Fedin1
©"Заметки по еврейской истории"
Май  2005 года

 

Эрлен Федин


Три недели в Израиле

Сентиментальное путешествие


     Нет таких бездн, в которых
не нашлось бы места счастью.
     В этом, наверное, и заключается
тайна выживания  рода человеческого
(Эрих Мария Ремарк)

 



     Огни Тель-Авива

     Зов Израиля я чувствовал давно. Но в мае 1948 года весть о провозглашении этого государство воззвала лишь к моему разуму, не разбудив глубоких чувств. Жизнь московского студента мне улыбалась и позволяла чувствовать себя, во-первых, советским человеком, а евреем лишь, во-вторых. Антисемитизм в СССР после разгрома Антифашистского еврейского комитета был "засекречен" и применялся под разными псевдонимами. И демос, и власть, исхитряясь и сердясь, называли нас безродными космополитами, сионистами, торгашами, ташкентскими фронтовиками, инвалидами пятого пункта. Тем не менее, советские евреи были самыми образованными в мире, что служило дополнительным раздражителем для тех русских людей, которых этот факт обижал.
     Первые месяцы существования государства Израиль для меня, тогда студента физфака МГУ, стали предвестием ареста, причем были доброжелатели, предупреждавшие о новых грозных инструкциях, полученных МГБ от Сталина. Меньше чем через год мне пришлось убедиться в справедливости этих слухов. Следователь на Большой Лубянке объяснил мне, что я лишь, во-вторых - советский гражданин, а, во-первых, - сын врага народа и еврей, теперь навсегда Лубянке и советскому народу подозрительный еще и потому, что за рубежом возникло-таки и успешно обороняется еврейское государство. Шли годы. Я вернулся в Москву в 1956 году.

     Много лет спустя в моей лаборатории появился человек, настойчиво предъявлявший себя миру в качестве, во-первых, еврея и, во-вторых, - гражданина мира. Звали его Илья Рубин. Евреев в институте было много, самый высокопоставленный из них был членом тогдашнего антисионистского комитета советской общественности и академиком, а Илья стал его антиподом, хотя и числился всего лишь лаборантом. Он быстро стал достопримечательностью нашего институтского подвала.
     Лаборант Рубин был филологом от Бога, поэтом и эссеистом, наделенным способностью разговориться по душам с любым встречным-поперечным и докопаться до самых потаенных глубин его индивидуальности. Почитатель Бердяева, религиозный (по Буберу) персоналист, нервный и страстный спорщик и искатель истины, марксизм-ленинизм Илья брезгливо отрицал. В своей поэме "Революция" (1965 год) Рубин написал:

     Не оскорбить твои знамена.
     Твои бессонницы чисты.
     Твои декреты и законы
     Творят евреи и шуты.

     Они на пленумах картавят
     И ради счастья моего
     На камне камня не оставят,
     Не пожалеют ничего.

     Илья Рубин и его жена Наталья, пережив долгие месяцы отказа в получении разрешения на выезд, уехали в Израиль в 1977 году. Там его талант раскрылся в полной мере, он стремительно вторгся в напряженную интеллектуальную жизнь Израиля и был предназначен занять в ней видное место. Но в 1978 году Илья скоропостижно умер, не дождавшись выхода своей первой и единственной книги. Она называется "Оглянись в слезах".
     Немало слез было пролито в Москве четверть века спустя, когда приходилось резать по живому, провожая родных и друзей, уезжавших кто куда. Потом и мне было сказано: "Ступай, Бог с тобой". Я оказался в Германии, а сказавшая это близкая подруга - в Израиле.
     Прошло еще десять лет. И вот осенью 2004 года я, на исходе своего восьмого десятка, с новеньким немецким паспортом на три недели лечу в Израиль. Цель - увидеть страну и попытаться ее понять, не забывая о наших стародавних дискуссиях с Ильей Рубиным и оставаясь на его позициях метарелигиозного - то есть верующего в необходимость универсальной религии - персоналиста. В аэропорту Бен-Гурион буду встречен Наташей Рубиной, потом меня посадят в поезд, идущий на север Израиля, в Галилею.

     Рейс ночной. За окошком самолета чернильная тьма. Компания Эль-Аль начинает кормить своих пассажиров сразу после набора высоты. Потом салон засыпает. А я вспоминаю обо всем, что случилось с нами, с родиной-мачехой и с родиной предков за те годы, которые унесли мою молодость, зрелость, а теперь уж, заодно, и изрядный кусок того, что ныне вежливо именуют пожилым возрастом. Что я увижу в Израиле, которым нынче так недовольны западные либералы?
     Ведь идолу силы Запад тоже поклоняется. Отсюда, по мнению Бродского, - накопление Зла в западном мире, несмотря на технический прогресс: Будущее черно,\ но от людей, а не\ оттого, что оно\ черным кажется мне.\ Как бы беря взаймы,\ дети уже сейчас\ видят не то, что мы;\ безусловно не нас. \Взор их неуловим. \ Жилистый сорванец,\ уличный херувим,\ впившийся в леденец,\ из рогатки в саду,\ целясь по воробью,\ не думает - "попаду",\ но убежден - "убью". \ Наши развив черты, \ ухватки и голоса \ (знак большой нищеты \ природы на чудеса),\ выпятив челюсть, зоб,\ дети их исказят \ собственной злостью - чтоб \ не отступить назад.
     Очень интересно, много ли злобы накопилось в детях Израиля…

     На многочисленных малых экранах, свисающих над креслами через каждые четыре ряда, изображение самолетика трудолюбиво перемещается по карте Европы, удаляясь от Франкфурта. Балканы… Греция… Эгейское море… Средиземное…
     Рубин писал: "…галилейские зелоты отрицали всякую (не только римскую!) власть, кроме власти Бога. Они спровоцировали два восстания, уничтожившие остатки политической и территориальной целостности Иудеи. Наиболее государственно-мыслящие - и наименее религиозно наэлектризованные - круги в Иерусалиме знали, что религиозное рвение зелотов гибельно для государства. Идея государственности и иудаизм существуют в разных пространствах".
     Современный Израиль - еврейское демократическое государство. Что это значит? Бердяев, обсуждая природу большевизма, объяснял, что тоталитаризм - эрзац религии, что он отвечает религиозной потребности. А вслед за ним Иосиф Бродский повторил: "Единобожие - автократия. Демократия - политеизм! Демократическое государство - торжество идолопоклонства над иудео-христианством". Современные демократии справляются с этим, отделяя церковь от государства "торжествующего идолопоклонства". А ведь иудаизм никогда не примирится с победой идолопоклонства. Как же совмещаются в Израиле пространства иудаизма и еврейской государственности?

     Самолетик на экране приблизился к Тель-Авиву. По просьбе командира салон просыпается и пристегивается. Снижаемся. Что там внизу? А внизу - золотое море огней! Поразительно. Три часа ночи, а город залит светом, по улицам и дорогам мчатся машины, мелькают высотные здания - и сколько!! - мы все ниже; вот и посадка, аплодисменты в честь командира; рулим, останавливаемся.
     С полминуты смотрим с Натальей друг на друга. Последний раз виделись с ней и ее теперешним мужем Мишей во Франции лет пятнадцать назад… Хвастаться особенно нечем, но - узнать можно. Миша ждет нас у машины. И теперь огни Тель-Авива уже над нами, освещая городские трассы превосходнейшего качества.
     Подсознательно я ожидал увидеть мрачноватый город - цитадель победившего сионизма, вынужденного уже шестой десяток лет вооруженной рукой охранять плоды своей победы. Залитый светом ночной мегаполис, районы которого мелькают за окном машины, явно процветает, несомненно, благополучен. Сюрприз! Поразила архитектура города. У Виктории Токаревой я читал, что Израиль - провинция, где строения начисто лишены красоты, а жители ни о чем, кроме денег, говорить не могут и где дует какой-то мерзкий суховей под названием хамсин. Мои впечатления разошлись с мнением героя популярной писательницы. Тель-Авив вполне выдерживает сравнение с Франкфуртом-на-Майне. О деньгах израильтяне говорят не больше, чем жители Западной Европы. Хамсин же не дует, но об этом поговорим потом.

