Degen1
©"Заметки по еврейской истории"
Июль  2005 года

 

Ион Деген


Чудак

                                                                                  Аврааму Коэну

 

            Осенью 1946 года Стефан Вигодський очутился в Германии в лагере для перемещённых лиц. Вместе со своими товарищами, такими же инвалидами Отечественной войны, воевавшими в Красной, а затем в Советской армии,  он впервые в жизни отпраздновал еврейский Новый год. Впервые почти в тридцатилетней жизни. В доме отца, Соломона Вигодського, видного варшавского врача, не обнаруживались признаки того, что этот дом принадлежит еврею. Даже мама, София Вигодська, в девичестве Сара Коэн, внучка знаменитого раввина из Кобленца, не причисляла себя к евреям. Естественно, имена своим детям они дали польские – Стефан и его младшая сестричка – Ванда.

Соломон Вигодський, сын состоятельного купца из Лодзи, блестяще окончил медицинский факультет Берлинского университета. В Берлине он познакомился с замечательной девушкой из немецко-еврейского Кобленца, студенткой консерватории по классу фортепиано. Вероятно, Соломон унаследовал предприимчивость и упорство своего отца, если сумел довести скромную девушку из религиозной семьи до свойственного ему неприятия всего еврейского, завершающего этапа так называемого Просвещения немецких евреев. Она и замуж вышла за Соломона вопреки воле родителей.

В принадлежавшую России Варшаву молодожёны приехали незадолго до начала Первой мировой войны. Доктор Соломон Вигодський в короткий срок стал врачом, популярным среди не очень состоятельных поляков и евреев. Увеличивалось количество пациентов. Росло благосостояние молодого врача. Квартира с кабинетом для приёма больных постепенно, в три этапа переместилась в аристократический центр Варшавы. Изменился состав пациентов. Некоторые из них, принадлежавшие к высшему обществу, стали приятелями и даже друзьями Вигодських. Слух о салоне, в котором музицировала пани София, растекался по Варшаве. Даже очень высокопоставленные поляки прилагали усилия быть представленными доктору, разумеется, не в качестве пациентов, и его обольстительной супруге.

В таком доме рос Стефан и родившаяся уже в самостоятельной Польше Ванда, на пять с половиной лет моложе брата. Между собой родители общались по-немецки. В детские годы, ещё до поступления в гимназию Стефан нередко слышал русскую речь. Это отец разговаривал с некоторыми весьма состоятельными русскими варшавянами и появившимися после войны эмигрантами. Немецкий Стефан знал в совершенстве. Русский понимал. Но его родным языком был польский. О еврейском и вообще о евреях у него не было представления. Ни в гимназии, ни в университете ему  повезло не столкнуться  с антисемитизмом. Стефан помнил, что еще до того как он пошёл в гимназию, отец дважды уезжал в Лодзь на похороны своего отца и матери. Ни дядей, ни тётей он никогда не видел и ничего не знал о них. В университете он был очень далёк от студентов-евреев тем более, что их было немного. От своих однокурсников поляков он изредка слышал о сионистах, которые воевали между собой, о левых социалистах и правых ревизионистах. Но и те, и другие были от него ещё дальше, чем аборигены Полинезии.

Отец мечтал о том, что Стефан пойдёт по его стопам. Но сын мечтал о поприще, не имевшем ничего общего с медициной. В июле 1939 года Стефан получил желанный диплом радиоинженера. Через два месяца в Варшаву вошли немцы.

Возможно, его жизнь не совершила бы такой крутой вираж и он остался бы с в родном доме с родителями, верившими в добропорядочность  немцев, - ведь пани София по существу была не еврейкой, не полькой, а немкой, да и доктор приобщился к немецкой культуре, - не случись в тот день непоправимое. Именно в день. Ещё  засветло. Это произошло даже до наступления комендантского часа.

