Azov1

Я смотрю с нижней ступени галилейской лестницы, вид подо мной, как с самолета, когда он только начинает набирать высоту. Внизу накренилась Изреельская долина в заплатах полей, и ее вспучивают горы: Тавор - округлый, как животик, и горбатый Геват Аморе, а вдали синими волнами Гильбоа и призрачные Самарийские… В другую сторону я и не смотрю – за Иорданом для нас земли нет, но и там розовеет горная гряда.

Я стою на нижней ступени галилейской лестницы, здесь сплелись история с географией, за мной Назарет, откуда толпа когда-то, якобы, вынесла Иегошуа Бен Ноцри, чтобы сбросить с того самого обрыва, над которым я теперь стою, дабы проверить разобьется сын плотника или улетит сын Бога… Но он по дороге потерялся… А впереди гора пророчицы Деборы, и там, где долина беременна Тавором, шумел когда-то поток Кишон, уносивший железные колесницы Систры, разбитого легендарным Гидоном.

Земля, на которой я стою, на самом деле, - камни. Камни, избуравленные источенные, изрезанные и иссеченные, будто какие-то маленькие жучки-камнееды веками проделывывали свои изощренные ходы в серых валунах.

Камни, на которых я стою, на самом деле, - земля. Деревья, полные шишек и могучей хвои, прячут под этими камнями свои корни. И, что самое невероятное, здесь и камни цветут. Они цветут круглый год, особенно зимой. Цветы растут из ничего, из дырок в камнях. Камни усыпаны множеством беспечных белорозовых цикламенов, но алые анемоны не смешиваются с их толпой.

Я среди гор – в своей стихии. Ничего плоского не люблю с детства. Если стоять на плоскости, даже свою маленькую страну не окинешь взором …

- Вас не удивляет, что звезды, до которых миллиарды миль, нам видны, а соседний город – нет? - спросил я другого праздного созерцателя. - Здесь, правда, видна Афула…

- А Шунем не виден? – сказал он.

- Не знаю такого.

- Теперь это называется Сулам. Это ближе к горам Гильбоа. Они обе были из Шунема: и Авишаг - Шунамитянка, и Шуламит.

- Суламифь, вы имеете в виду, из «Песни песней»?

- Ну да. Красивых девственниц нам привозили из Шунема.

- Кому «нам»? Вы, случайно, не царь Соломон?

- Нет, сейчас я просто Шломо.

- Приятно познакомиться… А почему вы сказали «нам», или я ослышался?

- Нет, не ослышался. Я был когда-то царем Шломо, или, как вы говорите, Соломоном.

Мне не часто приходится встречаться с сумасшедшими, но я слышал, что с ними надо обращаться осторожно.

- Почему бы нет, - сказал я, - многие были кем-то в прошлой жизни. У нас тут один академик работает на мусоровозе. Но царь Шломо, ходят слухи, умер еще в девятьсот двадцать восьмом году до нашей эры. Может, врут?

- Ну почему? Царь умер – это точно. Царей изучают и устанавливают кто, где, когда. А много вы знаете о людях, которые жили до вашей эры? Может, кто-нибудь и не умер? Вот, как я. Царь умер, но остался человеком. Такая формулировка тебя устроит?

Ну что я мог сказать?

- Попытаюсь обосновать.

Я понял, что от него так легко не отделаться, и присел на камень.

- Я не стану рассказывать, как жил все две тысячи и еще почти сто лет с тех пор…

(Мне еще этого не хватало!)

- Но ведь и до того, как стал царем, я уже был человеком. Правда, молодым и неопытным. И в любовных делах тоже...

Тут он запнулся:

- Зачем я все это рассказываю незнакомому человеку, ты не знаешь?

Я только пожал плечами.

- Ты мне напомнил о Шулеме, сам виноват.

- Я сказал об Афуле.

- Афулы тогда и в помине не было. Как и арабских деревень и всех этих ваших промзон. Но ты смотрел в строну Шулема. А она была Шуламитянка. Когда царь Давид, ну мой отец, вы знаете, стал настолько стар, что никакие покрывала его не согревали, кинулись искать девственницу, чтоб она ухаживала, ну и грела его в постели, и нашли в Шулеме крепенькую такую, как бы теперь сказали, телку.

- А вы как говорили?

- Козочку. Да она и сама прыгала с козлятами по камням на склонах Гильбоа. И не было в ней изъяна. Но и ничего больше не было, кроме того, что снится мальчику по ночам. Ты знаешь, что снится мальчикам, когда бывает мокрой постель… А она лежала со стариком, который давно пресытился и даже не мог согреться. И мне было обидно. Но еще обиднее стало, когда старший брат Адония прижал ее за кустами к ограде и сгреб в обе лапы ее ускользающие груди.

