Hejfec1
©"Заметки по еврейской истории"
Июль  2005 года

 

Михаил Хейфец


Свидетельство эпохи

(Ш. Гельцер.  «Еще одна», Хайфа, 2000)

                       

            Я люблю такие книги, бесхитростные в их наивной правдивости, но потому-то и столь важные для любого историка.

            Шошана Гельцер, жена известного востоковеда, да и сама - человек многих интересных профессий,  написала «еще одну книгу о жизни и смерти», сопроводив жизнеописание подзаголовком «(7 x  9) плюс»: каждая глава в ней посвящена отдельной «семилетке» из жизни автора – и на момент сдачи рукописи в печать десятая семилетка еще не была завершена («плюс»)…

            Что же так привлекает меня в тексте?

            Мало мемуаристов, способных устоять перед неизбежным искушением: подводя итоги жизни на старости лет, «подправить» свою биографию – изобразить себя поумнее, чем сам оказался в жизни,  попорядочнее, поталантливее…  Что-то автоматически выкинуть из своей памяти, что-то наоборот выделить, если тебе выгодно. Да и вообще люди любят сочинять истории из своей жизни, искренно уверовав, что «так оно все и было». За собой, любимым, увы, замечал…

            Как бы это естественно для человеков, но беда, что опускают-то мемуаристы иногда самое важное, самое интересное в эпохе из увиденного ими. Шошана Гельцер, «простая душа», написала все вроде так, как помнится, но оказалось – запомнила детали эпохи, которые до нее мало кто запечатлел для истории.

            …Вот она девочка в довоенном, еще польском Вильнюсе. Относительно благополучная еврейская семья: отец – врач, мать -  медсестра. Семья совершенно светская, про отца евреи говорят: «Ест трефное, а зарабатывает кошерно», т. е.  помогал беднякам бесплатно или за низкую плату, а иногда – за свой счет. Но… еврей-врач не мог получить в Вильнюсе ставку государственного врача – как бы ни работал, как бы ни хорош был как специалист!… И мама – прекрасная медсестра и домашняя учительница, но «по неписаному закону получить работу медсестре или домашней учительницы в 20-30-х гг. в Вильне еврейская женщина могла, и то с трудом, только если была незамужней, разведенной или вдовой. Замужние женщина могли только помогать мужу-врачу» (стр. 31).  А ведь подобные «неписаные законы», определявшие всю повседневную жизнь, историки не отыщут ни в каких официальных документах.

            Но, наконец, в конце 30-х гг. пришла в город литовская «буржуазная» власть. «В принципе это была власть довольно-таки демократическая». Но в Вильно-Вильнюсе, например, она начала деятельность с того, что уволила пару сотен поляков – государственных служащих из мэрии, с железной дороги, из разных учреждений. Конечно, уволенные были охвачены отчаянием. Как же отреагировала толпа? «Угадали – еврейским погромом… Начали громить еврейские лавки, мастерские, парикмахерские… Доктор Яков Выгодский… бессменный лидер еврейской общины, взял свою палку и пошел на советскую военную базу… Тогда советские танки и танкисты были спасителями» (стр. 44).

            Так исчезает удивление у историков: почему отнюдь не пролетарии, а напротив, «мелкая буржуазия», община литовских евреев, обреченная на советские репрессии, все же радостно встретила  потом оккупацию Литвы Советами… Даже те, кто по натуре были добрыми и хорошими людьми!

            … А вот эпизод, запомнившийся мне из другой авторской «семерки». Поезд с беженцами от наступавших гитлеровских войск «двинулся на восток, далеко не переполненный. 24 июня он остановился у прежней советско-польской границы. Всех пассажиров попросили выйти из вагона и расположиться на насыпи.  Стали проверять документы и впускать в вагоны только тех, у кого были советские паспорта. У большинства виленцев таковых еще не было… Размахивая справкой, что она врач в советском учреждении, моя сестра Белла попросту оттолкнула часового, и мы очутились в опустевшем вагоне… Несколько сотен виленцев остались: их посадили в открытые вагоны и вернули в Вильнюс. Большинство из них погибло» (стр. 50-51).

            Подобные неизвестные (во всяком случает, подавляющему большинству обычных читателей) эпизоды истории заполняют весь текст. Да вот, к примеру, известная, многократно описанная в литературе тема: жизнь в эвакуации. Папа героини, врач вернулся-таки в родной Вильнюс. «Папа был слаб, подавлен, страшен… Начальник больницы, где он работал, добился для него места в стационаре дистрофиков в Ленинграде. Думаю, папе дали сопровождающего, когда везли в Ленинград. Его там хорошо подлечили. Он пробыл в ней больше года» (стр. 63). Один такой эпизод больше расскажет о жизни в тылу во время войны, чем десяток романов!

            Очень тонко и точно переданы Шошаной особенности  отношений юношей и девушек, почти инстинктивное стремление пожертвовать своим личным выбором ради сохранения народа… Или, например, как после войны к литовским евреям вернулся «наш детский страх перед безработицей» (стр. 86). Или удивительная откровенность автора: «5 марта 1953 годы было объявлено о смерти Сталина. Я боялась, что станет еще хуже» (стр. 87). Немногие из нас сегодня в этом признаются! А ведь так все и было… И даже – еще сложнее!

            На деле, эта маленькая книжица – некий вид летописи особой ветви еврейства, его литовской общины XX века. Вот, к слову, особые истории, связанные с поступлением героини в вуз – да, как бы нормальная советская дискриминация, а… Все-таки она куда более мягкая, чем была в России. И устройство на работу – да, проходило с обычными советскими преградами, а все-таки куда легче преодолимыми местными евреями… Пример: муж Шошаны – историк, востоковед, беспартийный, держать его в черном теле – это как  бы положено при Софье Власьевне, но все же – не сразу, конечно, далеко не сразу, на работу приняли, сначала почасовиком, потом – на полставки, потом – дали возможность защитить диссертацию, стать доктором историческим наук, печатали… И статьи приметили в далеком Израиле… Что мне особо нравится в авторской интонации: в ней нет привычного нытья на «еврейские сюжеты», наоборот, страницы излучают вечный оптимизм и уверенность, возможно даже излишне светлые, но все же особо приятные тем, что национальные качества - «терпение и труд - все перетрут». И смелый для еврейского автора  вывод: в общем-то, если честно сказать, так ведь хорошо в целом жило еврейство в советской Литве – вопреки всему и вся. И не потому оно снялось оттуда и уехало, что соблазнилось, польстилось на израильское «богачество», нет, и в Литве жилось в целом благополучно и по-своему комфортно, и не за колбасой люди уехали к нам – за иной жизнью. Скорее всего, в евреях заговорило непреодолимое желание творчества – стать созидателями своей судьбы в рамках национального этноса, делать своими руками и мозгами свою страну! Нелегко давался этот выбор массе обывателей, и Шошана  с юмором описывает драку (из-за Израиля!) двух голых евреек на пляже… Да и по прибытии все складывалось непросто. Но – то была живая жизнь, а не монотонно благополучное существование. Вот от него бежали, а не от бедности!

            Еще раз повторю в завершение: я люблю подобные безыскусные книги побольше любых изощренных романов.

К слову, «Еще одна» (жизнь? книга?) иллюстрирована рукодельными творениями самой Шошаны: она и это, оказывается, научилось делать…

 


   


    
         
___Реклама___