Sheinin1
©"Заметки по еврейской истории"
Сентябрь  2005 года

 

Борис Шейнин


"Не дай умереть ребенку"
Из воспоминаний кинематографиста

 


     Я родился в Белоруссии в древнем городе Могилёве  и жил там до лета 1941 года... В Могилёве родился и мой отец и все его одиннадцать братьев и сестёр. Мне было не многим более тринадцати, когда я навсегда покинул родной город. О том, что кому-то приходится расставаться с родными местами, мне к тому времени уже было известно. Еще раньше на наших могилёвских улицах появились люди, по одежде которых  без труда можно было узнать иностранцев. Они говорили на непонятном мне языке. Это были евреи из Германии и Польши. Тогда фашисты еще не уничтожали евреев. Одних они еще только загоняли в гетто и концлагеря,  других  « великодушно » выпускали  за пределы оккупированной  части Польши.

     Помню, беседы с беженцами озадачивали взрослых. Но, сочувствуя этим измученным людям, разве кто-нибудь предполагал, что очень скоро и мы вольёмся в этот человеческий поток, который понесет нас в неизвестность через немыслимо огромные просторы страны, в экзотические дали, повидать которые, наверняка, в моем возрасте мечтал каждый...

     Нас, детей, естественно, интересовали сверстники. Несколько мальчиков и девочек из Польши стали учиться в нашем классе. Мы дарили им учебники, тетрадки, которые тогда были в большом дефиците, делились бутербродами с красной икрой, которая тогда дефицитом не являлась, но почему-то приводила в изумление наших новых друзей.  На переменах мы расспрашивали их о войне, о немцах и, по правде сказать, искренно завидовали им,  нашим сверстникам, успевшим так много узнать и повидать...

     И, вдруг, всё сразу переменилось. Радио сообщило, что фашисты напали на нашу страну, бомбили наши города.  Прошли три или четыре дня и в нашем городе вновь появились беженцы. Только теперь они не выделялись одеждой. Это были не иностранцы, а наши люди.  Измученные свалившимися на них испытаниями, растерянные и отрешённые, они шли из Гродно, Минска, Бобруйска... Они не знали, где сейчас находятся немцы. Но немецкие лётчики уже бросали на них смертоносные бомбы, поливали их струями пуль. Ошалев от полной безнаказанности, они в бреющем полёте проносились над головами людей, используя вой моторов для психологического воздействия на свои жертвы, заполнившие пыльные белорусские большаки...

     На пятый день войны я вместе с матерью и сестрой оказался в эшелоне, набитом людьми, которые совершенно не имели представления о том, надолго ли и как далеко  проляжет наш путь... А растянулся он на четыре тысячи километров. Больше двух месяцев добирались мы до Средней Азии. В сказочной акварельной росписи в утренней дымке проявился, разлинеенный арыками и шеренгами тутовых деревьев, город Коканд.

Незнакомые люди, кто в европейской одежде, а кто в полосатых, как матрасы, узбекских халатах, приветливо улыбались нам на перроне вокзала...

В чайхане, где надо было сидеть, поджав под себя ноги на покрытом коврами помосте, зависшим над мутным журчащим арыком, нас угощали кок -чаем, ароматными хлебными лепёшками, усыпанными маком, сладким урюком и виноградом...  А потом на арбе с огромными, как на водяной мельнице колесами, повезли на край города, где в колхозном   клубе нам было уготовано жильё. Люди приволокли металлические кровати, одеяла, матрасы...

Так начиналась наша жизнь в благодатном краю, где не было затемнений, и за всю войну ни разу не раздался вой сирены, извещавшей о воздушной тревоге.

После окончания войны я поступил учиться в Москве в Государственный Институт Кинематографии. Закончил его. И вот уже более полувека создаю документальные фильмы. Порой, работая над картинами, я беру в руки

киноплёнку, на которой мои старшие коллеги запечатлели события далёкой военной поры. И тогда в моей памяти рельефно и осязаемо оживает то, что  за давностью происходившего казалось навсегда забытым. Я снова ощущаю себя ребенком, для которого пропахший лошадиным потом товарный вагон эвакопоезда на целых два месяца стал привлекательным и обжитым домом.

    Уезжая от войны в неизвестность, мы с матерью, как и многие вокруг нас, не допускали мысли, что немцы начнут уничтожать людей только за то, что те называются евреями. Программные документы, с немецкой обстоятельностью и с бухгалтерским педантизмом расписавшие количество евреев, подлежащих уничтожению, тогда еще лежали в бронированных сейфах нацистского Рейха.

Один из самых жутких документов - протокол совещания нацистской верхушки на Ванзейской даче под Берлином был обнаружен лишь спустя двадцать лет после окончания войны. О нем не знали даже дотошные  следователи, готовившие материалы  для Нюрнбергского процесса.

Через полвека мне довелось на Ванзейской даче, которую немецкие антифашисты превратили в музей, снимать эпизод для фильма об истории немецко-еврейских отношений. Я держал в руках помеченные временем подлинные листки протокола, и думал о превратностях судьбы, которая подарила мне эту возможность.  

В Советском Союзе Ванзейский протокол впервые огласили на организованной « Антисионистским комитетом советской общественности » пресс-конференции, посвященной сорокалетию победы над фашистской Германией.

О том, каким мне представлялся в начале его существования « Антисионистский комитет », я непременно расскажу.

Возможно тем, у кого само название комитета вызывает протест, моя оценка окажется парадоксальной. Но разве жизнь не осыпает нас парадоксами,  вероятность которых еще недавно казалась немыслимой?! Судите сами: спустя лишь несколько десятилетий после окончания Второй мировой войны, государство, одержавшее величайшую, воистину всемирно- историческую победу в битве за своё существование, распалось само собою, безо всякого внешнего вмешательства. В то время как побеждённая, поставленная на колени разрушенная страна, виновная в гибели миллионов людей, возродилась как демократическое и благополучное общество, где есть у его граждан способность да и потребность сопереживать со всеми, кто сегодня гоним или нуждается в помощи. А в распавшейся нашей державе мы видим то, что тогда бродило лишь в больном воображении бесноватого фюрера - кровавые религиозные, межэтнические и иного рода разборки.  В Москве, во многих городах России свободно продаются «Майн Кампф» и различные газетенки и листки, заполненные ядовитыми антисемитскими текстами и карикатурами. Антисемитские надписи с московских и санкт-петербургских заборов переносятся на плакаты. С ними шагают на митинги коммунисты, которых полвека назад вместе с евреями Гитлер объявил своими смертельными врагами.