Ванда, три месяца назад окончившая гимназию, возвращалась домой от подруги, жившей в особняке наискосок от их дома. Она была необычайно хороша. Блондинка, унаследовавшая красоту мамы и большие чёрные глаза отца. Из окна своей комнаты на бельэтаже Стефан увидел, как Ванда подошла к дому. Он увидел, как, ускорив шаг, за ней поспешил немецкий оберлейтенант. Дикий крик Ванды током хлестнул Стефана. Он догадался, что Ванда не успела закрыть за собой парадную дверь, и офицер ворвался за ней. В мгновенье ока Стефан очутился в подъезде, чтобы оттащить оберлейтенанта от обезумевшей Ванды. Оберлейтенант вытащил из кобуры «парабеллум», но не успел поднять руку. Краем правой ладони Стефан ударил его по предплечью. Пистолет отлетел к ступенькам. Тут же всего себя Стефан вложил в удар снизу под подбородок. Всё это он совершил в состоянии аффекта. Стефан не осознал, что точно следует приёмам, которым выучил его тренер в их спортивном клубе. А удар у этого высокого атлетически сложённого молодого человека, с детства занимавшегося боксом, был мощным и точным. Оберлейтенант упал, ударившись головой о мрамор балюстрады. Стефан ещё не знал, что оберлейтенант мёртв, когда подобрал «парабеллум» и с помощью Ванды втащил тело в квартиру. Тут же из своего кабинета появился отец. Он тщательно осмотрел труп. Оказалось, что удар Стефана снизу под челюсть угодил и в кадык и, по-видимому, сломал его. Сломанной была височная и затылочная кость.

У пани Софии началась истерика. Доктору пришлось заняться супругой. Решения принимал Стефан. Как только стемнело, он вышел в сад через чёрный ход, выкопал не очень глубокую яму и закопал в неё труп офицера. Заранее снятым дерном он замаскировал могилу. Остатки земли разбросал по саду.

Спать не ложились. Семья обсуждала, что возможно и что следует предпринять. Стефан решил пробираться на восток, туда, где советы оккупировали восточную часть Польши. Он ушёл ещё до рассвета.

Страшных три недели, пока он оказался на советском берегу Буга и пограничники в зелёных фуражках доставили его в Высокое, где в холодном подвале, голодный, допрашиваемый каждую ночь, он провёл ещё одну неделю. Он старался не вспоминать об этих четырёх самых страшных неделях его жизни. А ведь случались потом моменты ещё более страшные. Но он уже был другим, не тем изнеженным сынком из докторского дома.

Всё обошлось. Ему поверили. Не арестовали. Не выслали. Он стал работать инженером на производстве в Минске. Производство почему-то называли радиозаводом, хотя по оборудованию и по технологии оно даже не приближалось к радиозаводу в Голландии, на котором он проходил практику.

Стефана угнетала неизвестность. Что с родителями? Что с любимой сестричкой? Чем закончилась история с оберлейтенантом? Не было ответов на эти мучившие его вопросы.

Ранним утром 22 июня 1941 года его разбудили взрывы бомб. Война догнала его. В тот же день он пришёл в военкомат. Но его не взяли в армию. Он не гражданин Советского Союза. Стефан только догадывался, как под ударами немцев отступали поляки. Но как отступала Красная армия, он увидел, не успев эвакуироваться и очутившись в оккупированном Минске.

Только поздней осенью подпольщики спасли его, переправив из гетто в партизанский отряд. К этому времени он уже прилично говорил по-русски. Сказалось, что в детстве он понимал этот язык, хотя забыл его в гимназические годы. В партизанском отряде его считали поляком. Он не пытался никого разуверить в этом, видя как нелегко существовать здесь евреям. Его продуманная смелость вызывала к нему уважение. Но слава незаменимого партизана пришла к нему, когда из ничего он собрал детекторный радиоприёмник. Несколько месяцев он совершенствовал его, если удавалось достать какую-нибудь деталь. 

Главная задача их отряда, который входил в партизанское соединение, была рельсовая война, нарушение железнодорожных коммуникаций противника. Вот где проявился талант радиоинженера! Он придумал взрыватель мины, срабатывающий от радиосигнала. Он сконструировал его, испытал и с успехом стал применять. Не нужен был ненадёжный бикфордов шнур. Да и опасность оставалась только при установке мины.

После мучительных месяцев блокады весной 1944 года в июне партизанский отряд соединился с частями Советской армии. Для многих партизан радость освобождения сменилась страхом  чекистского чистилища. Но Стефан, награждённый двумя медалями «За отвагу» и партизанской медалью прошёл эту процедуру безболезненно. Она ничем не напомнила чистилище в Высоком осенью 1939 года.

