Haesh1
©"Заметки по еврейской истории"
Сентябрь  2005 года

 

Анатолий Хаеш


Из воспоминаний отца

(Публикация 2-я)[1]


 

Недавняя публикация Юрия Окунева «K 75-летию Санкт-Петербургского государственного университета телекоммуникаций им. проф. М. А. Бонч-Бруевича» в № 8 (57) журнала, вызывает желание познакомить читателей с рядом эпизодов более раннего периода истории Ленинградского электротехнического института связи (ЛЭИС). Так некогда назывался нынешний университет. Эпизоды рассказал мой отец, Илья Лазаревич Хаеш (1901 – 1987), работавший в институте с 1931, сначала старшим лаборантом при кафедре электрических машин, позже ассистентом кафедры. В период антисемитских чисток 1949 года его уволили «по сокращению штатов». Описание этого мрачного периода мало подходит для юбилейных дат.  Оставляю его за рамками данной публикации.

Писать отец очень не любил. Поэтому в начале 1980-х годов я записал его устные рассказы на магнитофон. Ниже они воспроизведены курсивом с минимальными комментариями.  Текст содержит чисто разговорные живые обороты речи, изымать которые жалко.

Итак, после окончания в 1930 году Ленинградского политехнического института, отец поехал работать в город Грозный на предприятие «Грознефть», куда законтрактовался еще в студенческие годы. 1 марта 1930 года его приняли на должность инженера-электрика 3-го опытного промысла Старо-Грозненского нефтяного района. Там отец работал до очередного отпуска. Далее цитирую воспоминания:

1931‑1940 годы

В апреле 1931 года я приехал в Ленинград. Думал, вернусь обратно, но Сима[2] на меня насела, что меня не отпустит, чтобы я искал работу в Ленинграде. Я начал встречаться с товарищами по институту. Один из них был Марголин[3], очень толковый парень, инженер, работал проектировщиком во Всесоюзном электротехническом объединении (ВЭО)[4]. Он, в частности, разрабатывал проект электрооборудования Института связи, которому тогда передали здание Мойка, 61[5]. Там в аудиториях проводились занятия. Институт был еще на птичьих правах, ни одной своей лаборатории не имел. Пользовались лабораториями других институтов: Технологического, Железнодорожного транспорта, Электротехнического. А что за институт без лабораторий?!

Рисунок 1. Фотография 1932 года.

Марголин, когда мы разговорились, и я его спросил насчет возможной работы, говорит: «Слушай, не хочешь ли пойти в Институт связи? Профессор Каплянский[6] очень просил, чтобы я порекомендовал им инженера-электрика. Обратись к нему, поговори, скажи, что от меня».

Я сходил к Каплянскому. Оказывается, он взялся вести наблюдение за работами ВЭО по электрооборудованию Института связи. В нем требовалось организовать много лабораторий, нуждающихся в мощном электропитании, а в здании даже трансформаторной подстанции не было. Не было соответствующих кабелей, шли только провода электрического освещения. В здании раньше была гостиница[7], так что все электропитание требовалось оборудовать по-новому.

Профессор Каплянский никакого практического опыта электромонтажа не имел. Не ясно, как он вообще взялся за это дело. Работы надо было закончить к началу учебного года, то есть к 1 сентября 1931 года. На стройке был прораб, были рабочие, и весь персонал от ВЭО, но не было руководителя, заинтересованного в деле. У прораба была масса других строек, и он плевать хотел на этот институт. В общем, Каплянский совершенно зашился. Он взял меня 14 мая с таким условием, что я буду наблюдающим за работами вместо него[8]. Причем должен добиться, чтобы были сделаны трансформаторная подстанция, кабели до распределительных электрических щитов всех лабораторий, все освещение здания, включая общежитие, расположенное на пятом этаже, и все должно работать. Если эти работы закончатся в срок, он возьмет меня на свою кафедру электрических машин, для которой я сам должен буду построить лабораторию. Внутреннее оборудование остальных лаборатории будут строить сами.

Когда я приступил к работам, то очень скоро убедился, что дело пахнет табаком, положение катастрофическое. Чтобы спасти дело, я вызвал прораба и договорился с ним, что тот доверит мне руководство всеми работами, причем я буду подписывать процентовки рабочим, то есть фактически выписывать им зарплату. Словом, стал работать за прораба по 18 часов в сутки. Бегал по этажам, как сумасшедший. Но я был молодой!

С громадным трудом я добился, что 31 августа 1931 года в здании был включен ток для проверки, и я мог показать профессору, что все работает. Но он уже раньше видел, как я работал, и не пошел ничего проверять. Впрочем, я сам до него все проверил.

Когда работа была сдана, Каплянский пошел к замдиректора института по учебной работе и сказал:

‑ Надо Хаеша премировать.

