, хотя, пользуясь некоторыми
вольностями нэпа, частным образом удалось выпустить два-три коллективных
сборника. Все они были подвергнуты грубому политическому разносу в "Дер
Эмес". Обращения к властям с просьбой разрешить иврит либо оставались без
ответа, либо следовал ответ, что закона, запрещающего иврит, нет, а потому
нет надобности и в законе, его разрешающем.
Сопротивление - все более безнадежное - продолжалось
еще долго с поразительным, порой геройским упорством. В 1924-25 годах была
проведена удивительная по дерзости и масштабу петиционная кампания. Из разных
городов и местечек властям были направлены сотни писем от школьников, просивших
ввести преподавание иврита в их школах. Молодежная сионистская организация
размножила эти письма и широко распространила их в самиздате. Ответом стала
еще более агрессивная кампания против "языка раввинов и буржуазии". Детей
исключали из школ, активистов арестовывали, книги на иврите изымали из библиотек.
В 1928 году стало известно, что Максим Горький,
после нескольких лет эмиграции, возвращается в Россию. Евреи, хорошо помнившие
его эмоциональные выступления против антисемитских гонений, восприняли это
известие с большой надеждой. В середине июня 1928 года тысячи энтузиастов
иврита собрались на тайную сходку в лесу под Тверью, чтобы составить коллективное
письмо М. Горькому.
"Трехмиллионная еврейская община России, - говорилось
в письме, - не имеет ни одной газеты, еженедельника или ежемесячного журнала
на иврите, ни одного книжного издательства. Каждый, кто захочет взять книгу
на иврите в библиотеке, должен получить разрешение евсекции, но такие разрешения
даются в очень редких случаях. Во всей Советской России нет ни одной школы,
в которой изучали бы иврит. Дети и взрослые, которые берут частные уроки
иврита, подлежат наказанию. Все наши просьбы и требования - глас вопиющего
в пустыне. Мы обращаемся к Вам, дорогой и мужественный борец за свободу
культуры для всех народов. Возвысьте Ваш голос протеста против подавления
нашей древней культуры".11
Нора Левин высказывает предположение, что Горький
либо не получил это письмо, либо его ответ не был доставлен адресату. То
и другое не исключено, но возможно и третье: Горький письмо получил, но
пальцем о палец не ударил и отвечать на него не стал. Ведь это был уже не
тот Горький! Ивритский поэт Хаим Ленский, арестованный в конце 1934 года,
тоже пытался воззвать к Буревестнику: "Моя единственная вина состоит в том,
что я пишу на языке Библии и Бялика".12
(Он знал, как высоко Горький отзывался о Библии, как памятнике культуры,
и о поэзии Бялика). Возможно, Горький и этого письма не получил, но не исключено,
что просто выбросил его или оно еще отыщется в его необъятном архиве. Ленскому
он не ответил и ничем не помог. Поэт умер в заключении в 1942 году; чудом
уцелевшая, вернее сохраненная другом-зэком, тетрадка с его лагерными стихами
была издана в Израиле только в конце пятидесятых. Но это лишь малая часть
его творческого наследия. Большая часть пропала, по-видимому, навсегда.
Рукописи горят...
Но борьба продолжалась. Так, в 1930 году, в Москве,
поэт Абрам Криворучка (Карив) основал подпольную учительскую семинарию.
В ней училось 12 студентов, занятия проводились в квартире, снятой у одного
крестьянина: группа якобы собиралась для совместной подготовки к поступлению
на рабфак. Школа просуществовала полтора года, пока не была раскрыта чекистами.
Понятно, что все 12 студентов (десять мужчин и две женщины) вместе с учителем
были арестованы. Но в 1934 году Криворучке удалось вырваться из советского
рая в Палестину.
Подпольные школы и кружки существовали во многих
городах, в них бесплатно преподавали старые энтузиасты иврита - писатели
и педагоги. Все они жили в большой бедности и лишениях, под постоянным страхом
быть раскрытыми и арестованными. Но энтузиазм их не иссякал. Они передавали
друг другу уцелевшие в личных библиотеках книги и журналы. Иногда удавалось
получать какие-то новинки из Палестины. Иногда отправлять туда свои произведения.
В числе наиболее значительных прозаиков исследователи
называет Абрама Фримана, автора многотомной эпопеи под названием "1919".
В романе показана жизнь евреев на Украине в разгар гражданской войны. Главный
герой романа, Соломон, организатор отряда еврейской самообороны, пытающегося
противостоять погромщикам всех мастей. Ребята знают, что их ждет гибель,
их девиз: "Продадим свою жизнь подороже". Роман писался в двадцатые-тридцатые
годы, но в Советской России не мог быть опубликован. В Палестине вышло три
тома, они принесли автору премию Бялика. Задуманы были еще один или два
тома, но были ли они написаны, и если да, то какова их судьба, неизвестно.
Фриман не раз пытался уехать из Советского Союза,
но его не выпускали. Арестовывали, освобождали, снова арестовывали, а в
1936 году упекли в лагерь на десять лет. Он отсидел от звонка до звонка,
выжил, умер в декабре 1953-го.
Поразительна судьба поэта Элиши Родина. Его дарование,
по оценкам специалистов, было скромным, и сам поэт это сознавал. Он говорил:
"Я не принес с собой сюрпризов, но я принес свое сердце".