Ну, а разве это не парадокс, что военный парад в честь пятидесятилетия Победы, принимал бесстыжий генерал, повинный в гибели тысяч мирных соотечественников и чеченцев и русских, против которых в Грозном он направил авиацию, танки и артиллерию, дабы навести там так называемый «конституционный порядок »?

    Став кинематографистом, я создал немало документальных лент. Но была среди них одна, которая на многие годы определила мою творческую судьбу. Это фильм о советских евреях « Мы здесь родились », снимавшийся три с лишним десятка лет тому назад.

В нашей стране об этом фильме мало кто знал. Работники идеологического отдела ЦК посчитали, что фильм, с симпатией рассказывающий о евреях, может задеть самолюбие людей других национальностей. Зато без ограничений разрешили показывать его за рубежом. Ленту видели  и в США, и в Уругвае и в других странах, где общественность проявляла интерес к жизни советских евреев.

     А начинался фильм по заказу Маргот Клаузнер - известной в то время общественной деятельницы Израиля. Еще в шестидесятые годы она основала в своей стране « Объединение по культурным связям с СССР », на счету которого было много знаменательных  акций.

Как-то, спустя годы, ко мне обратилась дочь Маргот  - Мириам Шпильман. Она попросила поделиться воспоминаниями о том, как мы сотрудничали с её матерью, как создавали наш фильм. Странно, но письмо Мириам словно высвободило от пут времени мою память, дав мне счастливую возможность заново пережить то, что представлялось безвозвратно ушедшим.

     ... Запоздалая весна 1967 года. Маргот довольна - переговоры с АПН, наконец, увенчались заключением договора. Работа над фильмом вот-вот начнётся. Завтра она отправится домой, чтобы через месяц снова появиться в Москве уже на съемках фильма. Могла ли она тогда предполагать, что ровно через неделю вспыхнет Шестидневная война, которая на несколько десятилетий вперед перетряхнет всю международную обстановку и сделает невозможным продолжение нашего сотрудничества?

Но случится это спустя неделю. А пока даже не возникает мысли, что видимся мы с Маргот в последний раз. Точнее, мысли такие не возникают у меня.  Маргот же не скрывает своих  тревожных предчувствий...

Мы, наша съемочная группа, собрались, чтобы проводить её. Мы полны радужных надежд и не скрываем этого. Маргот тоже радуется. Но уединяется со мной и просит внимательно выслушать. Разговор она начинает как бы издалека... Когда-то, в середине тридцатых годов, землю Палестины обожгла невероятная засуха. В селениях от голода и болезней гибли люди. Особенно много умирало детей. Обследовать создавшееся положение прибыла специальная комиссия Лиги Наций. Комиссия обратила внимание на то, что в еврейских селениях дети погибали реже, чем в арабских.

     -Как вам удаётся спасать ваших детей? - спросили у евреев члены комиссии.

     -Мы не даём нашим детям умирать. - Был ответ.

- Фильм - моё дитя, - взволнованно закончила рассказ Маргот, - обещай: что бы ни случилось, ты не дашь ему умереть...

Я обещал. Обещание было похоже на клятву, хотя я и вообразить тогда не мог, скольких  усилий потребует выполнение этой моей клятвы.

     Переживая заново подробности и детали тогдашней борьбы за фильм, я обнаружил, что не могу свои воспоминания выстроить в хронологически последовательную цепочку. С вершины минувших после завершения той работы лет, мне представляются отчетливо различимыми сюжетные стыки коллизий, которые тогда, в процессе создания фильма, воспринимались как бы   самозначно и изолированно.

     Смонтированная временем кинолента моих воспоминаний, не считаясь со мною, с невероятной лёгкостью переносит меня через хребты и долины пережитого, снова и снова возвращая к одним событиям, и оставляя в кромешной мгле - другие. В этой, терзающей мою память киноленте, события вчерашние и сегодняшние чередуются, подчиняясь той логике, сопротивляться которой я уже не в силах.

Что же явит собой написанное? Воспоминания? Исповедь? Наверно и то и другое сразу. Но скорей всего - это покадровая запись возникающего в моем воображении фильма. Это - МОЯ МАТЕРИАЛИЗОВАННАЯ ПАМЯТЬ.

      

 

“ЧЕТВЕРТЬ  ВЕКА  СПУСТЯ...”

 

Письмо от Мириам Шпильман, в котором она просила меня поделиться воспоминаниями о  работе над фильмом, странным образом вдруг вернуло меня к  далёким уже дням, неделям и месяцам, когда сквозь бесконечную череду видимых и невидимых препон я пробивался к реализации того, что, как я теперь уже вижу, стало главным делом моей жизни. Никогда - ни до, ни после мне не приходилось выкладывать столько духовных сил, эмоций и упорства, чтобы довести до конца задуманное. Но что  предшествовало этому?  С чего и как начинался для меня  фильм о  советских  евреях?                           

   Судьбе было угодно, чтобы я нашел себя в той области кинематографа, которую называют документальным и научно-популярным кино. В шестидесятые - “оттепельные” годы наш Союз Кинематографистов вступил в международную организацию научного кино - МАНК. МАНК  каждый год проводил конгрессы. Причем - поочередно в разных странах. И, благодаря этому, у    моих коллег появилась уникальная в те годы возможность выезжать  заграницу. Поездки наших руководителей  оплачивались Союзом. И это обстоятельство в значительной мере стимулировало их “живейший” интерес к международным проблемам научного кино. Нам же, рядовым кинематографистам, участие в конгрессах стоило немалых по тем временам  денег. Но это почти не смущало. Уж  очень хотелось пересечь границу, своими глазами  разглядеть, что творится там  - “за бугром”. Однажды и я, подсчитав свои возможности, решил записаться в отправлявшуюся на конгресс туристическую  группу. В том году конгресс проводили в Греции. Уверен, люди моего поколения еще не забыли, что представляла  собой процедура оформления зарубежных поездок.