     Тель-Авив и вся территория вплоть до границы с Ливаном - заповедник массовой застройки по принципам Баухауза. Недавно это было отмечено решением ЮНЕСКО. А Иосиф Бродский давным-давно обнаружил это послание Веймарской культуры в Стамбуле, отозвавшись крайне негативно о наследии Гропиуса, Корбюзье и прочей, как он выразился, "непредусмотрительной сволочи, загадившей мир почище любой Люфтваффе". Не знаю, есть ли эквивалент этому высказыванию на европейских языках, но по-русски это звучит весьма грубо, если говорить о форме. По существу же это и вовсе неверно, но мы знаем, что для Бродского не существовало иных критериев, кроме эстетических. Ему нравилась Венеция... Разумеется, ничего похожего на Венецию в Израиле, да и на всем Ближнем Востоке, - нет.

     Я с помощью Наташи Рубиной и Миши увидел четыре Тель-Авива:
     - первоначальный (1863 - 1920) - прибрежное средиземноморское поселение, путаница узких улочек, небольшие южные дома, - теперь там много небольших музеев, студий художников, балетные школы и т.п.; улицы без деревьев, немилосердное солнце;
     - второй(1920 -1960) - сетка прямых, обильно озелененных улиц, застроенных трех-четырехэтажным наследием Гропиуса;
     - третий - новая жилая застройка (от двух до 25 этажей) - современная интерпретация идей Баухауза с решительным отходом от программного однообразия внешнего облика при единстве технологической основы;
     - четвертый (после 1973 года) - современные общественные и деловые сооружения, новая Опера, библиотека, офисы фирм, новый терминал аэропорта. Очень много небоскребов (30 - 60 этажей) самых смелых очертаний и расцветок. Масштаб - Франкфурта-на-Майне (более 1 млн. жителей), но с гораздо более ярким уличным освещением, поразившим меня при подлете в 3 часа ночи.
     Очень украшает Тель-Авив его расположение на берегу моря, эффектный изгиб набережной, пляж рядом с нарядной улицей. Купаться в октябре здесь не рекомендуется: море взлохмачено свежим ветром и весьма небезопасно. Немало самоуверенных одесситов и крымчан поплатилось здесь жизнью за свою неуместную отвагу.

     Прилепившийся к южной окраине Тель-Авива, Яффо стоит на высоком холме, как и полагается средневековому приморскому городу. С высшей его точки открывается великолепный вид на изгиб средиземноморского пляжа, к которому выбегают тель-авивские небоскребы. Но для знакомства с Яффо надо спуститься с холма и войти в каменный лабиринт его узких улочек. Жить тут современному человеку тесновато и душновато. Теперь это череда музеев, художественных ателье и ресторанчиков. Улочки ныряют под низкие арки, где царит полутьма, чтобы смениться ослепительным светом, в котором утопают маленькие дворики, заменяющие здесь площади. На одном из них - неожиданное приключение в мире дизайна: невысоко над мостовой на тонких тросах висит внушительное каменное "яйцо" весом с тонну, а из этого камня растет стройное деревцо. Нам нет преград? Захотим - висячие сады восстановим, а пока вот посмотрите на висячее дерево, растущее из камня. Разве оно не символизирует стремление евреев озеленить любую пустыню, в которой они поселятся по воле Бога?
     Израиль переживает время обостренного внимания к прошлому своей земли. Всюду ведутся раскопки. В Яффо недалеко от обрыва над морем невысокая крыша накрывает такой раскоп первоначального города. Туда надо спускаться по высокой лестнице, а для людей вроде меня, опирающихся при ходьбе на палочку, предусмотрен пандус. Да, теперь эти древние главные ворота Палестины превратились в скромный пригород цветущего Тель-Авива, который дорог израильтянам как напоминание о делах давно минувших времен. Как признак нового светского мышления евреев, на верхней точке Яффо высится ослепительно белый монумент, посвященный делам Праотцев. Его нельзя считать "кумиром", ибо по форме это прямоугольные П-образные ворота, на всех вертикальных гранях которых - многофигурные барельефы на темы Торы. Яффо - город-музей. Витрина прошлого.

     Из письма друзьям месяц спустя (ноябрь 2004 года). В Москву, штат Айдахо.

     Дорогие Нина и Саша, привет! Спешу поделиться первыми хаотическими впечатлениями от посещения Тель-Авива, Иерусалима и Галилеи. Южнее я не был. …Недавние похороны Арафата показывают, насколько трудный партнер по переговорам выпал Израилю на долю. Но на бытовом уровне страна выдерживает сравнение с самыми благоустроенными местами Европы. Люди улыбчивы, спокойны и благожелательны. К повсеместным проверкам документов и досмотрам все привыкли. Накопления Зла, которое предсказано Бродским, я среди простых людей (включая арабов) внутри Израиля в явном виде не обнаружил; Зло копится вовне...

     Поезд Тель-Авив - Нагария.


     После прогулок по Яффо и Тель-Авиву - Наташа и Миша проводили меня в Галилею. При входе на вокзал - пост проверки документов и багажа. Привычные к жаре вооруженные молодые люди внимательны, но приветливы. Немецкий паспорт не приводит к снижению бдительности, но все-таки освобождает от досмотра чемодана; над ним лишь несколько раз проводят металлоискателем. Удушливая приморская жара заставляет здесь повсеместно кондиционировать воздух - в частных автомашинах, в автобусах и поездах. Поэтому испытываешь блаженство, войдя в вагон с залитой солнцем платформы.
     Поезд вполне западноевропейский. Тепловоз немецкий. Видимо, интенсивность перевозок пока не слишком высока и не требует перехода на электротягу. Оставив позади небоскребы, окружающие вокзал Тель-Авив Главный, поезд помчался на север, к Ливану. Слева - Средиземное море, справа - Святая Земля…
     Есть мнение, что именно здесь из тьмы полуживотного существования был извлечен современный человек, несколько скоропалительно, быть может, самоназвавшийся разумным, но придумавший плуг и колесо, алфавит и парус, построивший города и учредивший цивилизацию. Но сейчас поезд мчится по кромке, отделяющей твердь от воды, так что слово здесь я употребил в расширительном смысле… Земля, видимая справа, красновато-камениста, растительность на ней тускла. А вот море - великолепно. Оно сверкает под горячим солнцем, ослепляя всеми оттенками синевы, на прибрежных отмелях переходящей в бирюзу. Глаза устают от этой щедрости октябрьского света за окнами вагона.

