Levin1
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Отзывы Форумы Ссылки Начало
©Альманах "Еврейская Старина"
Май 2006

Эрнст Левин


И посох ваш в руке вашей

Документальный мемуар 2002 года

(К тридцатилетию исхода из СССР)


   

(продолжение. Начало в №№ 3(39) и сл.)

Глава 9

И остался Яаков один...

(Бытие 32:24)

И

так, мосты сожжены: отныне я безработный на содержании жены и тёщи. Все силы на борьбу за выезд! Но как трудно бороться с невидимым противником! Может быть, я излишне доверяю и обольщаюсь, но я склонен верить этим полковникам: видимо, не от них одних зависит решение. Не вижу я никаких признаков, что белорусское МВД лично против меня настроено и за что-то мстит... И до Ленинграда, и до оськиной секретности им нет никакого дела. А я им надоел, и они уже рады бы, наверно, от меня избавиться: от лишних забот за ту же зарплату.

Секретностью занимается КГБ их сосед и традиционный соперник (с тех пор, как НКВД разделили на МВД и МГБ). Но те не высовываются. А эти их даже не поминают "всуе"... На кого же давить? Ясно только, кто может давить: сверху, Москва, и особенно сбоку заграница. А сам я... Вот если бы как-то получить израильское гражданство, потом выйти из советского и поднять шум на Западе, что в мирное время интернировали иностранца!

1 ноября, в первый свой безработный понедельник, пошёл я в ОВИР к Гуриновичу:

Вот, Антон Викторович, ваш списочек: что нужно для отказа от советского гражданства. Помните, вы мне его ещё в сентябре диктовали? Нельзя ли попросить у вас эти бланки?

Только по указанию Министерства, надулся Гуринович.

Иду в МВД, звоню Григорьеву. "Хорошо, говорит покладистый Анатолий Иванович. Я дам указание".

Что бы ещё сделать? Набрал номер Голоскова: "Хочу с вами, Виктор Петрович, посоветоваться". Хитрая эта елейная бестия, ихний "мозговой трест" (или "Public relations"?) тут же меня охотно принял: обоюдная разведка!

Вы не падайте духом, Эрнст Маркович, сказал он, выслушав. – Решение ещё не окончательное. Инициатива отказа исходит не от нас...

А от кого?

Не от МВД БССР...

От соседей ваших, да?

Вот этого я вам не могу сказать, тонко ухмыльнулся полковник и продолжал уже озабоченно: А отказываться от советского гражданства я бы вам очень, очччень не советовал!

Как же так? спросил я задумчиво, в пятницу Кострицкий сказал мне: "решение окончательное", а вы говорите "не окончательное". Могу я это понимать так, что у вас-то оно положительное, но поскольку решаете не вы, а они, то с ними надо ещё побороться?

Голосков рассмеялся. "Понимайте, как хотите", сказал он и встал, заканчивая беседу.

Он проводил меня вниз. Я вышел из подъезда, завернул на проспект, медленно прошёл вдоль лжеклассического фасада КГБ с порталом, колоннадой и угловой башенкой и ещё раз повернул налево, на Комсомольскую.

Ничего не обдумывая и не готовясь к разговору, я вошёл в бюро пропусков КГБ и набрал по внутреннему телефону номер 299-319. Кто-то снял трубку и назвал незнакомую фамилию.

А Павла Семёныча нету? спрашиваю оживленным тоном доброго знакомого (это тот самый Павел Семёнович Перцев, о котором мне говорили Житницкий и Рашал).

Пошёл перекусить, отвечает его коллега тем же тоном, минут через десять будет.

Ах, жалко, говорю. Как ему домой позвонить, не помните?

295-926, неожиданно отвечает этот разгильдяй, но тут же спохватывается, а... кто это? Но я уже вешаю трубку, записываю номер в книжечку и иду погулять. Ага, значит, есть такой Перцев! И его домашний телефон почти как у одного моего одноклассника: видимо, живёт тут рядом.

Через полчаса я вернулся, представился дежурному и сказал, что хочу побеседовать с Павлом Семёновичем Перцевым. По личному вопросу.

Вскоре спустился невысокий лысоватый блондин средних лет и повёл меня к себе. В отличие от своих коллег, которые три года назад вызвали меня сюда на первую в моей жизни "беседу", он не улыбался. С лица его не сходило недоумение по-моему, наигранное. Видно было, что моя фамилия ему хорошо известна, но он раздосадован тем, что и он известен мне тоже.

Я объяснил ему ситуацию; сослался на положительный отзыв о нём Исачка Житницкого; по-простому изложил, почему я считаю, что именно КГБ меня не выпускает; заверил, что мой брат преданный советский патриот, а сам я в подводной оптике ничего не понимаю... Перцев слушал мрачно. Потом я заметил "кстати", что мы с ним, Павлом Семёнычем, соседи, а многие мои одноклассники его коллеги, хорошие ребята, да и я тоже не враг Советского Союза! Просто еврей я, и мне к своей нации хочется! Короче говоря, помогли бы вы мне уехать, Павел Семёнович!

Всё это говорилось с грубоватой лестью и лёгкой фамильярностью. Этот тон я не сам выдумал: я непроизвольно подражал тому пожилому кагэбэшнику, который допрашивал меня три года назад: Именно таким простецким тоном он расспрашивал о моих знакомых, с которыми мы вместе "слушаем и обсуждаем передачи Израиля и других враждебных радиостанций", а в конце сказал: "Наши двери всегда открыты. Если вы столкнётесь с антисоветскими высказываниями, милости просим, заходите к нам! Мы вам поможем".

"Ну, что вы! ответил я ему. Мне помощь не нужна, я и сам дам отпор любому антисоветчику". Он вздохнул и сказал, что беседой нашей не удовлетворён и разочарован.