Прежде всего, предстояло убедиться, что мое заявление не затерялось где-то на пути к Секретариату Союза Кинематографистов,  который должен утвердить предварительный список  претендентов на участие в поездке. К тому времени я уже имел какую-то известность в кинематографической среде. Но это вовсе не означало, что в последний момент, в окончательно утвержденном списке я обязательно найду свою фамилию. Почему?  Говорить об этом считалось плохим тоном, но все знали, что, формируя группы для участия в  конгрессах, ответственный секретарь Союза Марьямов (относительно этнического происхождения его вряд ли кто сомневался) заботился прежде всего о том, чтобы национальный состав делегатов не был “однобоким”. Точнее - чтобы поменьше было в группе евреев. Поменьше. Но  какая-то допустимая норма всё же существовала. В этом я убедился, когда обнаружил и свою фамилию в списке «везунчиков».  Правда, уже почти не оставалось времени на получение  Медицинской справки и  Характеристики.

А что представлял собой процесс получения Медицинской справки, подтверждавшей, что твое здоровье позволяет отправляться в сказочно увлекательную поездку?  Беготня по кабинетам врачей, замеры кровяного давления, кардиограмма, анализы мочи и крови - это еще не всё. Главврач поликлиники не подпишет Справку, если нет подтверждения из психдиспансера, что ты не состоишь у них на учете, и ещё - если аналогичный документ тебе не  выдали в венерическом  диспансере. Странная, нелепая логика: Чтобы выехать из страны, требуется справка от венеролога. А вот у приезжающих к  нам такой документ никто не спрашивает... Но это  ещё, как говорится - цветочки. Самой сложной проблемой было получение Характеристики, подписанной “треугольником” - директором предприятия, секретарями партийной и профсоюзной организаций, и затем утвержденной Райкомом партии. Этот документ предназначался для  «Выездной комиссии ЦК». Уже на самой начальной стадии  подготовки его, в любой организации находились партийные функционеры, которые мастерски превращали утверждение этого документа в унизительную процедуру, на  которую далеко не у  каждого  доставало нервной выдержки. Взрослые люди начинали ощущать себя  школьниками-недоучками, встретившись с необходимостью отвечать на вопросы почувствовавших, вдруг, свою значимость, членов парткома. Безусловным препятствием для выдачи Характеристики могло быть то, что  муж разошелся с женой, что женщина вообще не состоит в браке, что претендент на участие  в туристической  поездке, отвечая на вопросы членов парткома,  не смог, к примеру, назвать  имя очередного премьер-министра Франции, или, что еще  хуже, не разбирается в ситуации с Лумумбой.   Но, даже пройдя через это чистилище, вы еще не избавлялись от нервотрёпки. Уже после того, как парткомовцы, ошалевшие от осознания чрезвычайной важности возложенной на них  миссии, великодушно пожелали вам успешной поездки, самый незаметный из них - ответственный за бумажное творчество, вдруг обнаруживал, что в отпечатанном на машинке тексте не тем шрифтом набран год вашего рождения, или, что совсем уже недопустимо -   машинистка оставила поля более широкими, чем какой-то инструкцией заведено, да ещё и строки напечатаны через полтора, а не два, как сказано в той же инструкции, интервала...                                                                             

   Как и повсюду, так происходило творение Характеристик для загранпоездок на киностудии “Моснауч-фильм”, с которой я много лет сотрудничал, и где не однажды впоследствии проходил через подобную процедуру. Но был в моей жизни недолгий период - всего два года, когда я работал редактором кинолаборатории архитектурного проектного института. Я до сих пор с нежностью и умилением вспоминаю о том времени. Ни до того, ни после мне не доводилось попадать в организацию, где можно было встретить столько воистину интеллигентных и порядочных людей. Причем, и это еще более удивительно, порядочность отличала не только рядовых сотрудников института, но и руководителей лабораторий и самого директора и, в это совсем уже трудно поверить,  даже начальника отдела кадров. Начальником была женщина. К сожалению, не припомню, как её звали. Свой просторный кабинет, непременной  принадлежностью  которого были громоздкие шкафы и сейфы, (о компьютерах и их удивительной памяти тогда еще не ведали) она превратила в наполненную цветами оранжерею. Цветы были кругом - в горшочках, в кадушках, на окнах, на стенах, на потолке... Каждому, кто приходил к ней, начальница, всячески старалась помочь, искренно желая, чтобы хлопоты не пропали зря. К тексту Характеристики у неё было лишь одно забавлявшее нас требование: в нём непременно должна присутствовать сакраментальная фраза: “Морально устойчив и скромен в быту”.

Я не знаю, какой доподлинный смысл вкладывала в эти слова сама начальница, но  она была убеждена, что только они способны открыть пограничный шлагбаум перед обладателем Характеристики. “Треугольник” без проволочек подтвердил мои “моральную устойчивость и скромность в быту”. В институте меня уже поздравляли с предстоящей интересной поездкой. Все полагали, что и в райкоме никаких препятствий не возникнет... Но вот подходит мой черёд предстать перед членами комиссии Тимирязевского райкома партии…

Пожилые люди. Вероятно – пострадавшие в своё время от сталинских репрессий, и хрущевской оттепелью возвращенные в партию и в общественную деятельность, по которой, несомненно, истосковались. Они хорошие. Они добрые. Они явно мне симпатизируют. Сценарист, автор многих фильмов о советской науке, конечно,  должен представлять советское кино на международном форуме. Задав насколько тривиальных вопросов и удовлетворившись такими же тривиальными ответами, они уже, было, настроились  поднять руки за утверждение Характеристики, как, вдруг, заговорила высокая с пролетарским лицом дама - одна из секретарей Тимирязевского райкома. Фамилия её, как заноза, надолго застряла в моей памяти -   Ваванова.  Ваванова жестко и с каким-то мерзким  оттенком брезгливости, глядя  куда-то в пространство, произнесла:   « Нечего ему делать в Греции...» Она не стала объяснять, почему мне нечего делать в Греции. Но те, кто только что глядели на меня  приветливо и доброжелательно, вдруг, помрачнели и все, за исключением одного упрямого старика, дружно подняли руки за то, чтобы «отклонить».