     Внутри вагон заполнен молодыми людьми, небрежно облаченными в мешковатую легкую военную форму и вооруженными всеми видами стрелкового оружия. Они веселы и дружелюбны. Они - солдаты и солдатки Цахала, армии Израиля, никогда не расстающиеся со своим полностью заряженным оружием, ибо их страна воюет 56 лет без перерыва. Но сейчас они едут в свои части из дома и переполнены радостью жизни. Они шутят, смеются шуткам в ответ, обмениваются впечатлениями, обсуждают свои проблемы. Они говорят на иврите, не испытывая в общении никаких затруднений. Чуждый моему слуху язык наполнен всеми оттенками нормальной человеческой речи, без гнева и ярости, без агрессии. Эти до зубов вооруженные молодые люди, крепкие, спокойные и открытые - осуществленная мечта первых сионистов.
     Иврит и армия! Эти два фактора создали крепкий фундамент нынешнего народа Израиля, вот этих новых евреев. Более двух тысяч лет не употребляли прежние евреи язык Торы в быту. Лишь в 1881 году Элиэзер Перельман, приехав из России в Палестину, заговорил со своей женой Деборой на иврите и назвался Бен-Иегудой, а их сын стал первым за два с половиной тысячелетия человеком на Земле, родным языком которого стал иврит. Через три десятка лет англичане дали в протекторате ивриту равный статус наравне с английским и арабским языками, а еще через тридцать лет этот вновь оживший иврит стал государственным языком только что провозглашенного еврейского государства. Обретя суверенитет, Израиль отряхнул со своих ног прах пребывания евреев в диаспоре, решил забыть о своем европейском происхождении и стать страной Востока. С лингвистической точки зрения этот план Бен-Гуриона удался вполне!

     …Однообразная полупустыня справа по ходу поезда начинает менять рельеф, наполняться плантациями и рощами. Появляются скалы цвета сепии. В названии очередной остановки возникает слово Кармел. В миле от берега - высокий скалистый гребень, увенчанный белым городом, жители которого могут постоянно любоваться потрясающим видом на Средиземное море. А ближе к нам начинают мелькать новенькие здания, своим космополитическим обликом свидетельствующие о непреодолимой поступи глобализации. На них английские надписи: Майкрософт, Интел, Хьюлет-Паккард, Филипс…
     Поезд втягивается в портовую часть Хайфы. Палубные надстройки сухогрузов и танкеров, нависая слева над нашим поездом, конкурируют с городской архитектурой, но не могут соперничать с горным массивом, господствующим над южной дугой прибрежной полосы Хайфского залива. Там, на горе - завораживающий воображение верхний город со своими небоскребами, с крыш которых, наверное, можно увидеть Сирию, Ливан и - мираж Кипра.

     Проезжаем мимо промышленных окраин Хайфы. Исчезают из глаз большие корабли на рейде Хайфы. Впереди Галилея. Поезд мчится по самой кромке Западной Галилеи. Все больше банановых плантаций, финиковых пальм и садов авокадо. А за ними на горизонте начинают синеть горы Восточной Галилеи. Там, в этих горах, поселилась подруга прошлых дней, с которой мы расстались на родине-мачехе много лет назад. Теперь, с точки зрения гражданского права, она - израильтянка, а я - немец…
     …Моя святая неудача, \ Россия. Плачу и молчу. \ Твоей пощечиной, как сдачей, \ В кармане весело бренчу - эти слова Ильи Рубина, написанные задолго до всех наших катастроф, висят над нашими судьбами, как диагноз. И приговор.
     Вот и Нагария. Здесь железная дорога заканчивается тупиком. Со здешнего пляжа невооруженным глазом виден высокий скалистый мыс Эн-Накура, за которым - Ливан, когда-то богатый, мирный и беззаботный, а ныне враждебный и плохо предсказуемый.. Но этот мыс Таня покажет мне через несколько дней, а сейчас мы встречаемся на жарком перроне маленького вокзала Нагарии под внимательными взглядами двух вооруженных постовых, только что проверивших мои документы.

     "Русская улица"

     Выпутавшись из центра Нагарии, переполненного людьми и машинами, придавленного влажной привокзально-приморской духотой, автобус помчался по шоссе генеральным курсом на восток, в горы. Предстояло проехать три десятка километров и подняться над уровнем моря метров на семьсот. Там - город Маалот-Таршиха. Двойное название указывает на объединение двух населенных пунктов ради получения статуса города. В Таршихе больше арабов, а в Маалоте господствует русский язык: там половину населения составляют семьи евреев, приехавшие из бывшего Советского Союза. В основном - старики. Здесь, в горах Восточной Галилеи, сбылись мечты поколений евреев об идеальном убежище, о последнем приюте в стране обета.
     Чистый горный воздух, покой, из окон домов и с обзорных площадок на поворотах улиц открываются виды, радовавшие еще Иосифа Флавия и с той поры ничего не потерявшие в своей прелести. Здесь русскоязычные евреи слушают лекции, проводят беседы на темы еврейской истории, ездят в экскурсии по Израилю и Европе и на симфонические концерты в Нагарию и Хайфу. Есть музыкальное училище, для которого только что возведено новое здание с концертным залом, живописно врезанное в горный склон над узким ущельем. Библиотеки личные и библиотека городская. Обильные магазины и истинно восточный рынок. Если уж торгуют оливками, то 12 сортов. Лук величиной с небольшую дыню. Ранние мандарины. Финики! Неправдоподобно прекрасная картошка, хотя во времена Лысенко нас уверяли, что она южнее Полтавы не растет…

     Золотистый камень, пальмы, кедры и оливы. Серпантины улиц и спрямляющие путь между ними, высокие лестницы со скамьями на площадках для отдыха под сенью деревьев. Красивая каменная кладка подпорных стенок высотой от пяти до пятнадцати метров, а над этими стенами - сады и виллы богачей. Под обзорными площадками - обрывы головокружительной высоты, а там, внизу - черепичные крыши новых построек. Площадки и перекрестки украшены большими камнями с заметными, но недоговоренными намеками на художественную обработку. Перед новой мэрией - площадь с фонтанами и скульптурами. Таков Маалот. Повсюду - отчетливое стремление украсить город за счет малых форм: красивые тротуары, клумбы дорожных развязок, скамьи, фонари, ограды. Кризис, вызванный интифадой, наступил на горло этой песне; многие планы мэра пришлось отложить из-за бюджетных ограничений. Русскоязычное население Маалота уверено, впрочем, что эти трудности не отразились на личном благосостоянии мэра…
     Сарказм собеседниц не мешает кратковременному гостю любоваться очевидной прелестью Маалота. Врезанный в горный пейзаж, он бесконечно разнообразен ситуационно при бросающемся в глаза однообразии архитектурном. Одинаковые трехэтажные железобетонные коробки принципиально отрицают старую городскую эстетику во имя программной функциональной эффективности. Как говорил Корбюзье, эти дома - машины для жилья! Но эти одинаковые дома не выстроены по принципам "застрочной" системы, они весело следуют изгибам улиц, нависают друг над другом, образуя прихотливые узоры, и в них предусмотрены необходимые удобства - за исключением отопления.

     Два-три месяца в году жители должны либо изрядно тратиться на электрообогрев с помощью тепловентиляторов или радиаторов, либо кутаться во все, что найдется в доме. Горячее водоснабжение ванных и кухонь - индивидуальное. Оно основано на грамотном использовании энергии Солнца. На плоских крышах домов стоят белые, в рост человека, цилиндрические баки-термосы с водой, по одному для каждой квартиры. Рядом с баком - плоский солнечный нагреватель, пропускающий через себя воду из бака. В те периоды, когда солнечного тепла недостаточно, можно включить электронагреватель, имеющийся внутри бака. Надо признать, что эта технология не добавляет красоты жилым домам Маалота, но при здешнем климате она очень эффективна.
     Всем хорош Маалот! Но в нем нет работы для трудоспособных иммигрантов. Здесь живут пенсионеры и дети. Телевизор соединяет их со злободневностью жизни государства и мира. Книги и музыка позволяют поддерживать устои своего внутреннего мира. Усвоив азы иврита, позволяющие общаться на примитивном уровне, люди пожилые до конца своих дней пребудут русскоязычными, накрепко привязанными к бывшему Советскому Союзу горькой смесью чувств и воспоминаний о местах, где они родились, получили образование и трудились до тех пор, пока не почувствовали себя безнадежно лишними и не обнаружили, что их дети заворожены идеей возвращения в Эрец Исраэль…
     Еврейские дети России, покоренные известиями о героической борьбе единоплеменников за новый Сион, делали естественный выбор в пользу Израиля. Так и возникла в Израиле "русская улица", ибо сионистская идея "плавильного котла", в котором возродится единый еврейский народ, осуществилась лишь частично.