Перцев вёл себя иначе, совсем не в духе своей "конторы": как будто мы с ним поменялись ролями. Он был непробиваем. Он, казалось, был крайне возмущён моим наглым вторжением:

Да какое я имею отношение к выезду! Да не наша это компетенция! Да чего это я вам буду содействовать! Этими вопросами МВД занимается. Идите в МВД и добивайтесь! А моё личное мнение: не выпустят.

С тем он меня и выпроводил. У меня было впечатление, что он гневался и досадовал не столько на меня, сколько на МВД: видно, думал, что они проболтались и напустили меня на него.

И всё же мне казалось, что этот контакт не повредит!

3 ноября, среда, приёмный день министра. Мы с Наумом с утра ошивались в вестибюле МВД. Больше никто на приём не записался, но нас генерал Климовской видеть не пожелал: "Не о чем нам разговаривать", передавал он через секретарей.

Через два часа спустились "главные полковники" Голосков и Григорьев и пригласили нас обоих в приёмную.

Ну, что ж, товарищи, вздохнул Григорьев, мы сделали всё, что могли. Ничего не вышло. Вам отказано окончательно. Альшанскому легче: он должен только доказать, что хоть и имел допуск к секретной работе, но никогда им не пользовался. А у вас, Эрнст Маркович, положение сложнее. Даже если ваш брат и уйдёт с секретной работы, то всё равно... тут Григорьев на секунду запнулся (не сказать бы лишнего) и вдруг произнёс слова, от которых у меня глаза на лоб вылезли: не впал ли симпатяга Анатолий Иваныч во временное помрачение? Всё равно, закончил он, мы вас не выпустим до тех пор, пока Израиль не выведет свои войска со всех оккупированных территорий.

Ну, всё, подумал я, получив этот отказ №5 и шагая (для охлаждения пешком) в Добромысленский переулок, король умер да здравствует король! МВД сдохло ГБ включилась в игру... Ведь МВД с самого начала знало, что Оська работает в "почтовом ящике", а дурили мне голову оккупированными территориями, дипломатическими отношениями как и всем, кого позже выпустили. Потому что белорусскому МВД плевать и на моего ленинградского брата, и на весь Ленинград.

А я ещё, дурак старательный, звонил Оське, спрашивал номер этого "почтового ящика", чтобы точней заполнить анкету! У него ведь есть и гражданское название: "НИИ телевидения". Так и надо было написать! МВД и проверять бы не стало, зачем им лишняя работа! Ну точно, как в пословице: "Пошли дурака Богу молиться он и лоб себе разобьёт"! А раз уж написано "Почтовый ящик № такой-то", они сразу бац! запрос в Ленинград. А там "Первый отдел" отвечает: "Нет! У него допуск форма 2, он не может иметь родственников за границей"! И всё! Как бы я ни донимал МВД своими кляузами, с ГБ они из-за меня спорить не станут. И мне кажется, что нынешнее заявление Григорьева об оккупированных территориях на самом деле это зашифрованное сообщение от одного умного человека другому умному человеку, и понимать его надо так: "Отстань от нас, с КГБ мы воевать не можем!"

Итак, первое. На МВД БССР давить далее бесполезно. Надо лишь сохранять к ним дружелюбие, соблюдать их правила игры (то есть, притворяться, будто они и в самом деле самостоятельно решают вопрос о выезде) и сохранять контакты для извлечения информации (поскольку Москва пересылает все бумаги по моему делу им. Кто бы ни приказал меня выпустить: Брежнев, Андропов или Папа Римский всё равно это сделает майор Гуринович)!

Второе. "Контору Глубокого Бурения" тоже трогать не следует: вчера вот попробовал, так Перцев меня выкинул, как мальчишку! Да и опасно: как бы они сами меня не тронули! Эти и провокацию могут устроить, и криминал подбросить и запросто посадят. А то и убьют, за ними не заржавеет! И, кроме всего, минская контора вряд ли здесь замешана, а ленинградская для меня не достижима. А на Москву, на Андропова снизу не нажать только сильной рукой Брежнева или Никсона...

Итак, вывод. Нужно разделить общее и личное. Для общего дела борьбы за свободу выезда, за национальное равенство, развитие культуры, изучение языка как и прежде, писать во все адреса, ходить коллективно в МВД и ЦК, на митинги, демонстрации и т.д. Для собственного выезда действовать главным образом через Москву, дипломатов, зарубежные правительства, международные организации, общественность и прессу... В Минске я уже ничего не добьюсь; разве только очередную "галочку" себе поставлю, чтоб сохранить репутацию зануды и кляузника...

Рассуждая в таком духе, я дошёл до городского Управления ВД, где написал (от руки, но с копиями, конечно) два заявления:

Начальнику паспортного отдела УВД Котунову П.М.

Поскольку мне отказано в разрешении на выезд в связи с секретной работой моего брата, прошу оформить разрешение моей жене Левиной А.З. и сыну Игорю 1961 года рождения.

Настоящим выражаю согласие на их отъезд.

3ноября 1971 г                                                                                        Левин Э.М.

 

Начальнику ОВИР УВД Мингорисполкома Гуриновичу А.В.

По согласованию с начальником Административного управ-ления МВД БССР тов.Григорьевым А.И. прошу предоставить мне бланки анкет и всю необходимую информацию по вопросу выхода из советского гражданства.

3ноября 1971 г                                                                                        Левин Э.М.

Оба заявления вручил полковнику Котунову. На первое он ответил сразу, и не скрывая удовольствия: "Нет, это исключено, мы не будем разбивать вашу семью". Гуманист! По второму записал мой телефон и сказал, что позвонит после праздников и пригласит на беседу с начальником УВД генералом Пискарёвым.

О том, чтобы Ася с Гошкой ехали без меня, я даже думать не мог без содрогания конечно, это был чистейший блеф, и про себя я искренне одобрил ответ "гуманиста" Котунова.