В институте такого поворота не  ожидали. Потрясена была даже начальница отдела кадров: еще  бы!  Похоже, это был первый в её практике случай, когда райком завернул характеристику на человека, чью моральную устойчивость и скромность в быту она лично засвидетельствовала.

Возмущенный безапелляционным  и хамским тоном Вавановой, я написал гневное письмо на  имя самого Никиты Хрущева. Как смеет секретарь райкома утверждать, что мне - автору нескольких десятков научных фильмов нечего делать на международном конгрессе научного  кино? В письме я высказал предположение, что единственной причиной такого поворота  могла быть моя принадлежность к еврейской национальности. Других причин я не видел...

Друзья увещевали меня: нельзя писать такое. Нельзя выходить за “правила игры”. Об антисемитизме в партии нельзя говорить. Это может для меня плохо кончиться. Но я стоял на своем: я интернационалист. Я не могу смириться с антисемитизмом в партии, в которую вступал в военном 1944 году... Конечно, я был наивен. Послав подобное письмо в ЦК КПСС несколькими годами раньше, или вообще заведя разговор об антисемитизме, я рисковал быть обвиненным в клевете на советскую власть - действии, обозначенном в одной из статей Уголовного Кодекса. Но, к счастью, время уже было другое. Опустив письмо в почтовый ящик, я стал дозваниваться в ЦК, пытаясь узнать, когда и в чьи руки попало моё обращение. Проходили дни, недели... И вот, когда все возможные сроки оформления поездки миновали, и мои более везучие коллеги уже укладывали чемоданы, предвкушая  прелесть встречи с землей Эллады, меня, наконец, пригласил  инструктор ЦК. Он был внимателен и вежлив. Он сочувствовал мне. Он согласился, что Ваванова  не права, заверил, что ей уже указали на  это.

   Меня слова инструктора мало утешили - ехать на конгресс МАНК я уже не мог...

Вот в те дни, когда еще не утихли переживания, связанные с несостоявшейся поездкой, у меня дома раздался телефонный звонок.  Незнакомый мне работник Агентства печати “Новости” предлагал взяться  за написание сценария для документального фильма о советских евреях. Первой моей реакцией было предположение, что кто-то решил меня зло разыграть: ведь о моем конфликте с Вавановой  знали многие.  Но человек на другом конце провода, похоже, не шутил. Он просил серьезно отнестись к его предложению, просил встретиться с ним, выслушать его доводы. Так я познакомился с Георгием Большаковым - на редкость интересным – человеком, с которым в последствии, спустя много лет после завершения эпопеи с фильмом, не однажды встречался в дружеской обстановке. К тому времени он уже нигде не работал, жил на военную пенсию, являя собой пример судьбы человека, выброшенного  на обочину жизни центробежными силами системы.

Это  было потом, много лет спустя. А тогда я ещё ничего не знал ни о его прошлом военного разведчика,  ни о его таинственной дружбе с семьей Кеннеди, ни о его роли в ликвидации Карибского кризиса, когда  человечество едва не оказалось ввергнутым  в катастрофу ядерной бойни. В Вашингтоне он был аккредитован как редактор журнала “Советский Союз”. С братьями Кеннеди  стал близок еще до того, как Джона избрали Президентом. Похоже, братья прекрасно знали какое ведомство превратило Большакова в журналиста и командировало в Вашингтон. И когда молодому  Президенту  стало очевидным, что скандал с установкой советских ракет на Кубе зашел слишком далеко, и он не сможет больше удерживать своих воинственных генералов от ядерной атаки на Кубу, в эти критические для  землян часы, не полагаясь больше на дипломатические ведомства  обеих стран, Джон Кеннеди “вышел” на Георгия Большакова. С устным посланием от американского Президента Большаков срочно вылетел в Пицунду, где тогда отдыхал Хрущев. Кеннеди не блефовал.  Время “Х” уже было  обозначено.  До намеченного американскими военными ядерного удара оставалось всего лишь шесть часов, когда по радио прозвучал ответ Хрущева на пересказанное Большаковым послание. Мир был спасен, хотя большинство людей Планеты даже не  представляло себе, что нас всех тогда ожидало. Оба руководителя великих ядерных держав проявили мудрость. И способствовал  этому человек, которого мне довелось узнать.

После трагической гибели американского Президента Большаков вернулся в Москву. Вот тогда-то он и приступил к созданию при Агентстве Печати “Новости” особой редакции для обслуживания зарубежных компаний, заказывавших документальные киносъемки. Большакова давно уже нет, а редакция эта, как я слышал, существует и даже процветает в условиях новой России. Но вернусь к первой моей встрече с этим  человеком...

Я был насторожен. Я мысленно подготовил себя к тому, что услышу такое предложение, на которое немедленно отвечу отказом. Но было в его манере говорить что-то такое, что  заставило меня прислушаться к его словам. Он рассказал, что фильм заказала известная в Израиле общественный деятель Маргот  Клаузнер. Речь вовсе не идет о создании киноагитки, призванной доказывать, что в Советском Союзе нет антисемитизма. Нужен честный и правдивый фильм,  который покажет зарубежному зрителю, что на самом деле представляют собой в социальном и человеческом плане евреи в Советском Союзе.