     По меткому замечанию монархиста Шульгина, сделанному восемьдесят лет назад, русские евреи, не чрезмерно дорожа "еврейскостью", очень дорожили "живыми евреями" и гордились их успехами. В СССР чуть ли не все евреи устремились к вершинам знаний, в заметной мере заменив собой разгромленный революцией класс администраторов и управляющих, инженеров, врачей и преподавателей. Тот же Шульгин проницательно предвидел, что наступит время, когда русским это перестанет нравиться. Процентная норма возродилась в неявной форме тогда, когда уже было поздно: среди евреев доля образованных людей, по скрупулезным подсчетам русских патриотов, составила 700 на тысячу, тогда как у русских те же патриотические социологи насчитали всего 20 на тысячу, чуть ли не меньше всех среди народов империи; откуда и следовало, что угнетаемые в России - это русские, а главные угнетатели - евреи...
     Теперь больше половины этих обученных в СССР людей покинули нынешнюю Россию. Этот огромный запас привезенных в Израиль знаний, навыков, умений и опыта маленькая страна не могла по достоинству ни оценить, ни, тем более, рационально использовать. "Переплавить" всех приехавших из бывшего Советского Союза русскоговорящих евреев в "нормальных" израильтян не удалось. "Русская улица" в Израиле говорит и думает по-русски, смотрит русское ТВ, читает русские книги и журналы. Ее жители очень гордятся своей новой родиной, но с некоторым недоумением всматриваются в ее реальные черты.

     Улица Герцля

     Теодор Герцль - ассимилированный богатый (удачно женившийся) венский еврей, модный драматург и журналист, большую часть своей жизни относился к своим менее удачливым еврейским собратьям с легким презрением. В полном соответствии с учением Мозеса Мендельсона, он не интересовался судьбами миллионов евреев черты оседлости, вычеркнутых из новой истории. Душераздирающие публикации западной прессы о еврейских погромах в России его не беспокоили. Внимания заслуживали лишь евреи Западной Европы, а с ними, как он был до поры уверен, все было хорошо.
     Он воспринимал события как драматург. Сюжеты пьес находил в нравах и характерах образованного общества. В таком мире, далеком от Бога, нет места трагедии. Очень любил Францию и в середине 90-х годов девятнадцатого века жил в веселом Париже в качестве корреспондента венской "Нойе Фрайе Прессе". Он был уверен, что Франция наилучшим образом разрешила еврейский вопрос, отделив церковь от государства и превратив вероисповедание в частное дело французского гражданина. Тем самым евреям был открыт доступ к любым ступеням военной или гражданской карьеры, и евреи именно во Франции замечательным образом преуспели.
     И вдруг, на фоне столь великолепных достижений французского Просвещения, грянуло дело Дрейфуса. Герцль следил за процессом. Обвинительный приговор, гражданская казнь офицера генерального штаба и его отчаянный крик: "Я невиновен!" - глубоко потрясли драматурга. Как это могло случиться именно во Франции?! Значит, Просвещение не решает проблему евреев? Что же надо сделать, каким путем пойти, чтобы раз и навсегда покончить с антисемитизмом? Человек пишущий, он должен был найти ответ за своим письменным столом. И ответ появился на полусотне страниц его знаменитой брошюры "Еврейское государство" (Der Judenstaat), опубликованной в 1896 году.

     "Мы - народ, один народ… Повсюду мы честно пытались интегрироваться в окружающее нас национальное сообщество… Тщетно мы пытались прославить наши отечества своими достижениями в искусстве и науке и укрепить их экономически своим коммерческим вкладом…Но нас всюду считают чужестранцами" - писал Герцль. Единому народу, заявил он, необходим свой национальный очаг - территория, на которой евреи могли бы поселиться, никому не мешая. Из этого, впервые четко сформулированного, кредо еврейского национализма в очередной раз ничего бы не получилось, не будь Герцль человеком шоу-бизнеса.
     Слова о возвращении в Сион повторялись евреями и до Герцля миллионократно. Эти слова в девятнадцатом веке пытались претворить в дела выходцы из российской черты оседлости, но сталкивались с почти непреодолимыми трудностями, несмотря на поддержку Ротшильда, Гирша и других еврейских банкиров. Это была практика медленного, упорного труда на земле, покупаемой в Палестине, практика, рассчитанная на десятилетия, на воспитание еврея, прикрепленного к своей земле на родине предков. В этой практике отсутствовала идея преодоления антисемитизма.
     Романтик Герцль, задумавшись о причинах антисемитизма, изобрел политический сионизм, который, как он был уверен, превратит евреев в нормальную нацию. Вновь созданное еврейское государство мыслилось ему аристократической республикой, население которой под просвещенным руководством богатых патрициев быстро избавится от суетливой местечковой скверны, забудет о жизни в Галуте и покажет всему миру образец мирного сотрудничества с новыми соседями. Уйдя из Европы и из России, евреи перестанут своими своеобразными повадками, приобретенными в Галуте, раздражать соседей прежних, и антисемитизм навеки прекратится. Эта идея очень понравилась европейским континентальным монархам и их министрам, с которыми Герцль провел много удачных бесед.

     Гораздо меньше его идея понравилась раввинам, для которых Герцль был очередным лжемессией. Увы, политический сионизм не вызвал энтузиазма и у ассимилированных богатых евреев Западной Европы, которых Герцль мечтал нарядить в мантии, подобные одеяниям венецианских дожей, и усадить в кресла предводителей новой еврейской нации. Лорд Ротшильд отказался принять Герцля, а парижский Ротшильд, давший деньги на девять еврейских поселений в Палестине, сказал ему: "Глаза не должны быть больше живота. Ваши грандиозные планы абсолютно нереальны, а вот уже достигнутому реальному прогрессу могут повредить ".
     Совершенно неожиданно для себя, Герцль, однако, стал истинным мессией для миллионов евреев Восточной Европы. По всем еврейским местечкам разнеслись слухи о первом сионистском конгрессе, в 1897 году созванном Герцлем в Базеле. Большинство делегатов были бедняками, и Герцль финансировал эту массовку, одев ее в торжественные черные костюмы. Они приветствовали Герцля криками: "Да здравствует Царь!" Чтобы превратить их энтузиазм в конструктивную энергию, Герцль пригласил на конгресс корреспондентов десятков европейских газет. Это оружие активизации общественного мнения оказалось эффективным.
     В Белоруссии десятилетний Давид Грин (будущий Бен-Гурион) услышал от старших: "Явился мессия, высокий красивый человек, ученый из Вены, не меньше чем доктор"… Для выходца из тех же мест, женевского студента-химика Вейцмана (дальним родственником которого был Илья Рубин) этот конгресс стал громовой вестью. Плохо одетые ходоки из российской черты оседлости хлынули в Вену, осаждая квартиру Герцля, - к ужасу его жены. Она возненавидела идею сионизма, не хотела даже слышать этого слова. А идея, овладев массами, понесла Герцля навстречу его нелегкой судьбе.