Ему пришлось вести войну на два фронта. Один фронт
был там, где сражались все приверженцы иврита. Революции и советскому режиму
Родин не мог простить профанацию Библии, как и то, что ее надо прятать:
говоря его словами, обертывать "Правдой", чтобы "уберечь от дурного глаза".
Но не менее важным для него был второй фронт, который проходил по сердцу
его единственного сына, Гриши. Каждый день, когда мальчик возвращался из
школы, отец садился с ним в запертой комнате и читал ему главы из Библии,
чтобы "проветрить его мозги", набиваемые в течение дня "пятилеткой и надругательством
над Богом, иудаизмом, человечностью". Борьба была неравная: "их много, а
я один". Поэт боялся, что из сына вырастет советский монстр, еще один Павлик
Морозов. Драма усугублялась тем, что жена не поддерживала поэта. Она хотела
жить как все, и чтобы сын ее был как все, и чтобы муж выкинул из головы
дурь: жил как все, и зарабатывал как все. Его не раз тягали в НКВД для зловеще-душещипательных
бесед. Его упрямство пугало жену: она боялась угодить в лагерь за то, чему
не сочувствовала. Она ушла и забрала сына.
Парадоксально, но разлука отца с сыном их сблизила.
Повзрослевший мальчик сам писал стихи - не на иврите, конечно, а на русском,
но в них слышались отцовские мотивы. Когда разразилась война, Грише было
шестнадцать лет. Он добровольцем пошел на фронт, вероятно, накинув себе
годы; в марте 1942 года погиб под Калинином. Потрясенный отец написал поэму
о сыне и послал ее в … военную цензуру. Вот его сопроводительное письмо
(в обратном переводе с английского):
"Уважаемые товарищи из военной цензуры!
Посылаемые при сем стихи - о моем сыне Родине Григории
Абрамовиче,13 который добровольно
пошел на фронт и погиб под Калинином 14 марта 1942 года. Стихи написаны
на языке Библии. Это язык моего детства, язык моего народа, это мой музыкальный
инструмент, потому что только на этом языке я умею выражать свои чувства.
Я прошу показать их человеку, достаточно знакомому с языком, честному и
никак лично не причастному к еврейским национальным устремлениям в Палестине.
Я убежден, что точный и честный перевод моих стихов позволит вам без промедления
направить их в Палестину, потому что они служат нашей общей цели: победе
над Гитлером. В память о моем сыне, который незадолго до гибели выражал
удовлетворение тем, что я о нем пишу, я прошу отнестись к моим стихам с
должным вниманием и отправить их в Палестину, где публикуются мои работы".14
Чем было вызван этот отчаянный демарш? Прежде Родин
переправлял свои произведения в Палестину, не спрашивая разрешения властей.
Может быть, война перекрыла его каналы связи? Или то была последняя попытка
вразумить властвующих варваров, что язык Библии пригоден для вполне "пролетарских",
"патриотических" писаний? Безумство храбрых!..
Самое поразительное то, что оно привело к успеху.
Чье-то каменное партийно-бюрократическое сердце
на минуту размякло. Не поднялась рука запретить отцу, отдавшему родине несовершеннолетнего
сына, воспеть его на том языке, на каком он только и умел. В 1943 году в
Тель-Авиве была издана книжка Элиши Родина под названием "Сыну". В нее,
кроме стихов, вошло письмо дивизионного комиссара, сообщавшего об обстоятельствах
геройской гибели Гриши, и письмо автора в цензуру.
Счастливый конец тяжелой драмы? Это было бы не
по-советски.
Авторский экземпляр книги Родина был послан из
Тель-Авива на адрес Еврейского антифашистского комитета, где поэт внештатно
подрабатывал. Но бандероль из логова "сионизма и клерикализма" всполошила
партийных надзирателей, которыми был нашпигован Комитет. Адресату пакет
не отдали, а само его поступление - скрыли. Поэт скончался в Москве в 1947
году, так и не "воссоединившись" с собственной книгой, может быть, даже
не зная о выходе ее в свет. Уже то хорошо, что "умер в своей постели". Проживи
он еще пару лет, такой конец был бы менее вероятен.
Так была утоплена Атлантида, под названием "Ивритская
культура в СССР".
Какое отношение ко всему этому имеет книга А.И.
Солженицына? Очень небольшое. В пятисотстраничной толще его второго тома,
посвященного тому, как русские и евреи жили вместе под красным стягом,
уничтожению ивритской культуры посвящено несколько скупых фраз в разных
местах. Подробности опущены, людские судьбы автору не интересны, названо
вскользь только одно имя - Бялик. Но чего автор не забывает, так это подчеркнуть,
что "по настоянию Евсекции Еврейский комиссариат объявил иврит "реакционным
языком" (т. II, стр. 253), словно Евсекция и Евком были не инструментами
большевистской власти, а самой властью. Создается впечатление, что евреи
сами громили свою культуру - не вместе с русскими большевиками,
а отдельно.
При большой скупости в освещении разгрома еврейской
культуры Солженицын довольно щедро повествует о том, как в те же 20-е годы
досужие эмигранты, русские и евреи, собирались вместе в уютных парижских
кафе - потолковать о росте в Советской России антисемитизма. Причина этого
роста объяснялась тем, что ""долго угнетенное [при царизме] русское еврейство,
получив свободу [!], ринулось завоевывать позиции, до сих пор ему недоступные",
что и раздражает русских" (т. II, стр. 195). Держась "средней линии", Солженицын
не забывает сообщить, что некоторые русско-еврейские парижане категорически
возражали против того, чтобы сажать еврейский народ на скамью подсудимых.