Если учесть, что в нашей стране после памятной еще так называемой борьбы с космополитизмом, и откровенно антисемитской истории с кремлевскими «врачами-убийцами»,  всякое упоминание об евреях вообще исчезло из официальной прессы,  скромная задача, сформулированная Большаковым, представлялась мне тогда весьма знаменательной. Я понял, точнее - почувствовал: если АПН замышляет именно такой фильм, значит, что-то меняется в стране, меняется к лучшему, и мне представляется уникальная возможность содействовать этому. Я дал согласие. Я поверил Большакову и никогда в последствии не жалел об этом.

Большаков познакомил меня с Маргот Клаузнер, когда она в очередной  раз приехала в Москву. Тогда же я узнал Семена Рабиновича. Являясь единственным в АПН журналистом, пишущим на еврейском языке, он стал официальным консультантом создаваемого фильма. Этот мягкий, бесконечно добрый и трогательный человек имел весьма сложную судьбу. Солдат в коннице Буденного во время Гражданской войны, в годы Великой Отечественной он был майором Советской Армии и одним из членов Еврейского Антифашистского комитета. Того самого, руководители которого по велению “Отца всех народов” были расстреляны после войны. Смерть Сталина застала Рабиновича в Гулаге. Хрущёвской оттепели он был обязан возвращением к семье, к работе еврейского журналиста. Сегодня, наверно, никто уже не вспомнит, что  Семен Рабинович был и первым советским  журналистом, посетившим Израиль. Для « Литературной газеты» он подготовил серию очерков, в  которых позволил себе с теплотой отозваться о людях и о многом из того, что увидел в этой стране. В газете появился лишь первый из очерков. При подготовке к печати следующего  Рабиновичу предложили убрать из текста всё, что могло бы свидетельствовать о положительной оценке того, с чем ему довелось там встретиться.  Редактор настаивал, чтобы всей публикации был придан критический, негативный характер. Рабинович на это не пошел. В результате - читатели так и не увидели обещанного редакцией продолжения очерков советского журналиста, впервые посетившего Израиль. Вот такой человек стал добросовестным помощником в моей работе над сценарием и фильмом, который, в конце концов, вышел под названием « Мы здесь родились...»

Оценивая сегодня, спустя три с лишним десятка лет, наш фильм, я прошу  зрителей быть снисходительными, учитывать не только профессиональный наив молодого тогда режиссёра Виктора Мандельблата, но и время, когда фильм рождался:  Шла к концу хрущевская оттепель... В мире набирала обороты Холодная война... Так или иначе, а в политической игре, в противостоянии систем и миров “еврейская карта” что-то собой значила.

На этом фоне намерение Маргот Клаузнер снять документальный фильм о советских евреях многим и в Израиле, и в Америке, да и в нашей стране, представлялось безнадёжной и даже безумной затеей. Десяток каких-то  нью-йоркских раввинов создали комитет по бойкоту фильма. Фильма, который еще только замышлялся! Но, похоже, именно это нелепое свидетельство  идеологического противоборства, окончательно повлияло на решение партийных Инстанций дать добро началу нашей работы.

 И всё же, среди тех, с кем нам доводилось иметь дело, мало кто верил, что  фильм когда-нибудь будет завершен. А иные, узнав о наших  намерениях, предсказывали всевозможные подвохи со стороны якобы замысливших  что-то недоброе властей... Еще не отогрелись окончательно души, обожженные леденящими штормами антисемитизма. Места зарождения антисемитских циклонов не трудно было отыскать на синоптических картах общественной жизни. Если в царской России антисемитизм являл собою идеологию и черносотенную практику люмпенизированных низов, то в послевоенные годы, под аккомпанемент официально провозглашенного братства советских народов, антисемитизм исподволь утверждался  сверху. В  публикациях того времени, отражавших официальную точку зрения партийных идеологов, утверждалось, что евреи ни нацией, ни народом не являются. Захлебываясь глотками  свободы в первые годы Оттепели, журналисты еще помнили, как согласно каким-то инструкциям, редакторы методично вычеркивали из публикаций еврейские фамилии, если речь шла о каких-то положительных деяниях. И, наоборот, героями фельетонов и разоблачительных статей по всей стране вдруг становились обладатели фамилий, еврейская принадлежность которых была очевидной. Да и среди самих журналистов вряд ли тогда могли рассчитывать на успех те, чьи фамилии выявляли их еврейское происхождение.

И вдруг - целый фильм. О ком? О евреях! О чем? О том, что они есть и о том, что это далеко не самая худшая часть советского общества! Конечно, сходу воспринять такое было трудно.  Меня не удивляло, что мое согласие взяться за фильм, многими коллегами было встречено откровенно враждебно. Одни видели в создателях фильма «идеологических диверсантов, продавшихся  сионистам». Другие считали нас прислужниками тех, кто на нас так смотрел. А мы с удивлением и порой восхищением открывали для себя народ, к  которому  принадлежали, и о котором,  по правде говоря, тогда не так уж много и знали. Но те, к кому по замыслу Маргот Клаузнер  адресовался наш фильм - люди на Западе, знали о советских евреях  намного меньше. Наша страна  всё еще была окружена “железным занавесом”. И даже те  на Западе, кто в то время весьма активно выступал в “защиту советских евреев”, даже они руководствовались представлениями, законсервировавшимися в памяти той волны еврейской эмиграции, которую вызвали погромы начала столетия и революционного лихолетья. В фильме мы задумали показать разительные социальные перемены в судьбах бывших  обитателей “Черты оседлости”, определявшей в дореволюционной России места возможного расселения евреев и разорванной в 1917 году. ( Правда, официальная литература доказывала, и мы в это верили, что “Черту оседлости” отменила Октябрьская революция, а не предшествовавшая ей Демократическая Февральская).  Мы задумали показать коллективный портрет народа, который многое  воспринял от других народов, с которыми бок о бок жил столетиями, но и который, подобно донору, щедро отдавал свои живительные силы  другим...