     Ибо массы были отнюдь не единодушны в своем понимании, как конечных целей сионизма, так и методов их достижения. В итоге, возникло много различных сионизмов. Герцль оказался причиной этого обвала разноречивых мнений и, как это всегда бывает, не смог долго управлять своей крикливой паствой. Несколько лет его авторитет был бесспорным, и ему каждый раз удавалось выходить победителем из ожесточенных дискуссий. Но эти несколько лет полностью изменили Герцля. Неразрешимые сложности еврейской судьбы, за преодоление которых он столь импульсивно взялся, день за днем, крупица за крупицей, съедали его жизнерадостность и светскую игривость, разрушали семью. Невыдуманная жизнь показывала ему свое лицо, не веселое, но скорбное, задавая все больше вопросов, на которые у него не было ответов. Упрямая реальность не укладывалась в его абстракции.
     Большинство сторонников всех разновидностей сионизма жило в местечках России. Там сионизм приобрел и религиозную окраску. Ортодоксы считали Герцля безбожником. Для них возвращение в Сион - этап плана Господа использовать евреев в качестве примера и образца для всего человечества. Дипломатия Герцля казалась ортодоксам в высшей степени сомнительной. Но рав Кук нашел выход из этого противоречия, указав, что новый национальный дух Израиля можно использовать, чтобы патриотизм по отношению к своему государству стал прочной основой для соблюдения всеми евреями запретов и повелений Торы.

     "Герцль ничего не знает о евреях" - писал Менахем Усышкин. - "Он считает, что у сионизма существуют только внешние препятствия и никаких внутренних. И не следует нам открывать его глаза на факты действительности, чтобы его вера сохраняла свою силу". Открывать глаза Герцлю пыталась жена, но без успеха. Упрямство его веры поколебала сама действительность. 6-й сионистский конгресс в 1903 году проходил после Кишиневского погрома. Переговоры с султаном о еврейском очаге в Палестине зашли в тупик. Англия предложила поселить евреев в Уганде, и Герцль был готов согласиться с этим. Конечно, Уганда не Сион, но это выход из тупика, открывающий дорогу в Сион. В конце концов, он, Герцль, - провозвестник нового еврейского государства, и не так уж важно, где именно оно состоится. Он хочет его увидеть своими глазами!
     Его цель - убежище для евреев, обеспеченное международным правом. Тот, кто критикует эту цель и его методы - враг еврейского народа, восклицал он. Но евреи черты оседлости, его единственная опора и реальный источник его силы, не хотели и думать об Уганде. Изумительная настойчивость Герцля перестала приносить ему удачу. Сионизм раскололся, появились новые вожди, ореол мессии вокруг автора "Еврейского государства" растаял. Сердце Герцля не выдержало. В 1904 году, ровно сто лет назад, он умер. Ему было 44 года.

     Жена пережила его на три года. Одна дочь умерла в 1930 году от героина, другая погибла в немецком концлагере, а оба сына покончили жизнь самоубийством - в разное время и по разным внешним причинам. Судьбы тех, кто претендует на роль еврейских пророков, не могут быть легкими; если у этих необычных людей есть ближние, то несчастья обрушиваются и на этих ближних.
     Мало кто помнит, что Ахад Гаам, за пять лет до превращения Герцля из светского европейца в еврейского пророка и чуть ли не мессию, посетил Ближний Восток и написал статью "Правда о Палестине". Говоря о реализации планов Ротшильда и Гирша, он предупреждал: "Большая ошибка - сбрасывать арабов со счетов как глупых дикарей, не понимающих, что происходит. Они обладают живым интеллектом и большой хитростью… Нам нужно быть предельно осторожными с чужим народом, в среде которого мы хотим поселиться. Очень важно относиться к нему с уважением! Если они сочтут свои права узурпированными, то будут копить гнев, дожидаясь своего часа". Герцль отмахнулся от этих предупреждений: неужели этот чудак из России не знает, что - арабы семитские родственники евреев, что мы - одна семья!? По иным причинам отмахнулись тогда от этих предупреждений и последователи Герцля. Они оказались правы, не взявшись за решение всех проблем сразу. Зримое воплощение их правоты - существование Израиля. Но прав был и Ахад Гаам…

     Иерусалим - город трех религий.

     Так называлась экскурсия из Тель-Авива 13-го октября 2004 года. Рано утром мы с Наташей сели в автобус "Ман", который, заполнившись стаей русскоязычных евреев, помчался на восток. Нас ждала встреча с городом царя Давида, столицей Израиля, городом-символом, узлом ближневосточных противоречий. Гид вполне обоснованно доказал нам, что наши, еврейские, претензии на Иерусалим восходят к Откровению, пронизанному упоминаниями о городе Храма и признанному всем человечеством, тогда как в Коране Иерусалим вообще не упоминается. Мы вполне согласились с гидом, с грустью сознавая, что единодушие, легко достигнутое внутри нашего автобуса, мало поможет Шарону. Но как приятно чувствовать, что историческая справедливость на твоей стороне и что все твои попутчики думают так же.
     …Иерусалим! Пусть отсохнет моя рука, если я забуду о тебе и о твоей судьбе… Город загадочного Мелхиседека, завоеванный Давидом три тысячи лет назад, был запечатлен в Торе, но именно Тора рассказывает, что здесь в 609 году до рождества Христова пророк Иеремия предсказал городу горькую судьбу. В 586 г. Иерусалим был взят, Храм разрушен. Перед штурмом Иеремия в последний раз просил неразумного царя Седекию сдать город на милость победителя, ибо он - вестник Божьего гнева. Царь приказал арестовать Иеремию. А вскоре по приказу Навуходоносора Седекии выкололи глаза, дав ему перед этим посмотреть, как убивают его детей.
     Через семь веков история повторилась с еще большей жесткостью. Иерусалим был утрачен евреями на две тысячи лет. Мы с Наташей помним, что Илья Рубин в Москве был полностью согласен с Иосифом Флавием: именно религиозное рвение зелотов привело к гибели государства в первом веке новой эры. Спровоцировав два восстания эти отважные, но лишенные воображения люди добились лишь уничтожения Храма и исчезновения материальных следов древнего иудейского царства.

     Мистическая сила имени этого города, его воздуха и света, сыграла определяющую роль в том перевороте общественного сознания, который произошел в Израиле после шестидневной войны 1967 года. Тогда, в буре стремительных и жестоких сражений, состоялось неожиданное и потрясающее прикосновение обороняющегося народа к своей земле. Это оставило глубокий след в душах сражающейся молодежи. Освободив Иерусалим, они ощутили себя не просто израильтянами, а евреями, кровно связанными со своим народом, укорененными в его четырехтысячелетней истории. Встреча со Стеной плача наполнила души отчаянных израильских десантников новыми для них чувствами. Воспитанные в интеллектуально-рационалистическом духе, они плакали, прикоснувшись к этим древним иерусалимским камням. В их душах поселилась ощущение иррациональности их миссии…
     Но не только ввысь устремились интересы израильтян. Эта победа открыла период экономического процветания Израиля. Участвующие в бизнесе светские горожане радовались жизни и услаждали свои тела радостями вседозволенности, модной в современном западном обществе. На смену двум десятилетиям вечной тревоги и страха пришло время не просто веры в свои силы, но бесстрашной самоуверенности. Безопасность Израиля представлялась обеспеченной навечно. Социалистический сионизм Бен-Гуриона и Голды Меир сменился другими настроениями, вдохновленными буквальным прочтением Торы: мы здесь по веленью Бога!