Не смог бы я жить без них. А "Мамка-Киська", которая при всей своей гениальности путает "лево" и "право" и всегда так уверенно поворачивает не в ту сторону, как она обошлась бы без меня?

Легче было бы нашему Коту: он привык, что я вечно в командировках, а кроме того, он игрун. Всё для него игра и приключение. Он мечтает об израильских апельсинах и бананах, рисует картинки "про нашу страну" и надевает кибуцную панамку "тэмбель" с надписью "Ану оhавим отах, молэдэт" ("Мы любим тебя, родина!"). И хотя мы с Мамкой беседуем о переезде в Израиль откровенно и свободно, Гога наш всегда таинственно понижает голос: где игра, там и тайна... А на лацкане его любимой "военной" рубашки маленький бело-голубой значок с государственным флагом Израиля. Большой он у нас сионист!

Чтобы Гога легче усваивал язык, я сочиняю ему стишки, в которых русский перемешиваю с ивритом, – скажем, такие:

Мальчик девочке омэр:

"Не могу решить пример".

А ялда ему омэрэт:

"Тэн ле аба, пусть проверит".

Ася учить иврит принципиально не желает: "Вот когда получим разрешение, тогда и буду учить!" боится сглазить.

"Октябрьскими праздниками" у нас была, конечно, не очередная годовщина большевистского переворота, а проводы товарищей, получивших разрешения в октябре. Мы собирались в их голых, опустевших квартирах, веселились, пели израильские песни и поднимали тост надежды: "Лешанá hабаá бь Ирушалаим!"

Отъезжающие не считали свою борьбу законченной и были полны решимости сделать всё и для отказников. Ребятам, ждущим вызовов, обещали срочно передать их через посольство Нидерландов, а нам с Наумом, последним отказникам развернуть на Западе кампанию поддержки.

Уезжала в этом потоке и наша пара молодожёнов: Лариса, младшая сестра Аси, и молодой врач Яша Шульц. Мы обрисовали им ситуацию; объяснили, что спасти нас может только давление Запада на правительство СССР; изложили просьбу о присвоении нам израильского гражданства и план последующего отказа от советского и получили заверения, что они приложат все силы, чтобы нас вытащить. Оставалось надеяться и ждать помощи.

Особые надежды я возлагал на самых опытных и стойких бойцов: Толю Рубина и Илюшу Валка, которого совсем недавно выпустили наконец, и его семья провела у нас последнюю ночь (между поездами Рига Минск и Москва Минск Вена).

Илюше теперь он Эли, Элияhу пришлось выдержать долгие и изнурительные допросы по "самолётному делу". Интересно, что он (как и я) сам был против таких методов, как угон самолёта, и добивался свободного выезда для всех, кто этого желает. Однако рижский КГБ, очевидно, считал, что "рецидивист", подающий на выезд с 10-летнего возраста, не может не быть и в угоне организатором и вдохновителем. Но держался Илюша твёрдо, и "переквалифицировать" его из свидетелей в обвиняемые так и не смогли.

Говорят, на допросах он время от времени взглядывал на часы, надевал ермолку и доставал молитвенник: "Прошу прощения, мне нужно помолиться".

А когда ему выдали, наконец, выездные визы, он сказал: "Я ещё вернусь к вам Послом моей страны"!

Это пророчество сбылось почти в точности: хоть и не в Ригу, а в мой родной Минск, но Эли Валк прибыл в 1993 году в ранге Чрезвычайного и Полномочного Посла Государства Израиль в Республике Беларусь!

Поскольку мы уж заглянули так далеко на целых 22 года вперёд, – не упустим случая заглянуть ещё одним годом дальше!

В мае 1994 радио "Свобода" послало Асю спецкором на проходивший в Минске конгресс международного ПЕН-клуба. Она работала тогда старшим редактором в Белорусской службе, и её директор добавил ей "от себя" командировку на целый месяц: в организованном недавно этой службой корпункте радио "Свобода" в Минске координировать работу местных корреспондентов и пересылать их сообщения по телефону в Центр (в такие командировки мюнхенский штат ездил по-очереди). А я тогда уже внештатный автор Русской службы вызвался сопровождать жену в роли "бесплатного помощника и телохранителя".

Таким образом, впервые за 22 года, мы посетили свою "географическую" родину в качестве граждан "исторической"!

Прочитал я кадиш над могилой родителей, повидал немногих сослуживцев, родственников, друзей и, кроме нашего Посла Илюши Валка и его жены Авивы, встретил, между прочим, ещё одного соотечественника и бывшего соратника по борьбе за выезд!

Оказалось, что отделением Международного Еврейского Агентства (Сохнута) в Белоруссии руководит наш Лёва Рудерман!

Сделали несколько фотографий...

 

 

 Крайний  справа ― Лёва Рудерман (Минск, октябрь 1971)

 

 

 Лев Рудерман ― предcтавитель Международного Еврейского Агентства (Сохнута) в Белоруссии (июнь 1994).

 

Ася в минском бюро радио "Свобода" интервьюирует потомственного белорусского актёра Александра Владомирского (май 1994)

 

 

 В гостях у Эли Валка, Посла Израиля в республике Беларусь.
Справа Борис Пастернак, журналист и издатель,
cоздатель многотомной книжной серии „Итоги века. Взгляд из России“ 

 

Поглядел я на свою физиономию на этих, относительно недавних снимках и вздохнул. Ведь и тогда уже, восемь лет назад, мне было шестьдесят лет, вполне мемуарный возраст! Нет, meine Damen und Herren, как говорят немцы, давайте вернёмся поскорее ещё на 22 года во времена не слишком радостные, но надёжно подкрашенные розовой мемуарной дымкой: когда после пятого отказа я уволился с работы и размышлял, не броситься ли мне на "амбразуру"...

 

Глава 10

Разве я сторож брату моему?