Но никто, похоже, не называл истинную причину роста антисемитских настроений:
проводимую властью политику культурного геноцида евреев. Кажется, очевидно,
что политический курс власти не может не влиять на подвластное население.
Но завсегдатаи парижских кафе не замечали этой очевидности. Так, во всяком
случае, получается - по Солженицыну.
Интерес к ивриту стал оживать лишь в семидесятые
годы - в узком кругу евреев-отказников. Но это не было возрождением ивритской
культуры в стране. Отказники были нацелены на эмиграцию и ставили перед
собой утилитарную задачу: осваивать язык страны своего будущего проживания.
Но даже этому невинному занятию власти препятствовали, как только могли.
В Советской России частное преподавание не было
запрещено. Требовалось только зарегистрироваться, отчитываться в получаемых
доходах и платить налоги. Преподавать можно было математику, физику, биологию,
литературу, русский и иностранные языки. Но не язык "клерикалов, эксплуататоров
и сионистов". Преподавателям иврита отказывали в регистрации, а затем преследовали
за тунеядство. Иосифу Бегуну такое "тунеядство" стоило нескольких обвинительных
приговоров и десяти лет тюрем, лагерей, ссылок и пересылок.
Такую свободу получили евреи от большевиков.
"Прогрессивный" язык.
"Культуру на идише ждала судьба гораздо оживленнее",
пишет Солженицын (т. II, стр. 253), в чем, несомненно, прав. Взяв с первых
же лет, даже месяцев советской власти курс на искоренение "реакционного"
языка, большевики активно противопоставляли ему "прогрессивный" идиш - бытовой
язык основной массы еврейского населения России. По сравнению с ивритом
это был язык сравнительно молодой, не универсальный (на нем говорили евреи
Восточной Европы, но не "сефарды", бухарские, горские и другие) и, так сказать,
заемный: производный от немецкого.
После изгнания из Испании (конец XV века), значительные
массы евреев осели в германских государствах, где и переняли разговорный
язык местного населения, пополняя его гебраизмами - для обозначения некоторых
особенностей внутренней жизни еврейских общин. Для письменных сношений использовали
древнееврейский алфавит и некоторые правила письма (справа налево). Так
образовался идиш. Мигрируя дальше на восток, в славянские земли, евреи (ашкенази)
продолжали пользоваться этим языком, хотя его словарь постепенно пополнялся
славянизмами.
Ревнители библейского языка смотрели на идиш свысока,
именовали его "жаргоном" (испорченным немецким), считали языком плебеев
и невежд. Когда началось сионистское движение, то вопросов об официальном
языке будущего еврейского государства не возникало - им, конечно, должен
был стать иврит. Зато противники сионизма, предпочитая синицу в руке журавлю
в небе, то есть считая, что еврейские массы должны добиваться равных прав
и лучших условий жизни в самой России (Германии, Австро-Венгрии, Румынии
и т.д.), были поборниками идиша.
Борьба между двумя направлениями была не только
неизбежной, но и плодотворной: она способствовала осовремениванию иврита
и культурному обогащению идиша. То, что в конце XIX - начале XX века наступил
расцвет литературы на иврите (Бялик) и на идише (Шолом-Алейхем), видимо,
не в последнюю очередь стало результатом соперничества между двумя ветвями
еврейской культуры.
Все резко изменилось, когда большевики стали наводить
революционный порядок "на еврейской улице". Ополчившись против иврита, они
должны были искать опору в идише. В местах компактного проживания евреев,
то есть в основном в местечках бывшей черты оседлости создавались даже еврейские
советы, все делопроизводство в них велось на идише. По данным Норы Левин,
к 1927 году таких советов было 130, а к 1932 году - 168. Избирались в них,
как повсюду в СССР, "кандидаты блока коммунистов и беспартийных" - советские
выборы без выборов. Но и в этом "празднике жизни" могло участвовать только
11 процентов еврейского населения. Остальные 89 процентов либо проживали
не компактно, либо не имели права голоса. Нора Левин подсчитала, что в местечках,
из десяти лишенцев восемь были евреями, так что говорить о том, будто эти
советы в какой-то мере "представляли" еврейское население можно с очень
большой натяжкой. Их задача состояла в том, чтобы проводить в жизнь директивы
вышестоящих властей на понятном населению языке.
На Украине, в Белоруссии и западных областях Российской
Федерации (бывшая черта оседлости) создавались еврейские школы, техникумы,
исследовательские учреждения, отделения в некоторых педагогических вузах
и университетах. Издавались на идише газеты, журналы, работали книгоиздательства,
театры.
В 1921 году в Москве был открыт Еврейский камерный
театр, скоро ставший Государственным Еврейским театром (ГОСЕТ). Его основатель
и художественный руководитель Александр Грановский был профессионалом высокого
класса, учеником выдающегося немецкого режиссера Макса Рейнхарда. Его красочные,
музыкальные, феерические спектакли пользовались большой популярностью, театр
уверенно вошел в обойму ведущих театров Москвы, его посещали не только евреи.
Правда, Грановский доверия властей не оправдал. В 1928 году театр отправился
в длительные зарубежные гастроли, после чего руководитель труппы на родину
не вернулся.