     Был построен город Кирьят-Арба, а его жители поголовно вооружены. Началась ползучая, без санкции правительства, но с его молчаливого одобрения, аннексия долины Иордана и сектора Газы. У арабов вместо примитивной ненависти к евреям появилась идеология - они под лозунгом национально-освободительных задач подняли знамя антисионизма и были поддержаны не только Советским Союзом, но и либералами Запада, которые вдруг признали, что в советской оголтелой антисионистской риторике содержится зерно истины.
     До этого международная поддержка Израиля основывалась на безусловной солидарности с ним не только США, но и Западной Европы. Перемены в Израиле совпали с переменами в Западной Европе, где взбунтовалась молодежь. Эти неукротимые юнцы, перед которыми были вынуждены заискивать их правительства, считали Израиль ближневосточным форпостом западного империализма. Ставка Израиля на собственную военную мощь, на свою непобедимость и право решать вопрос о границах с позиции силы, - существенно ослабили его международные позиции. Религиозные партии Израиля эта перемена не смутила. Весь мир против нас? Что ж, это не ново. Евреи всегда были фатально одиноки; отверженный народ и должен был породить отверженное государство…
     Арабский фанатизм, поддержанный европейским либерализмом, еще более активизировал в Израиле древнюю религиозную ортодоксию. Убийство Рабина показало, что в своем радикализме еврейские ортодоксы не уступят никаким иным. К счастью, большинство израильтян не готово бездумно следовать за ними. И это - веское свидетельство трудной правоты политического сионизма: Израиль начала двадцать первого века - светское демократическое ближневосточное государство, общественное мнение которого сильно зависит от настроений религиозной части общества, но уважает и иные ценности.

     Иерусалим теперешний - громаден, нов, живописен и по-своему столичен. Он в пятьдесят раз больше Маалота и в пятьсот раз больше древнего города Давида, на раскопки которого мы бросили мимолетный взгляд, так как они не имели отношения к теме экскурсии. Больше внимания привлекла бывшая "Геенна огненная" - ущелье, послужившее прообразом ада. И я вспомнил слова Бердяева: Если допустить существование вечных адских мук, то вся моя духовная и нравственная жизнь лишается всякого смысла и всякой ценности, ибо протекает под знаком террора. Под знаком террора не может быть раскрыта правда. У человека есть подлинный опыт адских мук, но это лишь путь человека. Существование вечного ада означало бы самое сильное опровержение существования Бога.
     На храмовую гору, туда, где теперь стоит златокупольная мечеть Аль-Акса, мы с Наташей не пошли, а надолго остались у Стены Плача. Сначала порознь, так как женщинам и мужчинам полагается плакать в разных местах, а потом вместе, в отдалении от стены, сидели рядом с солдатами Цахала, ожидавшими там некой торжественной процедуры. Было о чем подумать…
     Ведь эти солдаты могут быть сыновьями тех парашютистов, которые плакали у этой стены в 1967 году. Иерусалимский камень… Бледно-золотистый, весь в мелких извилинах с мраморной белизной между ними, он нестираемо прочен, если не подставлять его под стенобитные машины. Из него воздвигнуты новые лестницы и стены на подходах к старому городу. Но этот старый - действительно старый! - город запечатлел в камне лишь память о крестовых походах, тьме последующих веков и оттоманском владычестве.
     А об Иерусалиме Торы напоминает лишь вот эта стена плача - подпорная стена последнего Храма, воздвигнутая Иродом Великим - последним царем Иудеи, равно ненавистным всем ортодоксам, к какой бы монотеистической религии они ни принадлежали А ведь именно Ирод Великий за две тысячи лет до Герцля стал его политическим предшественником, вполне успешно решавшим проблему практического равноправия евреев среди пестрого многоплеменного населения Римской империи! И при этом царе евреи составляли десять процентов населения империи, причем большинство их жило вне Иудеи.

     Но нам пора было уходить от Стены Плача, которая навсегда свята вне зависимости от того, положены эти камни при Соломоне или на девятьсот лет позже. Надо по неистовому пеклу двигаться в сторону Храма Гроба Господня, воздвигнутого на месте казни Того, кто создал христианство и Кого, как утверждают синоптические Евангелия, пытался во младенчестве уничтожить Ирод Великий. За проявленное при этом свирепство Ирода ненавидят христиане (едва ли не еще более чем ортодоксальные иудеи за иродов "антисемитизм"), а также не жалуют и мусульмане - потому, что Иисус и для них пророк. Это то самое бессмертие, мысль о котором наводило смертельную тоску на булгаковского Понтия Пилата…
     Фасад Храма Гроба Христа не слишком впечатляет. Но внутри его масштаб более чем серьезен. Храм накрыл собою Голгофу, скалу с пещерой-гробом и Пуп земли, расположенный точно посередине между Крестом и Гробом. При крестоносцах этот внутренний объем был просто грандиозен. Теперь общее внутреннее пространство храма разделено между восемью христианскими конфессиями и… разгорожено. Этакий коммунальный храм! Пуп земли находится в "комнате" греческой православной церкви. Экскурсовод рассказал нам, что Папа римский не был допущен к этому многозначительному месту из-за древней распри между братьями по вере. Если даже это не так, то придумано хорошо…
     Почитают Иисуса все, но слишком уж по-разному. За два тысячелетия на историческом христианстве, говорил Бердяев, наслоилось слишком много искажений, обусловленных несовершенством нашего падшего мира. Сходные мысли высказывал и ортодоксальный иудей Мартин Бубер, добавляя к этому напоминание о неизбежности недоразумений при переводе с древнееврейского и арамейского на греческий и латынь. Об этом же заговорил наш гид в комнате тайной вечери, расположенной над гробом Давида.

     На всех знаменитых изображениях этого события Христос и апостолы сидят за столом. Этого не могло быть, они за трапезой возлежали. В Евангелиях сказано, что Он говорил о претворении хлеба в его плоть, чего также не могло быть. Еврейская пасхальная трапеза, объяснял гид, абсолютно исключает наличие хлеба. Христос, конечно, не преломлял хлеб, он наделял учеников мясом жертвенного животного, ибо Храм еще стоял и жертвы в нем приносились....
     Но теперь на месте Храма высится золотой купол мечети Аль-Акса. Воздвигнут храм и над местом крестных мук Христа. В мире объектов, столь ненавистном Бердяеву, очень трудно идейно корректировать факты истории, ибо объекты реально существуют и влияют на идеи людей, окруженных этими объектами. Нам было совершенно ясно, что гид симпатизирует Иисусу - самому знаменитому еврею, исторгнутому из своего народа и ставшему всечеловеком. Но современные лингвистические комментарии ничего не меняют. Проблема, поставленная перед синедрионом Историей в лице Иисуса, была в строгих рамках ортодоксального иудаизма неразрешима. Случилось то, что случилось: рядом с иудаизмом появилась вторая ортодоксия - христианство, а через шестьсот лет и третья - ислам.
     А ортодоксальный иудаизм после катастрофы евреев в первом веке новой эры стал источником чуда сохранения еврейского народа. Шестьсот тринадцать повелений и запретов! Столь строгая ритуализация всего жизненного поведения более полутора тысяч лет надежной стеной отделяла евреев от любого окружения. Именно на это рассчитывал Иоханаан бен Заккай, в 67 году н.э. под видом мертвеца вынесенный из осажденного Иерусалима, в котором свирепствовали голод и смертельная вражда между защитниками города. Где-то недалеко от места, где стоит наша экскурсия, Иоханаан беседовал с Веспасианом и рассказал римлянину о своем проекте идейной стены, ограждающей еврейский закон. На просьбу Веспасиана кратко пояснить ему суть этого закона, бен Заккай ответил: "Не желай другому того, чего не желаешь себе".