А зам отвечает:

‑ Хаеша?! За что? Он же бездельничал: ни одного доклада я от него не имел.

Я, действительно, ничего не писал, а только работал. Впрочем, помнится, какую-то премию Каплянский мне все же выхлопотал.

31 августа 1931 года все электропитание института было пущено в работу. Если бы его не было, вовремя не начались бы занятия. С этого времени я переключился на свою лабораторию электрических машин.

Я строил лабораторию с год или больше. Для нее нужны было разные электромашины: синхронные, асинхронные, постоянного тока – сериесные, шунтовые, компаундные. Все надо было раздобыть, смонтировать, обеспечить контрольными приборами, поставить лабораторные работы. Пока шло строительство, студенты пользовались лабораторией Электротехнического института, ездили на Петроградскую сторону. Фактически же я строил лабораторию все годы работы в институте.

Заведующий лабораторией, Каплянский, писал в 1932 году:

«Электротехническая лаборатория состоит собственно из двух лабораторий – переменных токов и электромашинной. Проект электромашинной лаборатории сделан инж. Токовым, проект лаборатории переменных токов и электрификации обеих лабораторий ‑ инж. Каплянским… Они… были расположены вместе в правом крыле здания, выходящем на Мойку.

В первом этаже здания была запроектирована электромашинная лаборатория, машинный зал с агрегатами, питающими Институт… Машины для лабораторий были заказаны заводам ВЭО. Ни один из этих заказов до сих пор не выполнен и большинство аннулировано. Поэтому лабораториям пришлось оборудоваться своими силами. Ст. лаборанты инж Пинес[9] (переменные токи), инж. Вольнин, а затем Хаеш (электромашинная) и зав. лабораторией использовали "неликвиды" заводов и учреждений; удалось получить ряд редких машин и приборов…

Лаборатория переменных токов проработала уже 1931/32 учебный год. Электромашинная лаборатория вступает в строй с осени 1932 года»[10].

 

Рисунок 2. В процессе строительства. Сидит слева ‑ И.Л. Хаеш[11]

Профессор Каплянский не был специалистом в электромашинах, и он взял в институте кафедру теоретических основ электротехники[12], а кафедрой электрических машин стал заведовать профессор Токов. Он, когда осенью 1932 года лаборатория открылась для учебных занятий, сделал мне комплимент: "Первый раз вижу, чтобы сразу все лабораторные работы пошли на лад". Я сам проверил все работы, наладил их, поэтому естественно, что они сразу у студентов пошли. С начала 1933/34 учебного года Токов пригласил меня преподавателем лабораторных занятий[13].

Я не сразу стал преподавать. Начинал с проведения лабораторных занятий, проверял схемы, собранные студентами, объяснял им работы и проверял их знания. Я посещал лекции Токова, вел конспект, повторял его, закреплял, учился еще по книгам. В Политехническом институте профессура не умела так хорошо преподносить материал. Курс электрических машин очень трудный. Тамошние профессора преподавали его недостаточно доходчиво. Студенты слабо знали многие вопросы. Обмотки машин мы вообще не понимали, а это основа курса. А Токов был прекрасный методист из школы ЛЭТИ. Кафедра ЛЭТИ отличалась своей высокой культурой преподавания.

Когда я прослушал его курс, меня примерно через год выдвинули, даже заставили, пойти преподавать электрические машины в Техникум связи. Тогда существовал Учебный комбинат связи, объединявший рабфак, техникум и наш институт. Вначале я не числился преподавателем комбината, числился старшим лаборантом. Когда от института потребовали назначить преподавателя в техникум, Токов предложил меня. Я к этим занятиям очень готовился. Когда ведешь занятия, кому-нибудь объясняешь, сам глубже во все вникаешь и особенно хорошо усваиваешь. Я много работал над собой, чтобы доучиться, потому что образование, которое даже Политехнический институт давал, абсолютно недостаточно, чтобы преподавать. Почти до начала войны я, по совместительству, читал лекции в этом техникуме. Кроме того, мне поручали читать отдельные темы в институте, когда были больны преподаватели-доценты.

В первую половину тридцатых годов платили очень скупо. Я в лаборатории института  мало зарабатывал и, чтобы подзаработать, взял в 1933 году совместительство в "Гипромезе"[14]. Этот институт занимался проектированием металлургических заводов. Там была группа по электроэнергетике. В ней я занимался проектной работой: расчетом трансформаторных подстанций.