Начинали  работу над  фильмом мы еще до Шестидневной войны. А заканчивали уже тогда, когда политические последствия этой войны слишком далеко развели СССР и Израиль. Работа над фильмом безнадёжно затягивалась. От чиновников тогдашнего Госкино чуть ли не десяток раз за это время приходили на студию указания прекратить нашу работу. Но всякий раз, когда появлялся приказ по студии о прекращении съемок и расформировании группы, я писал письма в ЦК, я доказывал в них, что в интересах государства показать зарубежным зрителям правду о советских евреях, дать представление о том, чем на самом деле являются евреи в советском обществе. И при всей вере в правоту моих доводов, я всякий раз удивлялся, когда кто-то, так и не открывшийся мне, регулярно откликался на мои обращения и, к откровенному недовольству кинематографического начальства, спускал в Госкино команду о возобновлении нашей работы. В данном случае тоталитарная система демонстрировала свои очевидные достоинства. Но к тому времени, когда очередное указание приходило на студию, люди, работавшие с нами над картиной, уже были заняты на других съемках. Приходилось убеждать и уговаривать, набрать новых членов группы, объяснять  им смысл задуманного фильма.

А потом, уже в брежневское время, когда предвзятая позиция Советского Союза на Ближнем Востоке привела к тому, что от нашей страны стали отворачиваться на Западе даже те, чьим мнением нельзя было пренебрегать, кто-то в ЦК вспомнил о нашем фильме. Нам предложили из снятого в московской синагоге материала смонтировать короткий, десятиминутный фильм, который возьмет с собой в поездку за океан московский раввин Левин.

Вернувшись в Москву, раввин рассказал мне, как проходил просмотр фильма  в Нью-Йорке.  Интерес к его визиту  был заметный. Но в огромном зале, где проходила его встреча с американскими евреями, оказалось немало скептиков, которые сомневались в том, что перед ними настоящий раввин из Москвы. Оглушенные тамошней пропагандой, американцы отказывались верить рассказу о том, что в Москве действует синагога, и что она посещаема евреями. Тогда гость из Москвы сказал: - Ша, я покажу вам  что-то... Все десять минут, пока на экране шел фильм, в зале стояла пугающая тишина. Тишина держалась и после того, как мелькнул последний кадр и в зале зажегся свет. Наконец, кто-то предложил: - Давайте посмотрим еще раз...

 Снова зал погрузился в темноту. Снова вспыхнул  экран. И теперь уже  гром аплодисментов и восторженных выкриков сопровождал каждый кадр незамысловатого фильма, показывавшего молящихся евреев в московской синагоге, будни и праздники  еврейской  общины.  А ведь до нас сама мысль о том, что советские кинематографисты могут снимать богослужение в церкви  или в синагоге, сама эта мысль представлялась невероятной и кощунственной.  Да, мы были первыми, кто пришел в синагогу с кинокамерой. Впрочем, первыми мы были почти во всем: первыми заговорили в кино о евреях как о народе. Первыми после войны показали еврейских писателей, артистов и музыкантов - носителей национальной культуры. Первыми в советском кино напомнили о трагедии Бабьего Яра, первыми назвали цифры и прославленные имена евреев - героев сражений с фашизмом. И это тоже было сенсацией. Ведь в стране бытовало и культивировалось мнение, отголоски которого можно услышать и сейчас, будто евреи не воевали на фронтах, а скрывались  в тылу. Многих из тех, с кем работа над фильмом принесла нам подлинную радость общения, уже нет среди нас. Тем трогательнее смотрятся кадры, запечатлевшие наши встречи с этими людьми. А тогда, тогда наши первые зрители, которых мы не без предосторожностей  приглашали  на просмотры только что  смонтированного фильма, выходили из зала с глазами, блестевшими от слез. Это были люди разных национальностей, разных профессий. Они благодарили нас за добрый, честный и, по их мнению, очень нужный фильм.

Естественно, создавая в те годы фильм на государственной студии, мы не редко вынуждены были себя ограничивать.  К примеру, за пределами  фильма, в глубоком подтексте, остался разговор о репрессиях, обрушившихся в послевоенные годы на Еврейский Антифашистский комитет, на деятелей национальной культуры. Но разве в этом советские евреи являлись каким-то исключением? Увы... Сталинские  убийцы и садисты в своем деле были истинными интернационалистами.  Наш фильм утверждал главное: есть такой народ - евреи в Советском Союзе и этим народом можно гордиться! Много лет партийные теоретики, со ссылками на каких-то,  якобы авторитетных исследователей, доказывали, что нет и не может быть ничего общего ни в этническом, ни в социальном плане между  советскими и зарубежными евреями. Сюжет нашего фильма, построенный на показе поездки по стране группы американских евреев-туристов, их встречах с родственниками и деятелями еврейской культуры, с которыми они могли изъясняться на одном языке, этот сюжет сам - собою вдребезги разбивал нелепый постулат. Понимали ли это те, от кого зависела судьба фильма? Этого я не могу сказать... Я уже упоминал, что фильм мы заканчивали  после Шестидневной войны, когда на недавно  казавшееся  ясным “оттепельное” небо стали  надвигаться  мрачные тучи...

Тогда-то и обнаружилось, что “принципиальную” политику Партии в отношении событий на Ближнем Востоке не принимают представители одной из этнических групп советского народа. Короче говоря, советские евреи, как и их соплеменники в других странах, не скрывали своей радости и гордости   оттого, что молодое еврейское государство так блестяще одержало победу над теми, кто намеревался сбросить его в море.  Но те, кто мечтал сбросить израильтян в море, были политическими союзниками Советского Союза. Восторги по поводу победы израильтян над арабами в представлениях партийных бонз выявляли по меньшей мере «непатриотичность» части советских евреев.  Это послужило удобным поводом для того, чтобы взяться за наведение порядка. Евреев стали оттеснять и отстранять от занимаемых ими должностей и постов. Этим открывались привлекательные карьерные перспективы перед иными претендентами на те посты и должности.  К слову сказать, чаще всего вдруг открывшимися  вакансиями, удавалось воспользоваться вовсе не русским людям, а тем, кого сегодня называют “лицами кавказской национальности”. Но об этом разговор особый.