(Бытие 4:9)

Уволившись с работы сам, я "уволил" с прежней должности и свой магнитофон: убрал в шкаф бобины с песнями Галича, Высоцкого и Окуджавы, а его перенёс в прихожую на подоконник и стационарно подключил к телефону. Теперь я мог в дополнение к "дневнику событий" записывать все свои разговоры на плёнку.

До сих пор хранится эта реликвия: кассета с надписью "Минск 71-72: МВД и заграница". В одной из строчек списка, на внутренней стороне крышечки, отмечено: "12.11.71. Голосков". Разговор этот, прямо скажем, неинтересный, бессодержательный, но он тем и характерен похож на многие другие:

Слушаю, Голосков.

Доброе утро, Виктор Петрович! Это Левин. Давно я вас не тревожил!

Ну, что ж. Я вам, вот так, пока ничего сказать не могу...

Ничего нового нет?

Пока не могу, потому что... праздники наши миновали только-только. Ещё не занимались.

Я вот даже в День милиции не решился побеспокоить своим поздравлением...

А вы бы меня не нашли-и-и. В День милиции у нас тут... слишком много в городе было работы...

– Хорошей работы праздничной!

Нуууххх... Праздник, с одной стороны, дело радостное, а с другой... тяжкое, хе-хе...

Хлопотное.

Да!

Так вы не скажете, делается что-нибудь или всё замерло?

Я говорю: пока, покá не делается, и я вас даже предупреждал, что на время праздников мы просто лишены будем какой-то возможности этими делами заняться. Ну, мы, как я вам уже говорил, мы обсуждали, и вот, у нас сейчас руки развязываются: будем вплотную приступать к решению всего, что там осталось... (и далее в том же духе).


Поплёлся в ОВИР. Там как будто бы есть прогресс: назначено во вторник, 16 ноября к 10:00 явиться на беседу с "руководством УВД" то бишь, с генералом Пискарёвым. О-кэй!

А что ещё новенького, Антон Викторович?

Гуринович любит показать свою осведомлённость, цену себе набить. Он поворчал насчёт того, что мы толпой в МВД ходим, и добавил с угрозой:

– Смотрите, как бы эти походы не вылезли кое-кому боком, под девятое ребро! Мы и раньше хотели пресечь, да неохота было пачкаться, решили: пусть едут. А теперь у нас другое мнение...

Ладно, думаю, спасибо за информацию. Вот соберётся десятка два отказников опять придём. Вы же иначе не выпускаете...

Звоню в МВД ежедневно, пытаюсь записаться на приём к министру. 15 ноября (в мой день рождения и 12-ю годовщину свадьбы) прошу Григорьева посодействовать.

"Слушайте, ну как я могу посодействовать? полковник с трудом сдерживает раздражение. Министр это знаете чтó? Министр есть министр! Как это вы, интересно, рассуждаете"...

16.11.71., вторник. Назавтра после дня рождения сижу у Гуриновича в ОВИРе, жду вызова к Пискарёву. От нечего делать забавляюсь вчерашним подарком соседа-морячка: стереоскопической японской открыткой. На ней прелестная девушка с веером; она, когда наклонишь открытку, игриво улыбается и подмигивает.

Дал и Гуриновичу посмотреть: тот увлёкся, долго рассматривал, наклонял во все стороны и улыбался ей в ответ такой же улыбочкой. Я забрал японочку и говорю: "Вот, Антон Викторович, когда дадите мне разрешение, я вам её подарю!"

Тут раздаётся звонок, Гуринович говорит "пошли!", косолапо семенит на второй этаж, я поспешаю за ним.

Ух, какой красавец генерал! Высокий, статный, сам собой любуется. Мундир на нём не темносиний милицейский, а светлый: беж? Хаки? Или кофе с молоком?.. Молодой, а уже генерал!

Улыбается, бороду мою похвалил, норовит на "ты". Уговаривает не отказываться от советского паспорта, но мне кажется, что всё это ему до лампочки. "Интересно, думаю, почему это Григорьев с Голосковым, хоть и младше по званию, персоны, приближённые к Министру, а он всё ещё начальник городской милиции? Но баб у него, наверно... Не меньше тысячи!"

Послушал, послушал я его и говорю: "А зачем мне такое гражданство, Виктор Алексеевич?" и пошёл перечислять все права, статьи и параграфы, которые по отношению ко мне нарушены: от международных конвенций до указа о рассмотрении жалоб и от свободы передвижения до тайны переписки:

У меня же никаких прав не осталось! Зачем же мне притворяться полноправным гражданином и подыгрывать беззакониям?

Не стал генерал дискутировать: повздыхал и кивает Гуриновичу: выдай, мол, ему эти формуляры. Умница: здоровье дороже!

17.11.71. Сегодня среда, приёмный день министра. В МВД я не пошёл, чего зря ходить? Звоню из дому его личному референту.

Слушаю, Попов.

Здравствуйте. Я прошу приёма у министра.

А-аа... ктойта гаарит?

Левин моя фамилия. Я уже четыре месяца добиваюсь

   приёма у министра и никак не могу...

Дак э чего вы добиваетесь? Вам же сказáали!

Мне... Министр меня ещё ни разу не принял...

Ну дак а что, он не принял вас ни разу так вот... Вам же СКАЗАЛИ... вот, всё вам же ответили,

   всё вам разъяснили.

Мне ничего не разъяснили...

Та-аак... Левин...?

Э. М.

ЧТÓ  Э-ЭМ!?

Эрнст Маркович.

Вот так! Эрнст Маркович. Вот.

Если вы будете докладывать, я вас попрошу доло...

Маркович... По вопросу выезда...?

Да, да, да!

В Израйúль?

Да.

Вот так!

Если будете докладывать, я вас попрошу сказать, что в среду...

По этому вопросу...

Да?

К полковнику Гри-горь-еву!