Советские власти немало потрудились над тем, чтобы
помочь Грановскому стать "невозвращенцем". Триумфальный успех театра
в Европе не на шутку их всполошил. О гастрольных спектаклях ГОСЕТа с восторгом
отзывались виднейшие интеллектуалы Европы, о нем наперебой писали газеты
самых разных направлений - как "буржуазные", так и коммунистические, тогда
как советская пресса хранила молчание. А затем в "Вечерней Москве" от 6
октября 1928 года (гастроли начались в марте!) появилась очень двусмысленная
статья наркома просвещения А.В. Луначарского. Он писал о заграничном турне
ГОСЕТа: "Успех его можно назвать смешанным. С одной стороны, нет никакого
сомнения, что и пресса, и очень значительная часть публики всюду, где появляется
этот театр, приветствует его тонкое и острое искусство, с другой стороны,
некоторые газеты - часть буржуазной и даже эмигрантской печати - всячески
стараются ослабить политическое значение этого успеха, заявляя, что в театре
нет и следа какой-либо советской идеологии, что этот театр чужеродный у
нас и непоказательный для подлинного лица нашего театра. К сожалению, руководители
Еврейского театра, по-видимому, не сделали всего, что предписывал им прямой
советский долг для того, чтобы резко опровергнуть такого рода ложные суждения
и подчеркнуть свою коренную принадлежность именно к советскому театру, о
чем мы так часто слышали от них здесь, в Москве".15
Возможно, опасаясь того, что ГОСЕТ последует примеру
"Габимы", Москва приказала театру прервать гастроли и вернуться. Грановский
к этому времени успел заключить годовой контракт на осуществление нескольких
постановок в Берлинском театре и, то ли под этим предлогом, то ли по этой
причине, задержался на Западе. В Москве тотчас распространились слухи, что
он навсегда остался за границей, порвал с СССР, с ГОСЕТом. Грановский опроверг
их письмом в "Известия". Такие же наветы опровергал Соломон Михоэлс, ставший
временным (так казалось ему и другим) художественным руководителем театра.
По мнению биографа Михоэлса, "кампания, поднятая в печати против Грановского,
была спланированной, целенаправленной",16
так что Грановский побоялся вернуться.
При всех успехах ГОСЕТа театр подвергался все более
жестким проработкам. Чтобы спасти театр, нужно было "повернуться лицом к
современности", то есть ставить "идейные", хотя и слабые пьесы. Такие и
были поставлены под руководством Михоэлса, чем он выторговал себе право
на создание "Короля Лира" и ряда других спектаклей, которые обессмертили
его имя и утвердили славу ГОСЕТа как театра мирового класса. Платить за
это приходилось дорого. В том числе публично отмежевываться от своего учителя
(чем ему уже нельзя было повредить), петь хвалу товарищу Сталину, словом
проводить партийную линию.
Выдающийся талант артиста, помноженный на личное
обаяние, общественный темперамент и на умение ладить с властями, определили
то уникальное положение, какое занял Михоэлс в культурно-общественной жизни
на излете 1930 годов. Оно стало еще более значимым и весомым в годы войны,
когда он возглавлял Еврейский антифашистский комитет. Когда его хоронили
(1948), "среди сотен венков было [только] четыре еврейских". Об этом напомнил
его преемник и ближайший сподвижник Вениамин Зускин на Неправедном суде
над еврейской культурой. Зускин пытался напомнить судьям, что "буржуазный
националист" Михоэлс отнюдь не замыкался в среде евреев.17
Общественная роль, которую играл Михоэлс почти
два десятилетия, была столь же трагична, как лучшая его сценическая роль.
Пожалуй, еще трагичнее. Ибо если король Лир отказался от королевства по
собственной прихоти и высокомерию, то королевство Михоэлса таяло и сжималось,
как шагреневая кожа. То была роль хранителя неумолимо гаснущего (гасимого!)
очага.
Аналогичной была роль его сподвижников - ведущих
мастеров культуры на идише, хотя большинство из них осознали это с опозданием.
Гражданская войны и политика военного коммунизма
заставили ряд еврейских писателей (писавших на идише) покинули страну. Но
во второй половине 20-х годов некоторые стали возвращаться. Их захватила
волна сменовеховства: если не вместе с русскими коллегами, то параллельно
с ними они двинулись назад, в "Каноссу".
Из русских писателей, вернувшихся из эмиграции,
наиболее известны Алексей Толстой, Илья Эренбург; позднее - Александр Куприн
(похоже, желавший только умереть на родине) и Марина Цветаева (которая умирать
не хотела, но жить не смогла); тем же потоком оказались захвачены Давид
Гофштейн, Дер Нистер, Перец Маркиш, Лев Квитко, Давид Бергельсон. Того,
что писатели-гебраисты в те самые годы пытались выбраться из России, они
не могли не знать. Не исключено, что на каких-то пограничных пунктах им
доводилось встречаться с беглецами. Не трудно представить себе, как усмешливо
глядели они друг на друга, вертя у виска указательным пальцем - как в известном
анекдоте.
Наслышанные о "безграничных возможностях" для развития
еврейской культуры на идише в Стране Советов, писатели возвращались окрыленными.