После "Гипромеза" меня пригласили в "Рыбосудострой"[15], который занимался проектированием мелких рыболовных судов, не то, что нынешние. Я был там инженером-проектировщиком электрической части этих суденышек, проектировал небольшие электростанции для рыболовных хозяйств. От этой организации меня командировали в Мурманск. Городишко Мурманск тогда был очень маленький. Электростанция, которую надо было спроектировать, предназначалась только для обслуживания рыболовных судов. Эта работа тоже была по совместительству.

 

Рисунок 3. И.Л. Хаеш в электромашинной лаборатории. Первая половина 1930-х годов.

В институте я всегда искал дополнительную работу. Сначала мы придумали, что моя лаборатория будет выполнять сварочные работы и что-то сварили. Даже я сам научился варить немного. Мы принимали заказы на сварочные работы. А потом понадобились двигатели колхозам и другим организациям. Сделанные по их заказам двигатели надо было испытывать и аттестовать. В 1935 году мною было организована при лаборатории электрических машин Института связи испытательная станция. Там я (одновременно с преподаванием в институте) занимался расчетом и испытаниями электрических машин для различных промышленных организаций Ленинграда, причем за период с 1935 по 1938 г. мне пришлось испытать и наладить свыше 3000 разнообразных машин и трансформаторов. Приобрел огромный опыт.

Нагрузка у отца в эти годы была явно колоссальная, с какой можно справиться только в молодости. В 1940 году было запрещено совместительство, и отец лишился ассистентского оклада. Поэтому он отказался от должности старшего лаборанта и с 16 сентября 1940 года перешел в штатные ассистенты, читал самостоятельный курс "Электрооборудование и электропитание предприятий радиосвязи"». В это же время он написал руководство к лабораторной работе «Параллельная работа шунтовых генераторов». Оно было опубликовано в составе сборника аналогичных руководств[16]. На мои вопросы отец пояснил:

Это я написал до войны. Требовалось издать руководство для проведения лабораторных занятий студентов. Таких руководств на нашей кафедре, применительно к  нашей лаборатории электрических машин не было. У нас за несколько лет до войны был великолепный заведующий кафедрой профессор Гохберг[17]. Как он все знал! Он очень много писал как доктор наук, и еще он был выдающийся инженер: участвовал в разработке всех гидроэлектростанций Советского Союза и линий передач. Это во всех отношениях личность примерная для меня. Он мне и в отношении теоретического роста очень многое дал. К сожалению, не сберегли его, не мог директор хоть немного сахара ему подкинуть в блокаду!

Я в практике был уже до него достаточно хорошо подготовлен, и лабораторные занятия я проводил совершенно самостоятельно, хотя был ассистентом. У нас там занятия проводили доценты, и даже сам Гохберг проводил занятия. Он был очень опытный во всех отношениях, и теоретически, и практически. А вот доценты… Была у нас доцент Д. Она раньше работала на "Электросиле", но перешла к нам на научную работу в институт. Это было престижнее. Она довольно часто зашивалась на практических занятиях. Бывало, соберут ее студенты схему, а запустить никак не могут. Не находят ошибки. Она ищет, ищет, проверяет схему. Я тогда подходил, незаметно вмешивался в это дело и то или другое налаживал.

Гохберг поставил перед нами задачу – издать руководства: одно по электрическим машинам постоянного тока, другое по машинам переменного тока. И все члены кафедру участвовали в написании этих руководств, включая и самого Гохберга. Он был автором части руководства и редактором его в целом. Надо прямо сказать, я не был опытным автором. В обоих руководствах я свои разделы написал, а редакция была Гохберга. Я писал не из любви к литературе. Я всегда любил только живую работу, а эту по принуждению делал: меня заставляли писать. За нее ничего не платили, это была наша обязанность. Обе книги были изданы до войны. А после войны надо было их снова издать, потому что уже не хватало книг для проведения занятий. То ли они пришли в негодность, поистрепались. Кроме того, нужно было их заново отредактировать и исправления некоторые вносить. Так после войны они снова были переизданы. Эти четыре печатные работы у меня и были.

Несколько раз отец приводил меня в детстве в свою лабораторию. Она располагалась на первом этаже здания по фасаду на Мойку, вправо от входа в институт. Занимала зал, метров 60‑80 длиной и метров 8‑10 шириной, с огромными светлыми окнами в правой стене. Пол был цементный с проложенными вдоль зала справа и слева рельсами. На них по всей лаборатории были расставлены крупные электромашинные агрегаты. Многие из них непрерывно работали, создавая сильный гул. Другие то с завыванием запускались, то их останавливали. Запомнилось множество деревянных щитов на полу с сотнями электрических лампочек в каждом, видимо имитирующих сетевую нагрузку, пульты управления на стенах, большие круглые вольтметры, амперметры, ваттметры, проволочные реостаты.

Рисунок 4. В электромашинной лаборатории. Вторая половина 1930-х годов. И.Л. Хаеш – сидит третий слева.