После непродолжительной муштры в запасном полку старший сержант Стефан Вигодський стал разведчиком в отдельной гвардейской инженерной бригаде.

Немецкий язык оказался важнее оружия и смелости в ту дождливую ночь, когда они поползли за «языком». Им оказался капитан из штаба немецкой танковой дивизии. Стефана наградили орденом Славы третьей степени. Случилось это под Радомом. До Варшавы сто два километра. Там уже тоже Советские войска. Опыт двух с половиной лет на оккупированной территории почти не оставлял надежды на встречу с родителями и Вандой. И всё же… Попасть бы в Варшаву. Но как?

В их взводе, как и в партизанском отряде, до того дня никто не догадывался, что Стефан еврей. Может быть, знали об этом в штабе бригады. Может быть, именно поэтому его так скупо награждали. Накануне бригаду отвели во второй эшелон. Всю ночь сыпал снег. Утром между тучами прорезалось солнце, словно хотело согреть построение, на котором Стефану вручили орден Славы второй степени. По этому поводу во взводе разведки устроили выпивку. Добро, разведчикам  не приходилось надеяться только на старшину и кухню, чтобы завтрак был не только сытным, но и торжественным. Стефан не мог точно восстановить в памяти, как задели эту тему. Николай, разведчик из его отделения, как и обычно, выпил больше, чем принимала его душа. Сначала он честил украинцев. Но тут же вспомнил объект ненависти посильнее:

- Явреи! Кто их видел на фронте?  В Ташкенте они воюют!

Стефан спокойно спросил:

-А как же я? Я тоже воюю в Ташкенте?

Николай немедленно протрезвел.

- Так ведь ты же поляк!

- Я не поляк. Я еврей.

- Яврей? Так… так ты же… так ты же один на всю бригаду.

- Один? А командир второй роты? А два минёра, которые обеспечили нам  проход за «языком» под Люблином. . Помнишь? Один из них тогда погиб. А командир взвода в первой роте? Это только те, которых я знаю. А сколько есть ещё? Сколько есть таких, которых ты считаешь нелюбимыми тобой украинцами, поляками, татарами? Сколько таких, которые и сами считают себя такими? А процент евреев среди населения тебе известен? И может ты подсчитал, что процент их на фронте меньше? Чем же ты, Николай, отличаешься от немецких нацистов?

Вечером их взвод и взвод огнемётчиков придали роте дивизионной разведки. В коротком бою они овладели сильно укреплённой окраиной Бреслау. Разрывная пуля ударила его в правую голень. В санбате он категорически отказался от ампутации. Капитан медицинской службы с уважением посмотрел на два ордена Славы, на две медали «За отвагу» и медаль партизана, на интеллигентное лицо старшего сержанта.

Ну что ж… Смотрите. Начнётся гангрена. Как бы не было поздно.

Гангрена не началась. И кость срослась. Правда, вот уже кончается восьмой месяц после ранения, а рана не перестаёт гноиться. И мелкие костные осколки время от времени извлекают из неё.  Ещё до октябрьских праздников обещали сделать четвёртую операцию.

Прошло уже более полугода после окончания войны. Из источников неофициальных он узнал о трагедии варшавского гетто. Нет надежды? Но ведь никто не считал их евреями. И столько польских друзей…

Все поиски через Красный крест, через правительство Польши оставались тщетными. Только в январе 1946 года, когда он всё ещё лежал в госпитале, из Варшавы пришёл ответ: пани София Вигодська умерла в гетто в 1942 году; пан Соломон Вигодський транспортирован из гетто в Освенцим в1942 году; Ванда Вигодська погибла во время восстания в гетто в апреле 1943 года.

Из госпиталя его выписали на костылях всё ещё с открытой раной. Инвалид Отечественной войны второй группы. Весь этот год Стефан не мог забыть тот знаменательный день, который начался вручением ему ордена Славы второй степени и закончился ранением. Но вспоминал он в основном диалог с Николаем. А отношение к евреям в партизанском отряде? Нет, это не его страна. Он отказался принять её гражданство. Он всё ещё оставался гражданином Польши. А Польша его страна? Врач, столько лет служивший этой стране. Человек, который был поляком большим, чем поляки. Где были его польские друзья? Нет, Польша не его страна. Еврей при всём желании, при всём стремлении не может уйти из еврейства. Но нет, увы, еврейской страны. Правда, есть Палестина, земля вроде бы завещанная евреям Богом. Богом! Где он этот Бог? Глупости, в которые малообразованные люди верят, как дети верят в Санта Клауса, в деда Мороза. Глупости. Религия  - это кормушка для всяких ксёндзов, мул, попов и раввинов. Завещанная! Глупости? Но есть декларация Бальфура, по которой Палестина определена как еврейский национальный дом. Вот в этом доме и должен поселиться еврей.