Фильм еще не был завершен, когда из АПН вытеснили его “крестного отца” Георгия Большакова. На его месте появился бойкий партийный чиновник Рафаил Сааков. Он не скрывал от нас своего намерения “прикрыть” еврейский фильм. То ли он имел на это чьё - то поручение, то ли опирался на чью-то поддержку, то ли сам хотел отличиться? Вершил дело он своим, чиновным способом. Всякий раз, когда мы обращались к нему с письменной просьбой дать согласие на  съемку очередного события, которое не могло быть предусмотрено давно написанным сценарием, он, участливо улыбаясь, просил  дать ему время,  чтобы внимательно изучить вопрос. Затем, несколько дней он бывал чрезвычайно занят, и секретарь даже по телефону не могла  с ним нас соединить. А потом Сааков, наконец, объявлялся и радостно сообщал, что приветствует проведение съемок. Сообщал тогда, когда событие уже прошло, и снимать фактически  было нечего. Так повторялось  несколько раз.  Фильм был бы окончательно загублен, если  бы  ”Сааковы хитрости” не разгадал директор студии Михаил Васильевич Тихонов,  мудрый и совестливый русский  человек. Всю ответственность за последствия он  решительно брал на себя. И  отправлял нас на  съемки,  не дожидаясь благоприятных  резолюций Саакова.

 Когда, наконец, фильм завершили и послали Саакову официальное приглашение на просмотр, тот не поверил  своим глазам. Он самонадеянно  считал, что ему удалось “закрыть” еврейский  фильм. Но фильм получился. А потом, очень скоро, подоспело какое-то международное событие, когда советское руководство в очередной раз захотело продемонстрировать перед Западом гуманные грани “ленинской национальной политики”. И тогда наверху Саакова похвалили за “своевременно созданный фильм” и поручили ему  показать  картину  в Нью-Йорке. Разумеется, в заокеанскую командировку он  отправился  с превеликим удовольствием. Вернулся довольным. Фильм  имел успех. Гордый тем, что, наконец, ему удалось нас перехитрить, Сааков  рассказал, что показал в Америке фильм с одной “несущественной” купюрой: он отрезал его конец.  Тот самый конец, где звучит подлинный голос Ленина, осуждавшего антисемитизм.

 Снимая фильм, мы объездили  огромную страну. Рассказывая о социальных переменах в судьбах бывших  обитателей “Черты оседлости”, мы не могли не показать места, где в наши дни нашлось применение их силам, способностям  и талантам... Почти всегда и почти повсюду нас встречали настороженно. Люди опасались, что наш фильм станет очередной пропагандистской фальшивкой. Но, по правде говоря, нас это не огорчало, а, наоборот, радовало. После того, как  я обстоятельно рассказывал о  Маргот Клаузнер и её замысле, о концепции фильма, отношение к нам менялось... И русские, и украинцы, и литовцы, поверив в благородство нашего замысла, всячески старались нам помочь, выражая тем самым свое отношение к антисемитским тенденциям в политике государства, резко определившимся после Шестидневной войны  на Ближнем Востоке. Забыть такое невозможно...

Есть в фильме эпизод, который мы снимали в Вильнюсском народном еврейском театре. У театра накопилось много претензий к властям. Энтузиазм самодеятельных актеров, желавших показывать свое искусство не только в Вильнюсе, но и в различных городах Белоруссии и России, почему-то  неизменно наталкивался на стену формальных ограничений и запретов - мол, гастроли в положении о самодеятельных театрах не предусмотрены...

Поначалу, полагая, что тем самым они смогут “насолить” властям, руководители театра отказались участвовать в съёмках. Кстати, то был первый и единственный случай в нашей работе. Вместе с режиссёром Виктором Мандельблатом  мы вели долгие, и, казалось, изнурительные переговоры.

 Мы доказывали: - Вы хотите, чтобы вам помогли евреи за рубежом? Но они вас не знают. Они вас не видели. И если наш фильм вас не покажет, то никто в мире так и не узнает о вашем существовании...

В конце концов, формула согласия была найдена. Эпизод, снятый в Вильнюсе во время спектакля, мне особенно дорог... Незамысловатый сюжет пьесы  рассказывал о тех, кого знали и помнили  вильнюсские евреи.  Нет, они не были  безропотными и жалкими жертвами нацистского геноцида. Евреи вильнюсского гетто сражались. Завладев оружием, боевики через канализационные трубы уходили  к партизанам... Руководил подпольем  коммунист Виттенберг. Когда фашисты  предъявили ультиматум жителям гетто - либо все будут расстреляны, либо они выдадут своего руководителя, Виттенберг сам вышел навстречу своим палачам. Он  погиб, чтобы сохранить жизнь другим. После войны посмертно Виттенберг  был награжден боевым советским орденом.

Не блистала  мастерством  драматургия пьесы, которую писали сами участники тех  событий,  во многом наивным было постановочное  решение спектакля, да и самодеятельные артисты не очень-то свободно ощущали себя на сцене. Но  какие-то неосознаваемые токи  вонзались в зрительный зал, и  каждый раз, когда на сцене растворялись ворота гетто, и, оттесняя палачей,  на авансцену выходили герои пьесы, вдруг,  без режиссёрской подсказки, в едином порыве поднимался зрительный зал, и люди в молчании  отдавали долг памяти героям гетто, тем,  кто своей жизнью приблизил  час освобождения. Нам повезло заснять этот момент. И я убежден, что  эпизод, посвященный героям вильнюсского гетто - один из наиболее волнующих в фильме.