Война и блокада – см. «Заметки…» № 24 за 2003 г.

1942‑1944 годы

На «Большой земле» сотрудников института погрузили в теплушки и повезли в Кисловодск. «Когда мы ехали в Кисловодск, это был смех один. Мы бегали на каждой остановке под вагон, или куда-нибудь подальше, потому что у нас у всех был кровавый понос. Четыре профессора и несколько преподавателей погибли по дороге. Я еще как-то соображал и не ел столько, сколько можно было съесть, боялся есть, потому и выжил. Но все равно голодный кровавый понос у меня был.

Мы месяц ехали до Минеральных Вод. Приехали в Кисловодск. Через несколько дней нас заставили всех идти в поликлинику обследоваться. Я попал к женщине-врачу. Сказал, что у меня кровавый понос. Спрашиваю: «Что кушать?». Она говорит: «Только чай с сухарями, больше ничего. И, по возможности, меньше, то есть поголодать». А, я и так голодал все время. Я очень расстроился, потому что, фактически, я только начал питаться. А она говорит, чтобы опять голодать.

Вышел из ее кабинета в коридор расстроенный невероятно. Приятный мужчина сидит рядом. Видит, что я чуть не плачу. Он спрашивает: «Что с вами такое?» – «Да, вот врач сказала, чтобы я голодал, потому что у меня кровавый понос. А я из Ленинграда и наголодался». Он говорит: «Зайдите, тут мужчина в соседнем кабинете, только не говорите, что были у нее, и посоветуйтесь с ним».

Как только врач-мужчина освободился, я к нему зашел. Говорю, что у меня кровавый понос, как быть? Он говорит: «Надо есть, кушать надо легкую пищу, то-то и то-то, мацони[18], фрукты. Сходите на рынок». Все продукты в Кисловодске были. Они там понятия не имели о голоде. Причем продукты высокого качества, как в Литве до революции[19]. Таких молочных продуктов в Ленинграде никогда не было. Я сходил на рынок. Он там был огромный. Купил крынку мацони, что-то еще. Но врач мне советовал: «Не переедать, есть почаще, понемногу, но есть». Я сказал: «А мне говорили, что мне нельзя кушать, раз у меня кровавый понос».‑ «Глупости, ‑ он ответил, ‑ у вас же не дизентерия, а голодный понос. Так что надо обязательно есть, иначе вы умрете». В общем, этот врач меня спас.

В Кисловодске мы прожили месяц. Нас начали отбирать местные жители, поселять у себя. Меня выбрала семья Матюниных. Интеллигентнейшие, милейшие русские люди. Кто они были по профессии, уже не помню. Меня они приняли, как родного. Они меня так лелеяли. Они меня даже подкармливали, хотя особых средств у них не было. Старались. Я у них жил прекрасно. Мне даже неудобно было. Они ведь не тузы какие. Это же не торговцы, не спекулянты какие-то.

Да, я там жил очень хорошо. Мы ничего не делали, мы только кормились. Я начал прогуливаться немного больше, стал крепнуть.

Через месяц после нашего прибытия пришел приказ из Наркомата ‑ перебазироваться в Тбилиси и срочно развернуться, чтобы подготавливать связистов. Шла война, связисты были остро нужны[20]. Единственный институт, получивший этот приказ ‑ был наш. Как мы были расстроены! Невероятно! Нам жилось просто по-царски. И вот все эвакуированные в Кисловодск институты остаются, а нас заставляют переезжать в Тбилиси, а как там будет в Тбилиси, кто знает? И ехать в Тбилиси не так просто, надо было через Баку ехать, а в то время поезда шли не очень-то хорошо, да и ехали тогда в товарных вазонах.

Перед отъездом из Кисловодска, хозяева квартиры подарили мне на память маленькую бордовую книжку «Краткий философский словарь» с надписью «Вспоминайте иногда семью Матюниных». Я потом потерял связь с ними. Где я жил в Кисловодске, уже не помню. После войны, когда я там побывал, пробовал найти этот дом, но не смог, там все перестроено. Думаю, что Матюнины погибли. Они были очень честные люди и едва ли могли спастись.

Мы были очень расстроены, но фактически мы выгадали, потому что все остальные институты попали под Гитлера и многие погибли[21].
 

Действительно, 28 июня 1942 года немецкая группа армий «Юг» перешла в генеральное наступление, нанося главный удар 4-й танковой армией под командованием Г. Гота на Воронеж. 5 июля противник достиг Воронежа. Затем немецкие войска повернули на юго-восток. 18 июля немцы захватили Ворошиловград, 24 июля Ростов, 5 августа Ставрополь, 9 августа Краснодар и 15 августа немецкие горные стрелки захватили некоторые перевалы Главного Кавказского хребта[22].