     Будущему императору этот принцип показался безвредным. Веспасиан получил от бен Заккая заявление, в котором именем Синедриона сообщалось, что восставшая провинция склоняется перед правотой Рима и признает протекторат сената и римского народа. А Иоханаан бен Заккай получил свой маленький религиозный университет в Ямнии.
     Так рабби Иоханаан бен Заккай исполнил свой долг перед Богом. Меч был отвергнут, восславлены Книга и перо мыслителя. Ямнийский университет создал канон еврейского существования в диаспоре, невидимой стеной оградивший еврейский народ от враждебного мира на восемнадцать веков вперед. Было решено отказаться от надежды восстановить Иерусалим и Храм собственными руками, доверить это дело Богу, а самих евреев, где бы они ни были, объединить благочестивым почитанием мудрости Танаха и тем самым не дать им позабыть свою роль избранного народа.
     После завершения Вавилонского Талмуда создание Священных книг прекратилось. Поиски смысла ветреных затей человечества, яростные споры тех, кто полагал этот смысл обретенным, с теми, кто его утратил, - все это на тысячу лет скрылось с поверхности еврейской жизни.

     Евреи замкнулись в кругу неизменного внутреннего уклада, покорившись неизбежности регулярных преследований и изгнаний, перестав писать свою историю и повторяя вслед за Соломоном: Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: вот это новое; но это было уже в веках, бывших прежде нас…

     Они не знали, что среди них, невидимо для мира, накапливаются способности, которые через века будут востребованы и приведут к новым бурным и страшным переменам
     Я с отрочества был заворожен этим рассказом об Иудейской войне и ее последствиях. И вот, на склоне лет, вспоминаю его, стоя в центре Иерусалима, - через сто лет после смерти Герцля, после двух мировых войн и после Холокауста (так немцы произносят это слово, по-русски означающее всесожжение). В начале нового тысячелетия мы смотрим, во что превратился город Давида, теперь вновь ставший столицей Израиля, и можем сравнивать подвиг Герцля с подвигом бен Заккая. Свою книгу "Популярная история евреев" Пол Джонсон заканчивает примечательными словами: "Евреи так долго верили в свою избранность, что стали избранным народом". Как всякая краткая формула, эта фраза не в состоянии отразить всю полноту реальности.
     Ведь первоначальная мысль Герцля была отказом от традиции бен Заккая. Настаивая на своей избранности, писал Герцль, евреи Галута стали больным народом, а лекарством станет еврейское государство, в котором евреи нормализуются, станут народом, как все другие цивилизованные народы. И антисемитизм исчезнет, ибо его причина - в миллионах галутных евреев, отставших от бега прогресса. Вокруг этого "как все" до сих пор не утихают внутриизраильские страсти. Мы, евреи, должны стать как все?! Как бы не так! И надо было объяснять, раз за разом, что краткие высказывания всегда неполны. Все народы отличаются друг от друга. Они, будучи разными, в наше время должны осознать себя равноправными - т.е. и равнообязанными! - частями общечеловеческого единства.

     Дело не в том, был Галут болезнью или не был, а в том, что упорное нежелание смешиваться с окружением из-за категорического предписания презирать его обычаи неизбежно приводит к тому, что окружение начинает ненавидеть окруженных. Антисемитизм, увы, всегда сопровождал евреев, хотя и назывался по-разному в зависимости от места и времени. В ветхозаветных текстах, в посланиях апостолов (и в традиции ислама) много мест, могущих послужить источником ненависти к евреям. Здесь, в Иерусалиме, эти религиозные тексты ежечасно не ведут к насилию лишь благодаря силе государства.
     Перед отъездом из города мы долго смотрели на его впечатляющую панораму. Золотая шапка мечети Аль-Акса вместо Храма Соломона… Бело-золотистые турецкие стены "старого" города… Современные столичные здания того же цвета, воздвигнутые евреями после 1967 года. Стена Плача, синагога рядом с нею и Храм Гроба Господня не были видны, а склоны ближайшей горы покрывали новенькие дома арабского квартала, которого, как сказала Наташа, пару лет назад не было и в помине.
     Иерусалим - город трех религий, но среди видимых признаков пребывания их здесь - при взгляде с окраины - явно доминируют следы веков воинственного противостояния ислама и христианства, оставшиеся над превращенными в щебень руинами каменных символов иудаизма, их религии-прародительницы. Иудаизму досталась уникальная роль: на протяжении тысячелетий оставаться идейным центром, к которому так или иначе, с положительным или отрицательным знаком, тяготеют бесконечно разнообразные дети авраамова племени, как бы далеко они от этого центра ни удалялись в своей индивидуальной судьбе.

     Акко

     Акко - живой фрагмент Азии на европеизированной территории Израиля. Расположен севернее Хайфы, замыкая собой полукруг залива. Седьмого октября мы подъезжали к Акко с востока, сначала по горным серпантинам, вьющимся среди желтоватых камней и красноватой земли, покрытой сухой бледной зеленью, потом среди садов и плантаций. Новые пригороды Акко вполне современны и выглядят неотличимо от всех поселений, тяготеющих к железной дороге Бен-Гурион - Нагария. Непохожесть начинается с высокой стены, построенной немецкими инженерами в середине девятнадцатого века. Пушки со стены сняты, она теперь просто памятник фортификационного искусства времен наивных колониальных войн.
     Между этой стеной и морем - Аравия, Оттоманская Порта, азиатский хаос. Строгие германские линии стены контрастно оттеняют полное отрицание геометрии, властвующее над старым Акко. Сутолока строений, лишенных какого-либо намека на соразмерность и строительное искусство. Под ослепительным солнцем громоздятся белые кособокие сооружения с беспорядочно расположенными неодинаковыми окнами, неожиданными лестницами и разнокалиберными дверцами, выходящими на авантюрные балкончики. Все это напоминает фантазию малолетнего художника на тему восточного города.

     Плавясь от жары, вышли к порту. На горизонте - громадные корабли на рейде Хайфы, здесь - каботажный флот Акко - рыболовные, прогулочные и иные кораблики. Веселый араб продает только что выловленного ската, который выглядит весьма непривлекательно. Над портом высится минаретоподобная башня администрации. На башне часы с четырьмя циферблатами, смотрящими на север, юг, восток и запад. Мы привыкли называть свои цифры арабскими, но на этих часах их приходится именовать европейскими. Арабские совсем другие, с трудом опознаваемые. Есть и вовсе непонятные ивритские. На четвертый циферблат взглянуть не удалось, возможно, он похож на циферблат Спасской башни московского Кремля.
     Потом нам показали более или менее правильно нарисованный дом Первобахая и знаменитую в истории Израиля турецкую тюрьму. Тюрьму мы не посетили, а отправились в бахайский сад. Абдул Баха', владелец немалого состояния, решил создать новую религию, храмами которой должны стать сады волшебной красоты. В Израиле два таких сада - один в Хайфе, другой рядом с Акко. Сады должны поразить паломника своим благообразием, гармоническим сочетанием планировки с красками и формами деревьев, газонов, цветников и кустарников, тишиной и покоем, словом, - всем тем, что было творчески использовано индусами, за три века до Первобахая окружившими сначала мавзолей Акбара, а потом Тадж-Махал иной реальностью, отрезанной от мирской суеты замкнутой оградой, обойти которую можно не быстрее, чем за час.