- Так вот за что вы его убили! А нам говорят совсем другое : когда после смерти Давида Адония попросил отдать ему Авишаг Шуламитянку, вы приказали его зарезать, потому что… кому достанется последняя жена, или наложница, царя, тот и будет царствовать, говорят.

- Не проще ли спросить у меня?

- Вы считаете, что проще всего – встретить царя Соломона, посидеть с ним на камешке, послушать воспоминания?

Он пропустил мое остроумное высказывание мимо ушей.

- У нас с Адонией был один отец, царь Давид, и разные матери: я - от Бат-Шевы, он – от Хаггит. Но он по характеру был Давидом, а я и Бат Шевой не был, а лишь сыном ее, над которым эта женщина склонилась грудью, и так я и жил до той поры под этой грудью, прикрытый от бед…

А брат мой Адония почувствовал, что Давид уже не Давид: даже не мог познать ту горячую Шуламитянку, - и тут же, еще при жизни отца, решил объявить себя царем Израиля и Иуды. Он завел себе колесницы и всадников. Пятьдесят скороходов бежали перед ним, и отец не огорчал его вопросом: почему ты так делаешь? И Йоав – военачальник, убийца из убийц, и Эвйатар – священник слетелись к нему, как два ворона. И велел он зарезать мелкий и крупный скот у камня Зохэлет, и пригласил всех братьев своих – сыновей царя…кроме меня…для пира и всесожжения….

Вот тогда пришел пророк Натан, который всегда был совестью отца моего Давида… Но тогда он не к Давиду пришел, а к Бат-Шеве, чтобы сказать: «спасай жизнь свою и сына своего Шломо!» И Бат-Шева сказала царю: «Когда почиет господин мой царь с отцами своими, то и я, и сын мой Шеломо, будем считаться преступниками, потому что царем объявил себя Адония».

А я прятался в задней комнате, пока не пришли за мной священник Цадок и военачальник Бенайа. А во дворе стоял мул…И я понял, что судьба моя решена, потому что это был царственный мул Давида. Меня посадили на царского мула и свели через Иерушалайм в сопровождении храбрецов и сильных Давида в медных шлемах, специально по этому случаю начищенных, к Гихону, где священник и пророк помазали меня на царство, и крики убиваемых животных, и рев шафров, и бесконечное веселье свирелей довели меня до состояния пальмы, которая моталась на ветру и ничего не понимала… А ты понимаешь, что произошло?

- Ну, стал царем.

- Да, я оказался на отцовском престоле, и отец мой Давид на ложе своем, рядом с Шунамитянкой, благодарил Господа за то, что «очи его видят это». А ведь так еще не бывало, чтобы при жизни царя сын стал на царство.

- Но вот же Адония.

- Ну да, Адония… Адония услышал рев шафаров, пересвист свирелей, крики толпы, прославляющей царя Шеломо, и ухватился за рога жертвенника, чтобы его не убили мечем, потому что на жертвеннике убивали только животных. И я велел оторвать его от жертвенника, привести ко мне, и мы примирились… Я не убил Адонию, а он бы меня убил вместе с матерью… Но, когда время пришло нашему отцу уйти в последний путь всех живущих на земле, Адония пришел к матери моей Бат-Шеве просить, чтобы Авишаг Шуламитянку отдали ему в жены. Не ко мне пришел – все ходили к Бат-Шеве, запомни!

- Но мать с этой просьбой пошла к тебе, и ты приказал убить Адонию, потому что продолжал его ревновать к Шуламитянке. Я понял!

- Ничего не понял. У тебя сколько было женщин?

- Наверно, меньше чем у царя Соломона.

- У меня не было ни одной.

Наконец-то он признался!

- Значит это была шутка, и никакой вы не царь Соломон.

- Я царь Шломо, и мне не до шуток! У меня было жен и наложниц…ну не семьсот, как говорят, а около этого. Но среди них не было ни одной настоящей женщины.

- А царица Савская?

- Еще скажи, дочь фараона. Почему, как по-твоему, царство Израиля и Иуды сорок лет не знало войны, и был мною Храм построен, который по сей день собирает вокруг себя народ Авраама, даже будучи разрушен? Да потому что я породнился с врагами народа моего через дочерей их народов: моавитянок, аммонитянок, эдомеянок, цейдонянок, хэйтиянок. И даже строил им храмы. Им тоже! « Кемошу, мерзости Моаавитской, на горе, которая перед Иерушалаймом, и Молэху, мерзости сынов аммоновых…»

- И все это, так сказать, из дипломатических соображений?