Однако действительность очень скоро стала подрезать им крылья. Прежде всего,
оказалось, что хотя более 70 процентов евреев считали своим родным языком
идиш,18 в школах на этом языке
училось не больше 20-25 процентов еврейских детей, главным образом, из-за
нехватки учителей. Старые квалифицированные учителя были на подозрении -
если не в прямой контрреволюции, то в недостаточной пролетарской сознательности,
в отсутствии боевитости по отношению к религии, в "идишизме" (как бы дико
это не звучало, но в еврейских шкалах это считалось грехом!). Доверить им
юное поколение строителей коммунизма советская власть не хотела, а учителей
рабоче-крестьянского происхождения и образа мыслей готовить не успевала.
Что касается еврейских "масс", то к советизированным
еврейским школам, они относились, мягко говоря, с прохладцей. В этих школах
велась массированная атака на иудаизм, причем в самой вульгарной форме.
Подвергались поношению традиционные еврейские праздники, правила кошерной
пищи, субботний отдых, сложившиеся веками обычаи и обряды. Большинство родителей
- даже неверующих - не хотели расставаться с традициями, составлявшими важную
часть жизни еврейской семьи. Они предпочитали отдавать детей в русские или
украинские школы. Там тоже велась антирелигиозная пропаганда, но более общего
характера: в ней не было целевой анти-иудейской направленности. Если ребенок
не приходил на занятия в субботу или в день религиозного праздника, то в
русской школе на это смотрели как на обычный прогул, в еврейских же школах
родителей требовали к ответу.
Но для того, чтобы еврейский ребенок был принят
в русскую школу, одного желания было мало: детей записывали только в еврейскую
школу, если таковая имелась в наличии, хотя - кроме языка - ничему еврейскому
в них не учили. Не только религия была под запретом, но и еврейская история
(вместо нее преподавали предмет "классовая борьба у евреев"), и история
еврейской литературы (разрешалось знакомить детей с творчеством только трех
дореволюционных писателей Шолом-Алейхема, Менделе Мойхер Сворима и Ицхока
Переца - и ни одного из живших за пределами СССР). Сам язык преподавался
на примитивном уровне: это был реформированный и советизированный идиш.
Из него изгонялись слова древнееврейского происхождения, их заменяли славянизмами
(в основном русизмами). Написание слов было изменено на фонетическое, благодаря
чему слова древнееврейского происхождения, которые не удалось вовсе изгнать
из идиша, писались иначе, чем на иврите. Даже сам алфавит подвергся ревизии:
из него убрали пять "лишних" букв. Во благо ли была реформа алфавита или
во вред, я не берусь судить (русский алфавит тоже освободили от нескольких
букв - вроде бы без заметного ущерба). Важнее то, что любое несогласие с
"революционными" новшествами клеймилось как "националистический уклон, чуждый
пролетарских идей". Хорошо хоть "не делали серьезных попыток вообще отказаться
от древнееврейского алфавита и перейти на латиницу или кириллицу, что проделывали
с некоторыми другими языками".19
А ведь могли бы. Так что - спасибо партии за это!
Учителю отводилась ключевая роль не только в школе,
но и во всей жизни местечка. Ему надлежало вести просветительскую работу
среди населения - выступать с докладами, лекциями, устраивать "красные уголки",
развешивать плакаты и прочую наглядную агитацию. Во многих случаях учитель
был в местечке единственным интеллигентом, проводившим партийную линию.
Директор Бюро образования центральной Евсекции Михаил Левитан уже в 1923
году докладывал, что советская еврейская школа стала "революционизирующим
фактором" еврейской жизни.20
Еврейская школа создавалась для быстрейшей "советизации"
подрастающего поколения, а не для приобщения его к ценностям национальной
культуры, потому и долговременных перспектив для ее развития не было.
Революция и гражданская война более чем вдвое сократили
еврейское население страны: граница Советской России разрезала бывшую черту
оседлости на две неравные половины, большая ее часть оказалась за кордоном
(Польша с Западными областями Украины и Белоруссии, Бесарабия, отошедшая
к Румынии, Прибалтийские страны). Затем число советских евреев, читавших
и говоривших на идише, продолжало сокращаться, а без читателей не может
быть и писателей. Но пока писатели были, между ними шла грызня -
точно такая же, как и в большой, русской литературе.
В обеих литературах группы писателей объединялись
в два основных лагеря: "пролетарских писателей" и "попутчиков". Даже названия
изданий, вокруг которых концентрировались представители двух лагерей, были
сходными. У пролетарских русских писателей был журнал "Октябрь"; пролетарские
еврейские писатели издали коллективный сборник "Октябрь". Главным журналом
русских попутчиков была "Красная новь", и на идише был выпущен сборник с
похожим названием "Найерд". Позднее каждая из групп смогла издавать свой
журнал: в Минске пролетарский ежемесячник "Дер штерн" ("Звезда"), в Харькове
ежемесячник "Ди роте вельт" ("Красный мир"). "Октябрь" - наш, "Найерд" -
с нами" - так пролетарская критика проводила различие между двумя лагерями.
Лишь не зная обстановку тех лет, можно считать его несущественным.
Среди попутчиков было немало талантливых прозаиков
и поэтов; но, в силу непролетарского происхождения и интеллигентских шатаний,
они то и дело впадали в какую-нибудь буржуазную ересь. Израильский исследователь
советской литературы на идише Хаим Шмерук приводит документ, в котором пролетарский
критик классифицировал ереси попутчиков. Писатели отделяют себя от реальной
жизни. Замыкаются в индивидуализме и символизме. - Дер Нистер, Л. Резник.