Борис Рифтин[23] рассказал мне о своем отце, профессоре Льве Павловиче Рифтине, в то время и.о. директоре Ленинградского института точной механики и оптики: «Их вывезли на Кавказ. Причем очень долго не было никаких писем, а потом… мы получили открытку, что он в Кисловодске. Они в Кисловодске окрепли. Месяца два прошло, его вызвали в наркомат в Москву, чтобы обсудить, как на новом месте развертывать учебный процесс. Пока он был в Москве, неделю или дней пять, немцы стали захватывать Северный Кавказ. Он возвращался уже как-то через Астрахань. Когда приехал в Кисловодск, немцы были в Пятигорске. Он вечером приехал, и наутро они, преподаватели и студенты, ушли пешком. У них была только одна подвода на всех. Ушел с одним рюкзаком и портфелем. Пешком шли до Махачкалы 400 с лишним километров. Их перевезли потом через Каспий в Красноводск»[24].
 

В организованном порядке в мае мы уже покатили в Тбилиси. Когда прибыли, не помню. Там был Техникум связи этого же Наркомата. В техникуме, на базе его довольно слабеньких лабораторий, стал разворачиваться институт. Но в техникуме не было лаборатории электрических машин и был зав. кафедрой, кандидат наук, который был малограмотный. Он не знал машин и преподавал. А как может преподавать человек, который ни теории, как следует, не знает, ни практики? Он зашивался в лаборатории ужасно. Я его спасал, потому что крепко знал электрические машины, особенно практически.

В Тбилиси почтамт имел свои квартиры. Нам нескольким преподавателям отвели квартиру. Помню со мной жил крупный ученый-преподаватель, Зелях[25]. Он был прекрасный математик. Квартиры были сначала без электричества, но через некоторое время его подключили

Директор института Каменев всюду меня посылал, даже за продовольствием. Потому что мы сидели на пайке, голодали. У нас были лишь продовольственные карточки. В Тбилиси не было никакого голода, так как грузины все были связаны с деревней. И Каменев посылал меня за продуктами в сельскую местность. Таких поездок у меня было достаточно. Я с продуктами там намучился, ой-как! Как-то заехали с машиной в деревню. Набрали целый грузовик. На дорогу намело снега. Машина через сугробы не могла выехать. Шофер был жулик первой марки. Я должен был идти к крестьянам, клянчить у них быков, чтобы вытащили машину, платить за них.

В Тбилиси меня трижды обворовывали. Что-то выдавали в магазине. Образовалась очередь. Я тоже в нее встал, а у меня на руке были часы на ремешке. Тогда металлических браслетов для часов не носили. Держу в руке деньги. Подошла моя очередь, протягиваю деньги, чтобы получить продукты, и в это время почувствовал, что у меня легко что-то стало руке. Взглянул – часов нет. Оглядываюсь кругом: все такие благообразные. порядочные лица, а часов нет. Я повертелся, повертелся, плюнул на эту очередь, ушел расстроенный. Часы мне как преподавателю были необходимы. Тогда часы ‑ это была дефицитная вещь. Это после войны у нас появились часовые заводы.

Другой подобный случай. Нам всем работникам института на территории местной радиостанции отвели участки, чтобы мы могли сами выращивать овощи. Это было за городом. Туда надо было ехать трамваем приблизительно километров десять. Как-то я взял с собою ведро, воду. Ее надо было возить с собой, потому что с водой там вообще было плохо. Взял всякие принадлежности для обработки земли и поехал. При выходе из трамвая на площадке меня окружили грузины, сдавили со всех сторон, залезли один в этот карман, другой в тот, третий еще в один карман, в общем все карманы у меня обчистили. Потом вытолкнули на ходу из трамвая прямо на улицу. Трамвай, правда, уже останавливался, но еще до остановки немного двигался. От этой поездки я нажил трещину в ребре, она до сих пор дает себя знать[26].

Каменев был очень ходовый мужик. И он заботился о штате. Еще он посылал меня в разные хозяйственные инстанции, и в промторги, и в Наркомат торговли, чтобы я выклянчивал для института промтовары. Там нам их выдавали. Часть этих промтоваров он нам отдавал.

Как-то мне выдали дамскую юбку. Я ее понес на базар выменять, чтобы продукты получить. В Тбилиси  барахолка была все время. И как меня надули эти тбилисцы. Я пришел на базар. Встал и держу юбку перед собой двумя руками за пояс, подол свешивался вниз. Подходят ко мне двое, один, который постарше: «Дай посмотреть! Дай посмотреть!» и начинает рвать у меня из рук эту юбку. А я держу крепко, потому что уже знаю, какие там жулики. Не даю ему юбку. А второй меня за каблук начал шевелить. Он в руке держал пятерку. Я оглянулся, смотрю, он пятерку поднимает сзади меня с земли. Говорю: «Наверное, я потерял», и в этот момент отпустил юбку. Первый немедленно с ней смылся, второй с пятеркой тоже ушел, так я и остался ни с чем.