Летом 1946 года польский гражданин Стефан Вигодський официально выехал в Польшу.  А осенью 1946 года, даже не нуждавшийся в дополнительной подпитке польским антисемитизмом, плюнул на своё гражданство и оказался в Германии по пути в Палестину, путь в которую был плотно перекрыт англичанами.

Германия была разрушена основательно. Инвалиды, с которыми Стефан жил в лагере недалеко от Дахау, ещё одного нацистского лагеря уничтожения, организовали киббуц. Стефан устроился в мастерскую по ремонту радиоприёмников. Целыми днями он корпел над старыми «бляупунктами» и «телефункенами». Но он не уставал. Как только приёмник оживал, Стефан ловил станцию, передававшую классическую музыку. Музыка! Он блаженствовал. Шипел паяльник. Лампы сами по себе становились на свои места. Нужные конденсаторы и сопротивления как бы по своей воле попадали в его умелые руки. Как он наслаждался симфониями! Как он наслаждался скрипичными и фортепианными концертами! И только соло рояля туманом застилало его глаза. В тумане появлялась красивая мама, исполняющая этот опус. И капля олова, как слеза,  падала на стол, на брюки… И надо было выбираться из тумана, чтобы продолжить работу.

Те, кто был помоложе, поцелее, пытались пробраться в Палестину нелегально. Большинство попадало в лапы англичан, которые интернировали их в лагеря за колючей проволокой на Кипре.

В конце ноября 1947 года Организация Объединённых Наций приняла решение о создании Еврейского государства на клочке Палестины. Но ведь и это уже кое-что для уцелевших евреев. Было ясно, что англичане последние дни владеют Палестиной.

В лагере Стефан познакомился с тихой девушкой. Началось с того, что заметил на её предплечье пятизначный номер. Уже после первой беседы он понял, что не следует расспрашивать её о пережитом. Сама она ни разу ему не рассказала. Свадьба ограничилась тем, что товарищи пожали им руки и пожелали счастья.

В мае 1948 года возникло государство Израиль, еврейское государство, место, где, наконец-то, евреи могут быть не париями, не гражданами второго сорта. С первой же группой своих товарищей по лагерю Вигодськие выехали в государство Израиль. Стефан уже ходил с палочкой. На костыли приходилось становиться только при обострении болей. Корабль пришвартовался в Хайфе рано утром. Стефан на костылях спустился по трапу на причал. Восемь лет и восемь месяцев, с того дня, когда он тайком до рассвета покинул родной дом, Стефан не знал, что такое радость. Даже женитьба на тихой покорной Лее не очень изменила его мироощущение. И вдруг сейчас, когда, опираясь на костыли, он ступил на землю своей страны, чувство радости водопадом хлынуло на него с высоких зеленых холмов, ещё незнакомых, но уже родных, и заполнило его всего до каждой клеточки. Даже костыли вроде оказались ненужными.

Вигодськие остались в Хайфе, в городе, который очаровал Стефана с первой минуты, когда он увидел его с палубы корабля. Впрочем, как и в Хайфе, во всём Израиле не было работы для радиоинженера. К физическому труду он был непригоден. С помощью товарищей, инвалидов Отечественной войны, он открыл небольшой магазин радиотоваров.  Торговля шла не бойко. Но он постепенно расплачивался с долгами. И на кусок хлеба с маргарином хватало. Но главное – в своём магазине он мог наслаждаться музыкой. Что ещё было нужно для счастья? Тем более что в Хайфе ему сделали пятую операцию, после которой рана закрылась, и уже не были нужны костыли.