Идеализация уходящих классов, эмоциональная вовлеченность
в их жизнь. - Н. Лурье.
Пассивное отношение к жизни. Й. Кипнис.
Эпикурейство, преувеличение ценности уходящему
мгновению. З. Аксельрод.
Отсутствие собственной позиции, нейтральность,
отстраненность - общее зло.21
Шмерук добавляет, что список грехов и грешников
легко можно было бы пополнить: постоянному клеймению подвергались "еврейский
шовинизм" и "национализм", в чем обвинялись Перец Маркиш, Самуил Галкин,
Эзра Фининберг, С. Розин, Л. Квитко, А. Каган.22
Во главе пролетарской критики стоял Моше Литваков,
главный редактор главной партийной газеты "Дер Эмес" ("Правда"). Литваков
был одним из нескольких большевистских функционеров относительно высокого
ранга, кто, как Семен Диманштейн, получил традиционное еврейское образование.
Он превосходно владел ивритом, разбирался в религиозной литературе, в молодости
даже слыл выдающимся талмудистом. Он получил и светское образование: живя
в эмиграции в Париже, окончил Сорбонну. До революции он состоял в партии
сионистов-социалистов, то есть, по большевистским понятиям, был буржуазным
националистом. Октябрь и последующие события помогли ему изжить "заблуждения".
В 1921 году он вступил в компартию и стал видным деятелем Евсекции, где
остро не хватало людей, знакомых с еврейской культурой. Как главный редактор
"Дер Эмес", Литваков фактически возглавил всю большевистскую печать на идише.
Ведя войну с ивритом, он не оставлял в покое и писателей-идишистов, бдительно
выискивая у них всевозможные "уклоны".
В 1929 году были изданы две книги Переца Маркиша
- роман "Из века в век" и поэма "Братья". Они были восприняты как большой
успех еврейской литературы. Но на их презентации (как теперь бы сказали)
Литваков обвинил автора в узко национальном подходе к революции, в воспевании
жертвенности, в том, что все революционеры в его романе - евреи, а русских
и украинцев нет. Маркиш возразил, заметив, что в романах русских писателей,
как правило, действуют только русские революционеры и это считается нормальным;
почему же в еврейском романе не могут быть выведены только еврейские революционеры?
Газета "Дер Эмес" назвала вылазку попутчика "ужасом ада".
Но внимание партийных надсмотрщиков переключилось
на другого еретика, Лейба Квитко. В его книге сатирических стихов высмеивался
сам Литваков - "каркающая птица" (буквально "вонючая птица"), которая мельничным
жерновом повисла на шее еврейской литературы.
Смелость поэта объяснялась тем, что партия проводила
кампанию "критики и самокритики, не взирая на лица", так что Квитко просто
выполнил социальный заказ. Но…
Партийная инквизиция как раз снимала стружку с
Бориса Пильняка, чья повесть "Красное дерево" была забракована цензурой,
но вышла в Германии. Спустить такую "антисоветскую" акцию власти не могли.
Пильняк должен был уйти с поста председателя Всероссийского союза писателей
и с тех пор (вплоть до гибели в чекистском застенке) оставался в опале.
В малой еврейской литературе требовалось найти козла отпущения, дабы
в бдительности не уступать старшему брату. Квитко и выпала роль еврейского
Пильняка. Его стихотворение было расценено как контрреволюционный акт. Ситуация
обострилась еще сильнее, когда Давид Гофштейн написал письмо в защиту Квитко.
Он привел выдержки из скулодробительных статей Литвакова, показав, что проводимая
им линия ведет к деградации еврейской литературы. Не имея возможности опубликовать
свое письмо, Гофштейн разослал его многим видным писателям и литературным
надсмотрщикам. Литваков поднял перчатку и разгромил вылазку еще одного "классового
врага".
Все это совпало с нападками на ГОСЕТ после его
гастролей и невозвращенчества Грановского, что еще больше сгустило тучи
над еврейской культурой. Но вдруг "пролетарская диктатура" Литвакова оборвалась:
ему был нанесен удар с тыла, откуда он меньше всего мог его ожидать. Своей
мощной фигурой Литваков заслонял дорогу молодым пролетарским критикам, и
они давно уже вострили когти. Случай представился, когда Литваков похвально
отозвался о поэтическом сборнике Самуила Галкина, одного из самых талантливых,
хотя и не громких, еврейских поэтов. Образный строй поэзии Самуила Галкина
восходил к традиционной еврейской лирике, к библейским мотивам; "светлое
будущее" еврейской культуры в стране социализма ему представлялось мрачным.
Для партийных ортодоксов это были страшные преступления, но даже на Литвакова
подействовала проникновенная лирика поэта.23
В эту ахиллесову пяту и впились стрелы "молодых
пролетарских критиков". У Литвакова обнаружили тайное почитание иврита и
тайный национализм. Заодно в тайном национализме было обвинено все руководство
Евсекции, вскоре ликвидированной. Литваков был арестован в 1937 году - вместе
с Диманштейном и другими бывшими руководителями Евсекции. В том же году
он умер в застенке, вероятно, не выдержав пыток. Гонимые им поэты и писатели
к тому времени уже не числились в попутчиках, а, напротив, вошли в фавор
и пользовались привилегиями элиты, платя за это обязательную партийно-патриотическую
дань.