- Разве так написано в вашей Книге? Там сказано: «любил царь Шеломо многих чужестранных женщин…» Любил! - там написано.

- А на самом деле?

- Они меня не любили.

- Ни одна из семисот жен, плюс еще триста наложниц?!

- По всякому было, по всякому…Мы доходили до вершины наслаждений и падали обессиленные, а потом находили новую вершину, и, казалось, так будет всегда… Но наступало утро.

И я видел при свете, что это было суетой, а не любовью. А ты знаешь, что такое суета? Это воздух, который ты уже отравил и выдохнул. Дыхание, которое улетело… Ни тебе, ни людям.. И даже «дипломатические соображения», как ты говоришь, не что иное, как прах и грех, ибо сказал Господь сынам Израилевым: «Не входите в среду их, и пусть они не входят в среду вашу, потому что они неизбежно склонят сердце ваше к своим божествам». В конце концов, так и вышло: отцы моих жен, и братья их стали, вспоминать обиды, обнажать мечи и натягивать луки.

- Это было наказание Господне.

- Нет, не это. Бог оставил мне Иерушалайм ради Храма. Но он выбрал другое наказание. Он лишил меня права любить и быть любимым.

- А Шуламит?

- Ты читал «Песнь песней»?

- Ну?

- Ты ее не читал. И никто из вас не читал. Вы все упорно твердите, что это песни о моей любви к девчонке. Эти песни – о ее любви к другому человеку и о его любви к ней.

- Так это не ваши песни?

- А чьи же ? По-твоему, девчонка, которая пасла козлят у чужих шатров, пока не привезли ее в Иерушалайм, способна выдавить из себя такие слова?

- А так любить она способна?

- О, да!.. Только так и способна!.. И я забыл тогда, что уже не мальчишка, и повелел привезти мне козочку из Шалема, чтоб она была, как та шуламитянка, что грела Давида . Без единого изъяна.

- И, действительно, изъянов не было?

- Один лишь маленький. Пять раз убегала из гарема к своему «пасущему среди лилий», и пять раз ее возвращала ночная стража, избитую, в изодранной рубашке…

- Она вас совсем не хотела?

- По-вашему, это было вчера, и она какая-нибудь студентка Хайфского Техниона! Разве кто-нибудь, даже из цариц, мог не полюбить царя Шломо, чье ложе «выстлано все любовью девушек Иерусалима»? Она лишь просила: «Не будите любовь, пока сама не очнется».

Нет, не говори, что ты читал мою «Песнь песней». Там все написано.

«Что вы нашли в Шуламит, плясунье из хоровода?» Да могли и не найти вовсе. Черна она, как шатры пастухов, ну, может чуть-чуть светлее, когда промелькнет легконогой серной. Братья смеялись над нею: у нашей сестры не выросли груди, - и поставили стеречь виноградники. Вот и выжарило ее солнце… Но был у меня, знаешь, великий мастер, Хирам-ваятель, сын медника из Цора. И медные лилии, и быки, и столбы и даже море, - все изваяния, отлитые им из меди для дворцов и Храма, ничто по сравнению с ее прохладными бедрами цвета меди и лунной чашею пупка… А груди, как две мордочки ланей, близнецы-оленята…

И я уже чувствовал ее дыхание - запах яблок, когда услышал, да нет, она бы не посмела сказать, понял: «милому я отдана, и ко мне его страсть», и ему ее слова: «Давай же в поля уйдем и заночуем в травах… там я ласки тебе подарю».

- И она ушла с ним?

- Нет, она крикнула: «Любимый беги!»…Да и что ему оставалось, когда вокруг ложа моего, приготовленного для нее, шестьдесят самых лютых в Израиле, опоясанных мечами?

Но мне уже было не двенадцать лет, когда я ворочался по ночам, сгорая по той первой шуламитянке, которая грела моего отца Давида и которую хватал за груди Адония. Я теперь знал, что и наводнения не могут любовь погасить, и полноводные реки не смоют, и кто посулит все добро свое за любовь, а добра у меня хватало, того поднимут на смех.

Зачем мне чужая любовь? Открыл клетку и выпустил птичку.

- И позавидовал.

- Тогда, - может быть. А теперь понимаю: у них тоже не любовь была. Чему завидовать?

- Ну вы даете!

- Ты все еще меня не понял. У них была любовь, даренная Богом всем творениям его: и орлам на вершинах, и горлицам на наших крышах, и юной газели в расщелине гор, кобылице из выезда фараона, львам, леопардам и даже цветку кипрея. В любви, как и в смерти, нет у человека преимущества перед скотом. Кто знает: дух человеческий восходит ли вверх, и дух животных сходит ли вниз, в землю?.. Но у Создателя был особый замысел для человека. Он создал его одной плотью: мужчиной и женщиной и вдохнул в него божественную душу. Но подумал Творец: нехорошо человеку быть одному, сотворим мы ему помощника, соответственного ему, ибо среди зверей нет ему подобного, - и отделил от мужчины женщину, так что стало их двое. И назвался человек «иш», а она «иша»- жена человека, и потому,- сказал Господь, - оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей, и будут они снова одна плоть…

Но все ли у нас получается по замыслу Творца?