Сегодня  трудно понять, впрочем, и тогда было не легче, почему  советские и партийные  чиновники делали всё, чтобы вытравить из памяти поколения факты сопротивления в гетто нацистским палачам?  Почему? Почему любая попытка напомнить  о трагедии киевских евреев, расстрелянных в Бабьем Яре, вызывала у украинских  руководителей чуть ли не истерику? Возражения были до предела примитивными. Но они тиражировались и в газетах и по радио: “В Бабьем Яре погибли не только евреи”. Да, в конце - концов, Бабий Яр стал братской могилой и для тысяч расстрелянных здесь наших военнопленных. Но разве этим перечеркивается факт, что в первые же дни оккупации Киева фашисты согнали сюда ВСЁ еврейское население города. И убивали людей только ЗА ТО, ЧТО ОНИ БЫЛИ ЕВРЕЯМИ!

 И еще факт, о котором тоже не желали вспоминать: у гитлеровских  палачей в этом деле были не менее  жестокие пособники - украинские полицаи. С Магот Клаузнер мы приехали в Киев в начале сентября - за несколько дней до печальной даты расстрела евреев в Бабьем Яре. Мы узнали, что есть люди, которые собираются отметить эту дату митингом. При нас они развернули и закрепили на кирпичной стене старого еврейского кладбища белое полотнище. На нём  буквами  еврейского алфавита было написано: “Бабий Яр”.

То был дерзкий и смелый выпад против политики властей. За одно только  это могли  подвергнуть репрессиям. Что кстати в последствии и случилось... Программа нашей поездки требовала возвращения Маргот в Москву. Я вылетал с ней. В Киеве мы оставили съемочную группу (тогда режиссёром  был Рафаил Гольдин).  О том, что произошло через пару  дней, я узнал уже из рассказа Гольдина. Несмотря на  неоднократно повторявшиеся призывы властей к жителям Киева воздержаться от участия в митинге, к месту гибели киевских евреев пришло  много людей - и евреи, и украинцы, и русские. На митинге выступил писатель Виктор Некрасов, который к тому времени уже находился в опале. Некрасов высказал убеждение, что придет время и жертвам Бабьего Яра будет поставлен достойный памятник.   Наш оператор снимал лица людей - потрясенных и взволнованных. Но едва митинг завершился, как нашу группу окружили молодые люди в штатском. Они усадили режиссёра  с оператором и ассистентами в машину и доставили в отделение КГБ. Здесь отобрали весь снятый материал и велели немедленно возвращаться в Москву.

  А через некоторое время в партийную организацию киностудии  пришло строгое указание разобраться с “политическим лицом” создателей фильма. Работал тогда на студии режиссёр Мельник. Бывший фронтовик-моряк,  он славился тем, что был резок и прямолинеен в своих высказываниях, не редко далеких от объективности.  Возможно, однажды он позволил  себе непочтительно отозваться о  ком-то из коллег,  и именно это дало  повод обиженному и его друзьям объявить Мельника антисемитом.  Так или иначе, но прилипла к нему та молва. И, очевидно благодаря ей,   “мудрые” партийные  руководители именно  Мельнику поручили “разобраться и доложить”. Казалось, никто на студии не сомневался, чем  закончится его миссия.

Тем удивительнее было то, что произошло дальше. Побывав у Бабьего Яра, увидев своими глазами, как в Киеве методично вытравливают из сознания людей  память о страшной трагедии, Мельник написал докладную записку самому Брежневу. Тогда Генсек еще не был маразматическим старцем.

По всем приметам письмо до него дошло. Через некоторое время  начальник Главка документальных и научно-популярных  фильмов  Госкино СССР  товарищ Сазонов пригласил нашу группу и высказал извинение за то, что произошло в Киеве. Нам он даже вернул арестованный  и даже проявленный   киевскими кагебистами материал. Правда, посоветовал в картину его не включать.

 А сам Брежнев при  очередном  посещении Киева побывал у Бабьего Яра и принял участие в закладке камня на том  месте, где теперь установлен памятник. Это было официальное  признание первым  лицом государства исторической важности того, что случилось в сентябре 1941 года. И мы не без гордости  связывали такой поворот с нашей работой. Часть кадров из возвращенного нам материала всё же вошла при окончательном  монтаже  фильма в эпизод, посвященный Бабьему Яру.

Мы построили его на звучании симфонии Шостаковича,  которую великий композитор  положил на слова  известного стихотворения Евгения Евтушенко. Надо ли снова напоминать, что  мы были пионерами. Ведь до нас никто в советском документальном кино тему Бабьего Яра не поднимал! Такова история лишь одного из эпизодов фильма, инициатива создания которого принадлежала Маргот Клаузнер - человеку огромной эрудиции и широчайших интересов. Рожденная в Германии, она многое сделала для возникновения в Палестине еврейского государства. А ещё она искренне стремилась понять суть такого явления, как “русское еврейство”. В то же время при посещении Советского Союза она с интересом знакомилась и с русской и с украинской культурой. Она много делала, чтобы развить и сохранить добрые отношения  между нашими странами, создав в Тель-Авиве Ассоциацию  научных и культурных связей Израиля с Советским Союзом. Известные обстоятельства вынудили её отказаться от продолжения работы над фильмом. Но, может быть, именно этот её отчаянный шаг и стал той спасительной соломинкой,  которой  суждено было определить дальнейшую судьбу нашего  начинания.

Продолжая работу над фильмом, я не переставал мысленно советоваться с Маргот, старался  её глазами воспринимать проделанное. Через людей, уезжавших в Израиль, я  пытался сообщить ей, что “ рожденное ею дитя не погибло...” Я знаю, что спустя какое-то время наш фильм всё же попал в Израиль, и Маргот его видела. Конечно, не всё в нем могло отвечать тому первоначальному замыслу, с которым за несколько лет до этого она приезжала в Москву. Но, уверен, имей я возможность встретиться с ней, я объяснил бы ей многое. Маргот умела не только генерировать идеи. Она умела слушать и понимать других, понимать обстоятельства, с которыми неизбежно приходится считаться. И то, что в процессе работы над фильмом у тех, кто его   создавал, родилось и утвердилось чувство гордости за народ, о котором хотелось поведать миру, это не могло не найти отклика в её душе.

 

(продолжение следует)

 


   


    
         
___Реклама___