"Пролетарские критики" не только блюли идеологическую
чистоту, но становились законодателями эстетических норм. Все более обязательным
становилось фанфарное воспевание "социалистического строительства города
и деревни". Положительными героями могли быть только строители коммунизма
с правильным классовым сознанием; а отрицательными - враги социализма, лишенные
каких-либо симпатичных черт. Никакой символики, никаких подтекстов, сложных
ассоциаций, никакого "национализма" (этот ярлык наклеивался на все еврейское).
"Следует подчеркнуть, что многие произведения,
признанные непригодными для печати, до нас не дошли. Мы также не располагаем
оригинальными текстами произведений, "исправлявшихся" различными цензорами",
- отмечает Х. Шмерук, указывая, что первым цензором своих произведений должен
был быть сам писатель.24
О том же Юдель Марк:
"Литература находилась как бы в обручах. Чистая
лирика почиталась контрреволюцией. Национальные эмоции - до [Второй мировой]
войны - находились под табу. Писатель мог описывать только настоящее или
недавнее прошлое. За это духовное закрепощение писатель получал свою "порцию
мяса". Он принадлежал к привилегированным в советском обществе. Материально
он был обеспечен, но, с другой стороны, у него возрастал страх за завтрашний
день - как бы не провиниться и не утратить все привилегии, а может быть,
как в период чисток в 30 годах, и самую жизнь. В таких условиях почти невозможно
знать, - что в данном произведении написано в соответствии с побуждениями
писателя, а что продиктовано страхом или погоней за специальным вознаграждением".25
Одним из самых даровитых писателей был Дер Нистор
(Пинхус Каганович), но он не умел и не хотел подлаживаться под партийные
директивы. До революции он сделал себе имя как тонкий стилист-символист.
Но в советские годы ему приходилось зарабатывать на жизнь репортерством
и иной поденщиной. В отчаянии он обратился к брату, жившему в Париже, за
материальной поддержкой, без чего он не мог бы написать давно задуманный
роман. Его письмо позволяет проникнуть в ту тяжелую атмосферу, в которой
задыхалась еврейская литература под железной пятой пролетарской диктатуры.
"Если ты меня спросишь, почему мне пришлось заниматься
технической работой, а не творческой, я отвечаю тебе, что то, что я писал
до сих пор, вызывало в моей стране жесткую оппозицию. Этот товар не пользуется
спросом. Символизму нет места в Советской России, а как ты знаешь, я всегда
был и остаюсь символистом. Очень трудно такому человеку, как я, который
с такими усилиями оттачивал свой метод и свою манеру письма, перейти к реализму.
Это не вопрос технических навыков. Тут надо заново родиться. Надо вывернуть
наизнанку свою душу. Я проделывал над собой некоторые эксперименты. Сначала
ничего не получалось. Теперь, кажется, я нашел путь. Я начал писать книгу,
которую я и мои близкие друзья считают важной. Я хочу весь отдаться этой
книге. Она о моем поколении, обо всем, что я видел, и воображал. До сих
пор почти невозможно было ею заниматься, потому что все мое время уходило
на то, чтобы зарабатывать на жизнь. За мои прежние произведения я не мог
получить ни копейки… Но я обязан написать эту книгу, если не напишу, мое
внутреннее "я" погибнет. Если я этого не сделаю, я буду вычеркнут из литературы
и из жизни, потому что не мне тебе объяснять, что для писателя жить - значит
писать, а если он не пишет, то и не живет".26
В 1939 году увидел свет первый том дилогии Дер
Нистера "Семья Машбер" (в 1947 году - второй том). "Во вступлении автор
еще платит кой-какую дань властям, но не в самом романе, где дано описание
Бердичева с семидесятых годов прошлого столетия. С большой симпатией изображаются
в нем талмудисты и хасиды, особенно верные ученики реб Нахмана из Брацлава.
Перед нами встают незабываемые образы верующих евреев. Этот роман - самое
несоветское и внутренне самое свободное произведение еврейской прозы в Советском
Союзе. Дер Нистор остался верен самому себе также в рассказах военных лет.
Его три рассказа "Жертвы" - подлинные жемчужины".27
Как такие произведения могли увидеть свет? Вероятно,
в этом одно из многих чудес страны чудес. Если бы все партийные доктрины
в области культуры, как и в хозяйственной жизни и вообще в жизни, проводились
с железной непреклонностью, то страна просто вымерла бы.
Как выжить, как удержаться на плаву и не утратить
свое творческое лицо, свое неповторимое видение мира? Перед такой дилеммой
постоянно находился Михоэлс, его театр, каждый одаренный писатель. Но не
каждый был Дер Нистором. Как в русской литературе не каждый был Михаилом
Булгаковым, или Осипом Мандельштамом, или Анной Ахматовой, или Михаилом
Зощенкой. Впрочем, и Булгаков пытался "реабилитироваться" пьесой о Сталине,
и Ахматова пела осанну вождю ("И благодарного народа/ Он слышит голос: "Мы
пришли/Сказать - где Сталин, там свобода/Мир и величие Земли"), и Зощенко
писал слащавые рассказы о Ленине, участвовал в сборнике о Беломорканале.