Так я вас попрошу доложить министру, что встреча с Григорьевым меня не устраивает.

   Я с ним уже встречался. Вчера я с ним говорил. Он мне ничего нового сказать не может.

   И именно поэтому я настоятельно прошу...

А вот ээ вам это... Эрнст Маркович!

Да-да?

По этому вопросу к Григорьеву. И эээчто вам... эээтам... Григорьев... скажет, вот, ответит,

   значит, он эээ... отвечая и он решает вопрос этот... вот.

У меня есть что сказать министру, поэтому...

ТО! ВО!

...я четыре месяца...

– ВО! ТО! Что сказать министру, вы можете сказать такжесам Григорьеву! Вот так! Ну, всё!

   Бывайте здоровы!

Я прошу доложить...

– Я ВСЁ ДОР-ДОЛОЖИ... Я вот вам сказал, что К ГРИ-ГОРЬ-ЕВУ. Всё! Он непосредственно эээ...

   заня... это... решает эти вопросы...

Я вчера говорил...

А ТАМ ЕМУ НУЖ... Вон нужно будет, он и с министром, и со всеми перворыт по ваше...

   вопросу! Я сам не в курсе дела сам вопроса...

Я вчера с Григорьевым говорил и сказал, что сегодня буду к министру обращаться. Он не

   возразил против этого и ...

ВО А что он может сказать? Во! У нас не пожалуйста, вы може никому не

   запрещённо никому что кому а куда кто хотит обратиться!

Так вот я хочу обратиться к министру, а почему вы мне не даё...

А ВОТ ТАК У МИНИ... министерстве ВНУТРЕННИХ дел... решает  ЭТОТ вопрос Григорьев.

   Вот.

И вы долóжите министру или нет?

Нет... Григорьеву я доложу.

Я вас попрошу министру доложить. (пауза)

Вот тáк вот... Я о вас... докладывал... Если бы я НЕ ДОКЛАДЫВАЛ... Я прямо вам гврю!... Я о вас министру докладывал, министр... мн...знает, в курсе дела вас-вот, а поэтому к Гри-горь-е-ву! Как Григорьев вэ Григорьев там знает также в курсе дела... эт... вопроса, и вот так пожалуйста, Эрст, Эрнст... Маркович!

Я вас прошу ещё раз, доложите мини...

ВСЁ! До свиданья!

...стру. До свиданья.

22.11.71. Звонок из секретариата МВД БССР. Генерал Климовской согласился меня принять послезавтра в 10:00! Надежд на эту встречу возлагать не стоит, но "представиться" надо. Тут же сажусь за письмо, чтобы без лишних слов вручить ему на приёме:

Уважаемый товарищ Министр!

Обстоятельство, которое якобы препятствует выдаче моей семье разрешения на выезд в Израиль, состоит в том, что мой брат, проживающий в Ленинграде, связан с секретной работой.

Действительно, мой брат, Левин И.М., физик-оптик, работает в "почтовом ящике" и имеет допуск к секретной работе. И тем не менее, только при крайне поверхностном подходе можно использовать этот факт как мотив отказа. Принять такой аргумент может лишь человек, начисто лишённый способности критически мыслить и принимающий видимое, "очевидное" вращение Солнца вокруг Земли за непреложную истину.

В оценке любого события или явления возможны, по крайней мере, три различных подхода:

а) формальный подход, без учёта конкретных условий;

б) объективный, т.е. подход по существу;

в) предвзятый подход, при котором намеренно игнорируются или искажаются реальные условия с целью оправдать заранее принятое решение.

Каким же из трёх является подход административных органов МВД БССР в моем конкретном случае при отказе в разрешении на выезд из-за секретной работы брата?

а) На мой взгляд, он не является формальным. При формальном подходе отказывали бы в выезде всем, кто имеет возможность передать секретную информацию, то есть в какой-то мере может ею располагать. Для этого не нужно быть родным братом "секретника" достаточно быть его другом, коллегой, знакомым, соседом и т.д. При современном уровне науки и её прикладного использования практически каждый образованный скажем, имеющий высшее образование, человек неизбежно имеет в кругу своих знакомых хотя бы одного такого "секретника": уж очень их нынче много! И каждый формально имеет возможность получить какую-то информацию. Доведя формальный подход до его логического завершения, не следовало бы выпускать ни одного специалиста с высшим, особенно техническим, образованием. Но ведь такие люди получают разрешения: десятки, сотни, может быть, тысячи людей! Таким образом, подход МВД к этому вопросу никак нельзя считать формальным.

б) Является ли он объективным, подходом по существу? В ряде случаев бесспорно да. Я имею в виду те случаи, когда ходатайствуют о выезде лица, сами непосредственно связанные с государственными тайнами. Для этих работников после их ухода с секретной работы, установлен определённый срок, по истечении которого они получают право выезда за границу. Но эта мера не ставит целью предотвращение нелегальной утечки информации (поскольку для этого вовсе не нужно покидать страну: недобросовестный работник, особенно в крупном городе, всегда может найти сотню других каналов для передачи шпионских сведений); цель этой меры − предотвратить использование специалистом своих, ещё не устаревших знаний при работе по специальности в другом государстве.

Такой подход представляется мне вполне оправданным и обоснованным государственными интересами.

в) Но вернёмся к моему конкретному случаю. Ведь никакими секретными данными о работе моего брата я не располагаю и не могу располагать.

Если бы у нас с ним была одна специальность, я мог бы применить какие-то его знания в своей работе. Но я обычный производственный инженер-электрик и с оптикой, а тем более с её теорией, ничего общего не имею.

Если бы мы проживали вместе, возможно, присутствуя при разговорах брата с коллегами, я мог бы случайно что-либо узнать, запомнить и применить. Но мы живём за 700 км друг от друга в течение уже 17 лет, встречаемся редко и, понятно, наше общение не затрагивает профессиональной сферы.