Прошло несколько лет. Жизнь постепенно налаживалась. Магазин радиотоваров стал неофициальным клубом инвалидов Отечественной войны. В Стефане, в человеке уравновешенном, никто никогда не замечал никаких странностей, если не считать того, что его атеизм иногда приобретал форму нетерпимости, когда он не умел преодолеть брезгливого, можно было бы сказать, антисемитского отношения к ортодоксально религиозным евреям.

Но в тот день Стефана стали считать чудаком. Это был редчайший случай, когда в магазине одновременно скопилось чуть ли не десять покупателей. В этот момент из включённого радиоприёмника прозвучали первые такты Фантастической симфонии Берлиоза. Стефан чуть ли ни силой выпроводил покупателей из магазина и закрыл двери на ключ. Всё это произошло внезапно, непонятно для оторопевших покупателей. Сквозь стекло витрины они увидели Вигодського, размахивающего руками. Он дирижировал оркестром, исполнявшим его любимую симфонию. Так он стал чудаком.

Лея была на десять лет моложе Стефана. Детей у них не было. С годами она становилась ещё более молчаливой и замкнутой. Она тихо угасала. Смерть её в пятидесятилетнем возрасте никого не удивила. Даже Стефан не знал, какие страдания подсчитал пятизначный номер на её предплечье. Но было ясно: пятидесятилетний срок, отпущенный ей, предел того, что в состоянии вынести тихая женщина.

Друзья Стефана из Союза воинов и партизан, инвалидов войны с нацизмом,  видели, что смерть Леи подсекла этого крепкого человека, не уступавшего житейским катаклизмам. Вскоре он тяжело заболел. Сказались последствия его ранения – хронического остеомиелита. Сдали почки. Врачи прилагали предельные усилия, чтобы вытащить его из лап смерти. Друзья были поражены, как быстро жизнь покидает этого мощного человека, которому, как казалось, не будет износа. Стефан понимал своё состояние и ни на что не надеялся. Он даже сумел пошутить, когда его навестил товарищ по Союзу, что получил в подарок тридцать семь лет после того, как убил немецкого оберлейтенанта.

Однажды в палату, в которой умирал Стефан, пришёл молодой раввин. Стефан часто видел его проходившим в синагогу, расположенную невдалеке от магазина радиотоваров. Как и все ортодоксально религиозные евреи в их чёрных средневековых капотах и чёрных шляпах, в их чёрных чулках до колена они вызывали у него отвращение. Но сейчас у него просто не было физических сил выгнать не званного посетителя. Он не знал, чувствует ли этот молодой шарлатан, что испытывает при его присутствии умирающий человек. И какое это имеет значение?

Раввин чувствовал. Но он спокойно сказал, что пришёл по приказу своего учителя, выдающегося рава, благословить еврея, пожелать ему быстрого выздоровления. И ещё он сказал, что его учитель, выдающийся рав, попросил еврея навестить его, когда он выздоровеет.

У Стефана просто не было сил высказать этому сукину сыну всё, что он думает по этому поводу. При том высказать теми самыми выражениями, которыми он так основательно овладел в партизанском отряде, в разведке и в госпиталях.

Это было невероятно, но состояние Стефана начало улучшаться. Врачи ничего не понимали. Такого просто не могло быть! Естественно, они не объяснили этого пациенту. Но он и сам понимал, что произошло чудо.

Выписавшись из больницы, Стефан пришёл в синагогу к молодому раввину. Тот улыбнулся, поздравил его с выздоровлением и сказал, что еврей приглашён не к нему, а к его учителю, выдающемуся раву. Стефан пошёл к нему. В течение часа он беседовал с этим красивым стариком с широкой белой окладистой бородой, с высоким лбом под чёрной ермолкой, с голубыми глазами, взгляд которых проникал в глубину души. Странно, но Стефан ушёл от него просветлённым.

Друзья из Союза воинов и партизан, инвалидов войны с нацизмом, не знали, о чём Стефан беседовал с равом. Их даже не удивило, что Стефан надел кипу и целыми днями изучает Тору.  Они ведь знали, что Стефан чудак. А Стефан при встрече с друзьями указательным пальцем касался открытой страницы Священной книги:

- Создатель Вселенной, на что я растратил свою жизнь, вместо того, чтобы изучать эту мудрость?

            Друзья не удивлялись Чудак.

           

 


   


    
         
___Реклама___