Все были вместе - в одной лодке. Всех одинаково трясло, хотя и не
одинаково тошнило. Давид Бергельсон, тонкий прозаик, стал писать "соцреалистические"
романы. Лейб Квитко, зализав раны, нашел свою нишу в сочинительстве детских
стишков, на каковом поприще стяжал невероятную для этнического поэта популярность.
Его пионерские стихи, легкие, как считалки, и в то же время очень "идейные",
"тимуровские", переводились на русский и многие другие языки, издавались
миллионными тиражами, входили в школьные учебники и хрестоматии. Но когда
дошло до награждения писателей орденами (1939), единственный орден Ленина,
выделенный для еврейской литературы, достался не Квитко, а Маркишу, хотя,
по свидетельству его супруги, "многие поглядывали на Маркиша, как на обреченного.
Трудно установить сегодня, отчего Маркиш остался в то время на свободе".28
(Но она тут же дает правдоподобное объяснение: "Одна из версий сводится
к тому, что Сталин в беседе с Александром Фадеевым говорил о Маркише как
о прекрасном поэте. Могущественный Фадеев поспешил принять это к сведению,
и Маркиш до времени избежал судьбы многих своих коллег".29
(продолжение следует)
Примечания
1. Nora Levin.
The Jews in the Soviet Union since 1917. N.-Y., New York University Press,
v. 1, p. 194. назад к тексту >>>
2. Н.Х. Бялик. Песни и поэмы.
Перевод В. Жаботинского, СПБ, 1914 (одно из нескольких изданий).
назад к тексту >>>
3. Цит. по: Иегуда Слуцкий. "Судьба
иврит[а] в России". КРЕ, стр. 242; Nora Levin. Ук. соч., т. 1, стр. 100.
назад к тексту >>>
4. Мне довелось в Вашингтоне
познакомиться с сыном Якова Мазе. К сожалению, он был уже очень стар и болен,
долго беспокоить его было нельзя. Мы договорись встретиться для обстоятельной
беседы после его выздоровления, но вскоре он умер.
назад к тексту >>>
5. Nora Levin. Ук. соч., т. 1
стр. 102. назад к тексту >>>
6. Там же, т. 1, стр. 102; т.
2, стр. 833-834. назад к тексту >>>
7. Цит. по: Гершон Свет. Еврейский
театр в Советской России. КРЕ, стр. 275. назад к
тексту >>>
8. С. Ан-ский (Рапопорт) - талантливый
писатель и крупный ученый-этнограф, возглавлял Еврейскую историко-этнографическую
комиссию. назад к тексту >>>
9. Часть труппы осела в Нью-Йорке,
часть - в Палестине. Сейчас театр "Габима" - один из ведущих художественных
коллективов Израиля. назад к тексту >>>
10. Цит. по: Yehoshua A. Gilboa.
Hebrew Literature in the USSR. В кн.: The Jews in the Soviet Russia since
1917, Oxford University Press, London, 1978, p. 227.
назад к тексту >>>
11. Там же, т. 1, стр. 106.
назад к тексту >>>
12. Gilboa. Ук. соч., стр. 240.
Автор восхищается необычайным богатством языка Ленского и его виртуозной
поэтической техникой; Иегуда Слуцкий тоже отмечает "значительное дарование"
Хаима Ленского. назад к тексту >>>
13. Не понимаю, почему имя "Илиша"
трансформировалось в отчество "Абрамович", но так в источнике.
назад к тексту >>>
14. Там же, стр. 237-238
назад к тексту >>>
15. Цит. по: М. Гейзер. Соломон
Михоэлс. Изд-во "Прометей", М., 1990, стр. 87.
назад к тексту >>>
16. Там же, стр. 91.
назад к тексту >>>
17. Неправедный суд. Последний
сталинский расстрел. Стенограмма судебного процесса над членами Еврейского
антифашистского комитета. Ответственный редактор профессор В.П. Наумов.
М., "Наука", 1994, стр. 308. (Показания В. Зускина).
назад к тексту >>>
18. Данные переписи населения
1926 года. назад к тексту >>>
19. Nora Levin. Ук. соч., т.
1, стр. 182. назад к тексту >>>
20. Nora Levin. Ук. соч., т.
1, стр. 177. назад к тексту >>>
21. Цит по: Ch. Shmeruk. Yiddish
Literature in the USSR. В кн.: The Jews in the Soviet Russia since 1917,
Oxford University Press, Oxford-London-New York, 1978, p. 259.
назад к тексту >>>
22. Там же.
назад к тексту >>>
23. Именно Самуилу Галкину Михоэлс
позднее поручит составить перевод "Короля Лира", а затем поставит по его
пьесе спектакль "Суламифь", считающийся одним из вершинных достижений ГОСЕТа.
Самуил Галкин чудом не оказался в числе обвиняемых по делу ЕАК и избежал
расстрела в 1952 году. Умер в 1960-м. назад к тексту
>>>
24. Ch. Shmeruk. Ук. соч., стр.
257. назад к тексту >>>
25. Юдель Марк. Литература на
идиш в Советской России. КРЕ, стр. 220. назад к
тексту >>>
26. Shmеruk. Ук. соч., стр.
265-266. назад к тексту >>>
27. Ю. Марк. Ук. соч., стр.
225. назад к тексту >>>
28. Эстер Маркиш, Ук. соч.,
стр. 102. назад к тексту >>>
29. Там же.
назад к тексту >>>