Если бы я, в конце концов, интересовался оптикой в порядке любознательности, это нашло бы какое-то отражение: в моей библиотеке, письмах, в разговорах со знакомыми или в их подборе словом, это легко поддаётся проверке. Но я даже свою техническую специальность считаю выбранной неудачно: моё главное увлечение поэзия, и я уверен, что "соответствующим органам" это хорошо известно. В теоретической же физике я полный профан.

За время моего ходатайства о выезде я не раз беседовал с работниками МВД БССР − людьми с высшим образованием, широкой эрудицией, которые прекрасно представляют себе, что в наше время освоить новое в теоретической физике это для дилетанта совершенно непосильная задача.

Таким образом, мой выезд никак не может нанести ущерб оборонной мощи страны. Более того, я ещё раз со всей ответственностью заявляю, что даже такое намерение противоречит моим принципам.

Исходя из всего этого, ясно, что в решении вопроса  о выезде моей семьи объективный подход со стороны административных органов МВД БССР отсутствует.

Остаётся единственный вариант предвзятость.

Остаётся предположить, что какой-то не известный мне работник, которому я  бог знает чем не понравился, воспользовался в угоду своему капризу данными ему полномочиями; что, нарушая советскую законность и ссылаясь на "инструкции", существование которых я лишен возможности проверить, он садистски мстит мне за неизвестные грехи. Остаётся предположить, что, удерживая меня силой от воссоединения со страной, которую я считаю своей Родиной, а с другой стороны, поощряя преследования, которые заставили меня уволиться с работы, этот человек или группа лиц пытается, во что бы то ни стало подорвать мои добрые чувства к стране, в которой я вырос и о которой хочу сохранить благодарную память.

И эти люди безответственно ссылаются на "интересы государства"!

Мой брат известный в своей области специалист, который никуда и никогда не собирается уезжать, мог бы ещё не менее 30 лет плодотворно работать для советской науки. Но, видя в этом препятствие для жизни и счастья моей семьи, он может быть вынужден пожертвовать своей работой и своим благополучием или даже пересмотреть свой взгляд на собственное будущее. Разве это в интересах государства?!

Уважаемый товарищ Министр! Я убеждён, что в силу своего положения Вы в состоянии на должном критическом уровне решить мой вопрос. Я уверен в его положительном решении и потому, что Вы как государственный деятель далеки от потакания чьим бы то ни было капризам.

С  уважением и надеждой 

Левин Э.М.

24 ноября 1971 г.

Конечно, это письмо шифровка! И я был убеждён, что генерал Климовской расшифрует его правильно. Он ведь знает, что ни он, ни Григорьев с Голосковым, не являются "капризными садистами", и что я тоже это прекрасно понял, и что мой камень в ленинградский "огород", который, прикрываясь их именем, заставляет их выглядеть так одиозно и непрезентабельно! С какой же стати независимая республика должна выполнять чужие капризы? Что, у нас своей гордости нет?!

Конечно, одного моего письма недостаточно, чтобы белорусское МВД настроить против ленинградского КГБ. Но... при лёгком толчке сверху оно сможет послужить катализатором.

24.11.71., среда. В министерском кабинете два представительных генерала: А.А.Климовской и его заместитель П.С.Жук. Мундиры на них, правда, обычные темно-синие, но министр тоже начал с комплиментов моей бороде: "Смотри, говорит, посерёдке чёрная, а по бокам седые полоски. Красиво!" Я в меру постеснялся, представился и без вступлений вручил ему свой "реферат". Генерал читал внимательно, несколько раз возвращался назад по тексту и никаких замечаний не сделал. "Воспитательную беседу" тоже не стал заводить. По-моему, он всё расшифровал правильно, вздохнул и произнёс: "Ладно, попробуем ещё раз посмотреть ваше дело".  Генерал Жук, приглашённый "для комплекта", явно ничего не знал ни обо мне, ни о моей истории, и счёл уместным бросить "универсальную" реплику: "Уедете воздух будет чище!"

Климовской промолчал.  Я поблагодарил и попрощался.

Начиная с декабря 1971 г., жизнь наша стала бурной и насыщенной. Пошли письма и открытки от родных и земляков из Израиля, от сочувствующих из США, Англии, Германии, Швеции... Телефонные звонки по-русски, по-английски, на иврите.

Заходили туристы из Америки, Канады, Великобритании и даже Австралии. Они привозили нам книги, сувениры, учебные пособия и словари, магнитофонные плёнки с уроками иврита. Почта доставляла вещевые посылки и деньги (валютные рубли, или сертификаты, которые легко было продать за внутренние рубли в несколько раз дороже номинала за эти сертификаты можно было покупать дефицитные товары в магазинах "Берёзка").

В одной из посылок оказалось английское мужское пальто чёрно-седого искусственного меха: лёгкое, тёплое, как раз мне впору и в тон пресловутой моей бороде! Зимнего пальто у меня не было: ну как же я мог продать и проесть такую роскошь! В нём я через год и уехал...

Почти ежедневно звонили разные люди от знаменитого лондонского кантора Йосэфа Мэловани до вождя "Лиги защиты евреев" Меира Каханэ! Я диктовал им по телефону письма к западным деятелям и организациям, отправленные ранее по почте и перехваченные ГБ, а ГБ должна была всё это подслушивать, записывать, прерывать связь. Да ещё следить за мной и всеми моими гостями, (которых, вместе с рижанами, москвичами, литваками и т.д. были уже сотни!) и всех фотографировать масса работы! Но видит Бог: лично на меня  гэбэшникам злиться нечего: я облегчаю им жизнь, как только могу. Не удираю, ничего не шифрую, всё говорю и пишу открыто, живу у них под носом и на первом этаже: легко вечером в окна заглядывать. Двор наш не огорожен; посреди него под деревом садовая скамейка, где я часто беседую с гостями; позади неё трансформаторная будка (можно подойти и на неё помочиться, прикинувшись пьяным забулдыгой: заодно и подслушать). Напротив наших окон гэбэшный дом трехэтажный, где двадцать лет назад моя подружка жила, майорская дочка.