Первый семестр прошел, и институт получил команду развернуть филиал в Баку. Было, видимо, письмо из Москвы, из Наркомата связи. Было также специальное заседание Азербайджанского правительства об организации филиала нашего института. Оно считало, что это будет потом их институт связи. И постановление об этом было принято, было сообщение в газетах.

Кого надо послать в Баку? Илью Лазаревича. Послали одного меня организовать там филиал. Там я увидел весь наш бюрократический механизм. Помпа была вокруг этой организации, которая меня удивляла. Я человек простой. Мне смешно было это. Отвели мне в Баку в гостинице «Интурист» самый лучший номер. Заседания все протоколировались на типографских гербовых бланках. Мне отпечатали фирменные бланки института, бланки студенческих заявлений. Помещение для филиала было выделено, и мне в нем отвели отдельную приемную. Со мной очень считались. Я ведь не привык к этому совершенно.

Филиал я организовал. И стал принимать студентов. Ко мне шли абитуриенты. Принимали их без экзамена. Я зачислял их тут же в институт. Запомнилось: пришли две девушки, окончившие среднюю школу. Стали расспрашивать про институт, ленинградский ли он на самом деле. После войны уедет в Ленинград или нет? Они же дети, хотели посмотреть Ленинград. Трудно ли учиться? Я ответил, что не трудно: мне нужно было выполнить набор. Одна девушка заполнила бланк и подала документы, а другая не подает. Я ее спрашиваю, почему. А первой тут же на заявлении пишу «Зачислить», как у всех. А вторая отказывается подавать документы, говорит, что плохо училась по математике и боится. «А куда пойдешь?» ‑ «Пойду в медицинский». Мне врезался в память ее ответ, как будто бы в медицинском не надо быть логичным.

В Баку я зачислял только на первый курс. Обеспечением филиала оборудованием я не занимался, да для первого курса оно и не нужно было. Пробыл я в Баку месяца два. Потом меня отозвали в Тбилиси. Теорию электрических машин там уже читал Гинзбург.

Вернулся я в Ленинград вскоре после окончания блокады. Нужно было восстанавливать институт, всю его энергетику, включая и связь, которая работает на постоянном токе. Меня вызвали из Тбилиси через Наркомат. Каменеву оттуда прибыло распоряжение откомандировать меня в Ленинград окончательно. Но он мне соврал, обратился ко мне так: «Илья Лазаревич, хочешь прокатиться в Ленинград?» ‑ «Конечно хочу!».

Этот гусь говорит: «Только знаешь, мне нужно будет отвезти мешок пшеницы тому-то и тому-то». Голод был еще в Ленинграде. Даже в 1944 году, не то, что в Тбилиси было. Он говорит: «Ты сам не будешь таскать этот мешок, наймешь носильщика, а я тебе все деньги за расходы оплачу. Наймешь. Это пустяки». И действительно, в Тбилиси он своих снарядил, чтобы они притащили мне в вагон мешок пшеницы. Я с этим мешком приехал в Москву. И тут у меня начались мытарства. Куда мне с ним деваться? В конце концов, я нашел человека, который мне помог этот мешок стащить в камеру хранения. На следующий день надо было мешок перетащить на Ленинградский вокзал.

Директор Каменев выдал отцу удостоверение, что «ассистент Ленинградского Института Инженеров Связи им. Бонч-Бруевича т. Хаеш И.Л. действительно командируется в Ленинград с 19 июня по 19 июля по вопросу реэвакуации Института».
 

Каменев сказал, что я в Москве должен обязательно явиться в Наркомат, такое распоряжение. Я явился, говорю: «Я еду в Ленинград, будут ли еще какие дополнительные распоряжения? Я там не буду задерживаться, побуду несколько дней и обратно поеду». – «Как это вы обратно поедете?» ‑ говорит мне начальник главка по вузам Наркомата связи (оно имело свои вузы и их главк). Я говорю: «Мне директор сказал, что я вернусь».‑ «Как это? На каком основании он вам это сказал? Было же распоряжение, что вы остаетесь в Ленинграде». – «Позвольте, как это так? Я же ничего не взял с собой, я же все вещи свои там оставил, взял только то, в чем еду!» – «Ну и что?» – Это начальник главка говорит. «Вам поручено государственное дело, а вы говорите о каких-то вещичках своих. Поедете, и все! Будете работать там». – хам, понимаешь, какой! Ужас! Что я мог сделать? Сталинское время было, а не теперешнее. Он ‑ начальник. Попробуй, пикни. И я поехал в Ленинград с этим мешком. Еще и в Ленинграде я таскал этот мешок к родственникам Каменева. Думаешь, он мне заплатил что-нибудь, этот директор? Ни копейки. Как мне досталось, как он меня надул! Он был наш бывший завхоз, но в связи с тем, что директор института ушел на фронт, он в Тбилиси стал директором. А здесь в Ленинграде был уже новый директор.
 