- Стать снова одной плотью?

- Ну, это еще куда ни шло. А души? ...Души разнесло по всему свету. Пойди узнай, которая твоя. Попробуй поймать ветер. Царь Шломо расставил везде ловушки, семьсот жен у меня было, говорят, триста наложниц, и даже Шуламит, которой за две тысячи лет не нашлось равной… Но все это суета сует и томление духа.

- Вы уже говорили.

- «Томление духа» я еще не говорил. А что остается человеку на склоне дней, если ты один на земле, и нет у тебя помощника, каким может быть только женщина.

- Ну почему только женщина?

- У мужчины свой путь, даже если он друг твой. А у царей так и друзей не бывает.

И лишь отцу моему царю Давиду выпало счастье. Гуляя по крыше дома своего, увидел – внизу купается женщина. И воспылал похотью, и нарушил одну из главных заповедей, начертанных на скрижалях, «не пожелай жены ближнего своего», ибо она была женой Урии Хэйтийца, и вторую заповедь он нарушил - «не убей», ибо убил ее мужа подло, послав на верную смерть под стены осажденного города.

Вот тогда и пришел пророк Натан к Давиду с проклятьем и гневом Божьим, и предрек ему смерть ребенка, которого родит Бат-Шева. И, едва родившись, их ребенок заболел… Нигде не написано, как страдала мать в крови и слезах, теряя сына, но, все знают, семь дней валялся на земле Давид, не принимая хлеба, и ему боялись сказать, что умер ребенок. Но узнал он и встал с земли, и принял хлеб, и ел его. Тогда даже слуги осудили господина: он же так страдал, когда болел ребенок, но когда ребенок умер, неужто страданья кончились? Но сказал Давид: я думал, кто знает, может, помилует Господь меня, и ребенок останется жив, а теперь, разве я верну его? Теперь я иду к нему, а он ко мне не возвратится. И умылся, и поменял одежды. И умастил голову… И утешил Давид Бат-Шеву, жену свою, и вошел к ней, и спал с нею. И родила она вновь сына, и нарекла ему имя Шеломо. И Господь возлюбил его, - так именно в Книге Книг записано, и возвестил о том через пророка Натана, и тот нарек ему имя Йедидья (Любимый Господом). …Это после стольких грехов этой противозаконной пары, которую даже смерть первенца не удержала от порока.

- Значит, искупили страданием.

- Плохо ты знаешь Господа. Что Ему наши горести перед морем страданий, которое простирается от лица Его?! Труп чайки, залетевшей далеко и не нашедшей берега… Мне было всего двенадцать лет, когда пророк Натан пришел к Бат-Шеве, чтоб она вразумила одряхлевшего Давида передать царство ее сыну, и Адония пришел к Бат-Шеве, а не ко мне, чтоб отдали ему Шуламитянку, и ревность ее, а не моя, убила Адонию… Если бы взошел на престол Адония с Шуламитянкой, мы с матерью были бы убиты, и бесконечные войны сотрясали Израиль… Но на любви Давида и Бат-Шевы, испытанной изменой ненавистью, ложью, подлостью, страхом и ревностью, муками совести, убийствами братьев, смертью ребенка и неодолимой страстью, Господь воздвиг великое царство и Храм Иерушалаймский. Пока тело царя Давида умирало, страною правила его душа - царица Бат-Шева. Потому и простил им Господь незаконную и преступную любовь их, что и в ней воплотился Его замысел: «Сотворим человеку помощника, достойного его».

А тебя как зовут? – вдруг спросил он меня.

- Ну… Марк… А отец был Яков. Марк бен Яаков.

Мне тоже захотелось выглядеть чем-то музейным. Все-таки, не с кем-нибудь имею дело, а с царем Шломо бен Давидом.

- Это ты сейчас Бен Яков. – сказал Шломо, - а над могилой провозгласят имя матери… Как ее звали?

- Фрида, хотя вообще-то Фрейда.

Вот и соединишься ты, на этот раз окончательно, с народом своим под именем Марк Бен Фрейда.

Мне не понравился такой поворот разговора, и я хотел сказать об этом Шломо, но рядом никого не было. Лишь одинокий анемон капелькой крови промелькнул в траве… С кем же я разговаривал?