Сейчас там на одной из оконных ручек постоянно висит фотокамера с телеобъективом: пей себе чай да пощёлкивай!

Справа от нашего дома, за каменным забором, ихний обширный двор: в нём удобно оставлять свои оперативные машины (иногда я их там и по три штуки засекал и все со знакомыми уже номерами, встречались мне в разных концах города)! У меня с детства эта привычка: замечать номера автомашин.

На чердаке у нас, под шлаком, хитрую аппаратуру к моему телефонному кабелю подключили: уж очень удобно он проложен!

Да ради Бога, товарищи, прошу вас, не стесняйтесь! Пусть даже одноклассник мой в гости случайно забежит Олежка там Прибов или другой ваш сотрудник я им всё расскажу, письма все покажу! "Глянь, мол, как я тут магнитофон к телефону присобачил: надо же мне потом ещё раз прослушать, обдумать все мои разговорчики: с заграницей или с твоим начальством: советский закон не запрещает!"

Не знаю, оправдана ли была моя беззаботность и уверенность, что местной ГБ пока что нé за что меня сажать или давить. Жена считала, что когда им надоест, они посадят и без причины.

Правда, у них и помимо меня появилось достаточно хлопот. К нам, Альшанским и четверым временным отказникам (сидящим без вызовов) прибавилось много новых "ожидантов, подавантов и подписантов" пробудившихся и осмелевших минских евреев. Письмо в защиту осуждённой на Первом ленинградском процессе Сильвы Залмансон, (составленное без моего участия), подписали 78 человек! А 4-го декабря мы устроили нашу первую еврейскую свадьбу (Арика и Иры Цейтлиных) открыто, в кафе, с "клезмерами", еврейскими песнями, танцами и с приглашениями на иврите, украшенными магендавидом.

 

Приглашение на свадьбу

 

 

 

Арик разбивает традиционный стакан. Хупы, правда, нету... Но "клезмеры" есть!

 

 

 

Молодожёны с друзьями.
Слева направо:
Фаина Геллер,
Фима Цирлин, Арик и Ира Цейтлины, Эрнст и Ася Левины


На праздник Хануки собралось больше ста человек. Регулярно мы стали приходить в крохотную минскую синагогу, едва умещаясь во дворе. Там часто встречались с посланцами евреев Запада.

Белорусскому МВД я в декабре предоставил "заслуженный отдых": всего два раза с недельным перерывом звонил Григорьеву и занудливо вытягивал из него информацию. Слов "Ленинград" и "КГБ" Анатолий Иванович ни разу не произнёс, хотя и не опровергал моих предположений: "Решение зависит не от нас, не от МВД БССР, это связано с другим городом. Запрос мы им послали, ответа ещё нет; когда будет, неизвестно. Поторопить не можем, они нам не подчиняются: это ведь не Гомель или Витебск! Попросить ускорить можно, но могут ответить: «ждите, у нас своих дел хватает»! Хотите жаловаться Щёлокову? Пока, по-моему, рано, отказа ещё нет. А на кого жаловаться не могу вам сказать, сам не знаю, кому там поручен этот вопрос... Как только что-то станет известно, мы вам немедленно сообщим".

Всё-таки 22.12.71 г. письмо Щёлокову (третье по счёту) я отправил, а одновременно и фототелеграмму премьер-министру Косыгину. Просто две просьбы о помощи. Не жаловаться же Андропову на его неизвестного подчинённого в Питере! Ещё счастье, если отфутболят в МВД, как минский Перцев, а если скажут:"Вы нам поможете мы вам поможем"?..

Нет, с этими только с Запада и через Политбюро! Поцеловался бы Никсон с Брежневым: "Отпусти ты, Лёня, этого еврея"! Гавкнул бы Лёня через всю цепочку до Гуриновича, и тот сейчас же на полусогнутых, на тарелочке с голубой каёмочкой! Мечты...

Перед Новым Годом я ещё раз позвонил Григорьеву. Новости паршивые. Насколько я понимаю, Ленинград не сдаётся:

"Если брат и уволится, придётся ждать ещё шесть лет"!

"Что, это уже ваш окончательный ответ? Мне, значит, и ждать уже нечего?"

"Нет, ждите! Григорьев повышает голос. Мы продолжаем разговор! Переписка идёт. Мы считаем, что окончательного решения ещё нет! Когда будет, или если будет какой-то проблеск, какой-то просвет мы вас поставим в известность"!

Неужели они и вправду за меня? Дай Бог им удачи!

После Нового года, 4 января 1972 опять звоню в МВД БССР Григорьеву. Отвечает полковник Котунов Пётр Михайлович: это бывший начальник паспортного отдела УВД: который пять месяцев назад объявил мне о первом отказе. Теперь вот получил повышение: похоже, что стал  заместителем Григорьева, заменил болезненного Кострицкого. Разговаривать с ним бесполезно: дела моего он не знает и отвечает наобум. То же самое повторилось через неделю, 10.01.72. Ничего не знает, сочиняет на ходу...

До Григорьева дозвонился только в среду 12 января, и он тут же пригласил меня придти завтра к 16:00. Что-то, возможно, прибыло из Ленинграда?

13.01.72. Ничего хорошего из Ленинграда не прибыло. Говорил полковник Григорьев, молчал полковник Котунов. Разговор был деловым и кратким:

"Ничего не получилось, Эрнст Маркович. Вам отказано окончательно. Причина та же самая. Если ваш брат оставит секретную работу, вы сможете подать документы через три года". (раньше он говорил через шесть: и то хорошо)...

Который, бишь, это отказ? Кажется, отказ №6...