Сохранилась официальная справка об этой истории, выданная отцу, что «он согласно приказу №318 по ЛИИС[27] в Тбилиси был командирован в Москву и Ленинград на срок 30 дней по 15 июля 1944 г.

При выезде из Тбилиси т. Хаеш не был предупрежден о том, что его оставят на постоянную работу в Ленинграде. В бытность его в Наркомате в Москве 27.06.44 ему было дано распоряжение о невозвращении в Тбилиси.

Т. Хаеш обращался в Ленинграде к дирекции института с просьбой разрешить ему вернуться в Тбилиси за оставшимися там вещами. В этой просьбе было ему отказано на основании распоряжения Наркомата.

Вр. и. о. директора Фомичев»[28].
 

Вначале я работал только по восстановлению института. Я, правда, был очень обижен, что со мной поступили так нехорошо, но тем не менее работал добросовестно. Всю энергетику, всю энергосистему надо было восстановить в институте, включая даже аккумуляторную, которая требовалась тогда для слаботочных лабораторий. Аккумуляторная была в запущенном состоянии, все было запущено, за блокаду растащили многое. Все это я восстановил. Меня потом наградили: дали медаль «За доблестный труд», объявили благодарность в приказе, выдали премию»[29].

 

Примечания

[1] Первая публикация была в «Заметках по еврейской истории» № 24 за 2003 год. Она охватывала период с начала войны по март 1942, когда ЛЭИС эвакуировали из блокадного Ленинграда.

[2] Серафима Лейбовна Игудина (1906, С.-Петербург – 1961, Ленинград), жена И.Л. Хаеша.

[3] Марголин Григорий Моисеевич, З-д «Электросила», 3-я Советская, 7 кв. 25. («Весь Ленинград» на 1934 год. С. 250, паг. 2-я).

[4] Всесоюзное электротехническое объединение (ВЭО) имело в Ленинграде ряд предприятий, в том числе Ленинградское проектно-монтажно-торговое отделение на Мойке, 38, имевшее проектный отдел («Весь Ленинград» на 1931 г. С. 379, паг. 1-я).

[5] В 1929 году в здании располагались две аудитории и на 5 этаже общежитие только что организованных Высших курсов инженеров узкой специальности при Ленинградском электротехническом институте (ЛЭТИ). Курсанты выполняли лабораторные работы, главным образом, в лабораториях ЛЭТИ. 13 апреля 1930 года Коллегия Наркомата Почты и Телеграфа постановила организовать в Ленинграде с 1 октября 1930 года Учебный комбинат связи в составе: Института связи, Техникума связи и рабфака. Им было передано все здание, Мойка № 61, а Высшие курсы инженеров узкой специализации при ЛЭТИ были влиты в Институт связи, образуя в нем второй курс. (П.П. Романов. У истоков // Электротехнический учебный комбинат связи. Сборник, посвященный первому выпуску инженеров связи. Л., 1932. С. 31).

[6] Каплянский Александр Евсеевич, р. 1898 г. В то время - инженер. Столярный пер., 5. («Весь Ленинград на 1931 г.» С. 199, паг. 2-я).

[7] История участка и здания хорошо исследована. С 1850 года участок принадлежал жене титулярного советника Марии Федоровне Руадзе, по заказу которой на нем архитектор Р.А. Желязевич (автор здания Пассажа на Невском поспекте) построил  1851‑1857 годах доходный дом с меблированными комнатами. Часть здания, выходящая на Мойку, была построена в 1856‑1857 годах архитектором Н.П. Гребенкой. В меблированных комнатах в ноябре 1905 года жила Н.К. Крупская, у которой часто бывал В.И. Ленин. Среди постояльцев неоднократно был Ф.И. Шаляпин. В доме также находились «Кафе де Пари» и ресторан «Де Пари», принадлежавшие Кюба.

Первый этаж дома предназначался для размещения магазинов. В 1910-е годы на набережной Мойки, 61 располагался магазин по продаже автомобилей – «Победа».  В 1910-е годы часть дома на набережной была перестроена. Театральный зал был присоединен к ресторану гостиницы «Регина», которая теперь располагалась в здании. В 1918 году в театральном зале размещался театр клуба моряков крейсера «Авроры». В 1928‑1932 годах из дома велось вещание Ленинградского радиоцентра. В 1930 году здание передано институту. (Весь Петербург на 1910 г.; Весь Петроград на 1915 г.; Санкт-Петербургский государственный университет телекоммуникаций им. проф. М.А. Бонч-Бруевича: 1930 – 2000. СПб., 2001. С. 105‑107).