Слетал на несколько дней к Оське в Ленинград: выяснить обстоятельства, его позицию и планы. Оказалось: с работы его пока что не гонят, но КГБ и "первый отдел" жмут по другой линии: чтобы он на меня воздействовал и отговорил от выезда в Израиль. Оська упорно отказывается, утверждая, что я никогда не изменю своим принципам. Они же утверждают, что человек, имеющий брата в капиталистической стране, не может обладать "допуском" к секретной работе.

Это, конечно, чушь собачья. Даже знаменитый ядерщик Бруно Понтекорво и сам итальянец, и работал на Западе, и родственников у него там, наверно хватает! А в гражданскую войну бывало, что один брат за белых, другой за красных, и они сражались друг против друга... Но если я уеду, его могут лишить допуска, и придётся искать другую работу...

После шестого отказа (январь 1972)     "Ну, что ж, подумал я про себя, ты и без допуска, не работая на агрессивную армию, останешься физиком, кандидатом, потом доктором наук, уважаемым членом общества, со своими научными статьями, учёными друзьями, престижными знакомствами... А что станет с моей семьёй, если нас не выпустят?"... Но вслух мы этого не обсуждали и ни о чём друг друга не просили.

 

Вернувшись в Минск, 18.01.72. я отправил заявление Председателю Кнессета с просьбой присвоить мне и моей семье израильское гражданство:

כבוד יושב ראש הכנסת ישראל,

 אנחנו מבקשים בזה להעניק לנו אזרחות ישראלית לפי חוק האזרחות-1952.

בתודה מראש:

ארנסט לוין(1934)      אסיה לוין(1939)      איגור לוין(1961)

איר מינסק, ברה''מ                                                                18.01.1972

По-русски это читается приблизительно так:

Уважаемый Председатель Кнессета Израиля!

Настоящим просим присвоить нам израильское гражданство

в соответствии с Законом о гражданстве 1952 г.

Заранее благодарим:

Эрнст Левин (1934)      Ася Левина (1939)      Игорь Левин (1961)

Город Минск, СССР                                                        18.01.1972

Этот текст я передал в Израиль по трём разным каналам.

22.01.72. Написал письмо на имя Председателя Президиума Верховного Совета СССР Подгорного. Перечислил в нём отказы с "мотивировками", в том числе и последней, насчёт брата; описал различия наших воззрений на СССР и Израиль. И далее в письме говорится:

"Это один из многих случаев, когда родственники избирают себе совершенно различные жизненные пути. Такой выбор личное и добровольное дело каждого человека. Никто не вправе насильно связывать наши судьбы и заставлять нас отвечать друг за друга. Такого права не даёт ни один советский закон. И если всё-таки, в обход закона, какой-нибудь не известный мне административный работник пытается связать нас, я расцениваю его действия как провокационную попытку приписать моему брату мои воззрения, помешать его жизни и плодотворной работе как вопреки его собственным убеждениям, так и в ущерб интересам государства.

Такой подход к моему ходатайству невозможно обосновать никакой логикой и никакими законами. Выдвигать на первый план родственную связь, кровные (биологические!) узы такого в советской юриспруденции ещё никогда не бывало.

Убедительно прошу Вас положить конец бесконечным пока придиркам и бюрократическим проволочкам, обязать соответствующие органы немедленно разрешить моей семье выезд в Израиль, право на который гарантировано Законом."

Конечно, Подгорный письма этого не увидит: как все предыдущие и последующие, оно попадёт в МВД БССР, но послать его всё-таки нужно, хотя бы по следующим соображениям:

1. Возможно, оно пойдёт через старательного чиновника, и он наложит резолюцию: "разберитесь и сообщите". Не ответишь ведь ему: "Нам Ленинград не разрешает-с." А сами вы что, дети? Значит, опять переписка, надоевшая и Минску, и Ленинграду.

2. Григорьев письмо, конечно, прочитает; возможно, что мои аргументы ему сгодятся: они ведь неглупые, а победить в споре ему наверно хочется (спортивный интерес-то должен быть)!

3. Каждое новое письмо удлиняет список моих мытарств и усилий вырваться, а чем он длиннее, тем большее сочувствие вызовет на Западе и скорее склонит какого-нибудь президента или премьера проявить гуманность и поддержку. Ну, и общественность тоже...

        В общем, назавтра я отправил копию этого письма с уезжающими в Израиль, а оригинал взял с собой и поехал в Москву.


24.01.72. Москва, МВД СССР. Записался на приём к начальнику всесоюзного ОВИРа Вереину Андрею Владимировичу, на 26.01. Спросил в картотеке о моём письме Министру от 22 декабря 71г. Отвечают: "Отправлено в МВД БССР пару дней назад, там будут пересматривать ваше дело".

25.01.72. Отнёс в приёмную Президиума Верховного Совета СССР письмо на имя Председателя Н.В.Подгорного. Сказали, что такие письма они не рассматривают: просто перешлют его в МВД БССР с предложением сообщить им о решении. Всё же отдал.

26.01.72. Приём у начальника всесоюзного ОВИРа Вереина. Пока ждал очереди, написал ему короткое письмо, повторив свои тезисы о мотивировке отказа секретной работой брата. Вереин производит впечатление спокойного и делового человека (без коммунистической фразеологии). Прочитал и сказал: "Отправим в Минск, срок рассмотрения один месяц". Я спросил, есть ли инструкция о выезде специалистов, связанных с секретами, и их родственников. Он ответил: "Да, есть такая инструкция, вышла в октябре прошлого года. Но о родственниках в ней ничего нет."

А мне ведь именно в конце октябре отказали из-за брата!

Вернулся в Минск, позвонил ещё раз Котунову. Нет, говорит, пока из Москвы ничего не поступало...

 (продолжение следует)


    
   
заквасочник озу бу
   


    
         
___Реклама___