[8] Из трудовой книжке И.Л. Хаеша: «14 мая 1931 г.. Принят на должность ст. лаборанта в эл.- машин. лабораторию. Пр. 55 §6 – 21/V-31 г.».

[9] Пинес Наум Абр. Инж. 5 Советская 11 («Весь Ленинград на 1931 г.» С. 365, паг. 2-я) – А.Х. 

[10] Каплянский. Оборудовались своими силами // Электротехнический учебный комбинат связи. Сборник, посвященный первому выпуску инженеров связи. Л., 1932. С. 43.

[11] Там же.

[12] Точнее, Каплянский в 1934 - руководитель кафедры теории переменных токов, в 1937 г. - профессор (см. Каплянский А. Е. Теория переменных токов. Частная методика. Л. 1934; Вопросы теории переменного тока. М.-Л. 1937).

[13] Из трудовой книжки И.Л. Хаеша: «1 сентября 1933 г.. Назначен преподавателем эл.-машин. Пр. 32 – 23/IX-33 г.; 11 ноября 1933 г. Премирован как лучший производственник в день 16 годовщины Октября – денеж. прем. в сумме 100 р. Пр. 124 – 11/XI-33 г.».

[14] «Гипромез» – Государственный институт по проектированию металлических заводов. Фонтанка, 76. Род деятельности: проектирование новых и реконструкция старых металлургических комбинатов. В составе института числится энергетический сектор («Весь Ленинград на 1934 г.» С. 155, паг. 1-я)

[15] «Рыбосудострой» ‑ Проектно-техническое бюро Всесоюзного государственного треста деревянного рыбопромыслового судостроения. Васильевский Остров, 9 линия, 8/10. («Весь Ленинград на 1934 г.» С. 159, паг. 1-я).

[16] И.М. Булаев, А.Е. Горелейченко, А.Р. Дембо и И.Л. Хаеш под редакцией С.М Гохберга «Руководство к лабораторным занятиям по машинам постоянного тока» / Ленинградский институт инженеров связи. Л., 1940. С. 44‑48. На правах рукописи. Тир. 275 экз

[17] Гохберг Сим. Мих., инж. Верейская 13-а («Весь Ленинград. 1934»).

[18] Мацони – местный кисломолочный продукт, типа кефира или ацидофилина.

[19] Отец родился в Литве в местечке Жеймели (ныне Жеймялис), в состоятельной семье купца 2-й гильдии.

[20] Связь была одним из слабейших звеньев подготовки Красной Армии к войне.

[21] Утверждение, что «ЛЭИС… в связи с приближением линии фронта перебазирован в Тбилиси», содержащееся в вышеуказанном юбилейном сборнике Университета телекоммуникаций, видимо, ошибочно, так как в мае наши войска предприняли наступление на Харьков, правда, окончившееся окружением наступающих частей и потерей в «котле» 207 тысяч человек. Немецкое наступление на Воронеж с последующим поворотом на юг началось 28 июня, так что никакого приближения линии фронта к  Кисловодску в мае не было.

[22] Борис Шапталов. Испытание войной. М. 2002. С. 195, 196.

[23] Борис Львович Рифтин, (р. 1932, Ленинград), литературовед-китаист, библиограф, член-корреспондент АН СССР (1987), подробнее о нем – Российская еврейская энциклопедия. М., 1995. Т. 2. С. 471.

[24] Б. Рифтин. Запись 27 февраля 2002 года.

[25] Зелях А.В. Его статьи имеются в Научно-техническом сборнике. Электротехнического институт связи в Ленинграде. Выпуски 7, 10, 13, 16, 20 (1930-1937 гг.).

[26] Эпизод датируется 4 июля 1942 года по больничному листу, сохранившемуся в архиве отца с предварительным диагнозом «Ушиб грудной клетки» и заключительным «Перелом 10-го ребра». Отец пробыл тогда на больничном до 1 августа.

[27] Институт неоднократно менял название. В то время он назывался Ленинградский институт инженеров связи.

[28] Семейный архив.

[29] Из трудовой книжки отца “1944. XI. 4. Отмечена большая работа по восстановлению лабораторий, учебных помещений и по организации своевременного начала учебного года с объявлением благодарности и выдачей премии. Пр. 261 от 4/XI 44 г. Пр. 265 от 9/XI 44 г.».


   


    
         
___Реклама___