     Предполагается, что магия средиземноморской ландшафтной архитектуры своей, как ныне модно выражаться, энергией обратит посетителя в бахайскую веру, согласно которой надо стремиться услужить каждому встречному, не придавая никакого значения возможному с его стороны проявлению к вам нерасположенности, пренебрежения или даже прямой неприязни. Надо сохранять неизменную доброжелательность ко всем людям, одаривая их такой же любовью и добротой, как самых верных ваших друзей. Не правда ли, хорошая жизненная программа? И где же эту религию категорического отрицания ненависти и вражды проповедовать, как не здесь, на многострадальном Ближнем Востоке! Жаль, что пока здесь еще слишком велика вероятность встретиться с человеком, который в ответ на вашу услужливость изо всех сил постарается вас убить.
     Человеку с тросточкой бахайский сад в Акко оказался не совсем по силам. Главная дорожка, окантованная красивым поребриком, наполнена ничем не связанной мелкой галькой, красной и серой, в которой слегка вязнут даже вполне здоровые ноги. После нескольких сотен метров борьбы с этим остроумным вариантом форсирования притяженья Земли, мне пришлось остановиться. Я своевольно решил, что именно здесь, под стеной из грандиозных кипарисов, - доминанта сада. Мы с моими спутницами обсудили бахайскую идею и ее воплощение, признав, что нам все это очень нравится, но понравилось бы еще больше, если бы идея предусматривала расстановку вдоль дорожек большего количества скамеек, осененных листвой, густой и свежей, для защиты от здешнего солнечного света, своей жаркой настойчивостью отвлекающего от медитации.

     Один милый польский католик говорил мне, что жизнь должна быть трудной…
     И мы поехали на север, где граница Израиля с Ливаном обозначена высокой монолитной скалой Эн-Натар. Скала увенчана радарами, огневыми точками и постами наблюдения, а под всеми этими аксессуарами надежно охраняемой границы - пестрая толпа израильтян, приехавших полюбоваться с высоты птичьего полета панорамой приморской Галилеи и постоять в очереди на канатную дорогу вниз, к пещерам, в которые с настойчивым шумом вторгаются волны Средиземного моря.
     Далеко внизу, к югу от нашей скалы, открывается простор синего-синего моря, окаймленного слева необъятным пляжем с редкими фигурками на нем (октябрьская волна небезопасна). Еще левее - банановые плантации, сады авокадо и фиников, приветливые селенья. Ближе к нам - стада автомобилей. Сегодня, в последний день праздника Симхат-Тора, тысячи израильтян с чадами и домочадцами приехали сюда полюбоваться пещерами. Канатная дорога несет только два вагончика, один вниз, другой вверх, на 15-20 человек каждый. Так что любоваться морем и Галилеей можно досыта. В пещеры мы попали через два часа. Очень порадовало веселое и миролюбивое настроение очереди, воспринимавшей ожидание спуска как праздничное развлечение.

     На площадке, где внизу останавливается вагончик, стрелками указан вход в пещеры и - в кинозал, где можно посмотреть фильм о том, как до нас другие посетители ходили внутри скалы. Мы предпочли получить непосредственное впечатление. Вокруг гротов в скале вырублены пешеходные тоннели, периодически открывающиеся к воде. Влажный, монолитно-сплошной, без единой трещинки камень, могучее дыхание моря, вода - пенная, бирюзовая, потом, в глубине скалы пенно-черная… Контрасты подземной (подскальной?) тьмы и ослепительного дневного света, ударяющего по глазам при выходе на открытые площадки над морем… Хрупкое ощущение мирного соседства свободной стихии с предприимчивой любознательностью человека.
     Дождавшись тех экскурсантов, которые свои живые ощущения дополнили киноверсией чужих впечатлений, почерпнутых в этих пещерах, мы сели в автобус (опять "Ман"!) и поехали на восток, к Монфору - замку в ущелье среди гор, покрытых дубравами. Дубки совсем малорослые, говорят - вечнозеленые, с маленькими листьями, но вполне нормальными желудями. На придорожных полянах среди дубрав - места для выпивания и закусывания, до отказа заполненные праздничными еврейскими компаниями.

     Пешком пробрались к площадке, с которой, на противоположном склоне ущелья, в свете клонящегося к закату солнца увидели романтические руины сурового тевтонского замка, воздвигнутого во времена Александра Невского. Тогда крестоносцы иногда путали Акко с Иерусалимом, но что им понадобилось в этом глухом месте? Этого гид нам объяснить не смог. Возможно, восемьсот лет назад именно в этом ущелье следовало ожидать прорыва воинов Аллаха из Аравии в Малую Азию. Одновременно совсем другая угроза - вторжения прибалтийских язычников, пруссов и латышей, - заставила некоего польского князя пригласить палестинских тевтонов на границу с Русью, где они и заслужили свое прозвище псов-рыцарей.
     Задумавшись о бренности всех гордых человеческих замыслов, поднялись обратно к автобусу. Любуясь розовыми красками вечернего неба, по живописной дороге помчались в Маалот. Вернулись в него через одиннадцать часов после отъезда. Еще четверть часа шли до дома. Пришли - усталые, но довольные.

     Кинерет

     Наступило новое тысячелетие... Как и при Иисусе, людям свойственно связывать с такими рубежами некие ожидания, в основном - скверные. В хорошие предсказания никто не верит, ибо жизненный опыт научил нас, что осквернить действительность легко, а избавиться от скверны неимоверно трудно. Плохие новости продаются гораздо лучше и по более высокой цене, чем хорошие. Глобальный оптимизм искал опору в идеях Просвещения. Глобальный пессимизм нашего времени, не без оснований констатируя крах этих надежд, настаивает на полной безвыходности тупиков, в которые человечество само себя загоняет. Как обычно, противоположности сходятся: оптимисты и пессимисты в равной степени подвержены греху гордыни, ибо претендуют на постижение того, что от нас скрыто.
     Гордыня заставляет забывать о том, что любые прогнозы никогда не сбываются. Увы, время заказывает шаманство, пророчества. Раз есть спрос, появляется предложение. Модные эссеисты со смаком пишут о великом интеллектуальном поражении, которое потерпело человечество. В чем именно заключается это поражение, из всех многочисленных жутиков понять, разумеется, нельзя, да ведь это и не требуется: раз уж интеллекту засчитано поражение, то о каком же понимании может идти речь!? - внимайте, ужасайтесь, посыпайте головы пеплом, рыдайте о погубленной людьми Земле и о злой судьбе человечества...
     А ведь именно Интеллект выделил человека из животного царства. Интеллект позволил услышать Бога. Да и богохульствуют люди с помощью интеллекта - с маленькой буквы… Вспоминая все, что было здесь, на родине монотеизма и трех великих религий, провозглашающих торжество истины, добра и красоты, нам не на что опереться, кроме разума. Как я писал в другом месте - надежна ли эта единственная опора, вот вопрос…

     Примерно так думалось в автобусе, который 16 октября (дата, навечно памятная старому москвичу) вез нас к озеру ("морю") Кинерет, на берегах которого проповедью Иисуса начиналось первое тысячелетие нашей эры. Уже с утра дышалось трудно. Спустившись почти на километр, мы над зеркалом озера окунулись в 36-градусную жару. Но нам начали показывать одну за другой недавно обнаруженные достопримечательности, и жара отступила на второй план восприятия.
     Учитывая нарастающий интерес путешествующих и любопытствующих человеков к этим местам, несколько христианских конфессий занялись их благоустройством, соблюдая определенное уважение к мнениям теологов, археологов и историков. Недавно воздвигнутые на берегах Кинерета церкви не искажают масштабов ландшафта, не вступают с ним в спор. Рядом с ними - укутанные в зелень хозяйственные постройки братии и места для отдыха туристов, иногда предельно скромные, иногда - в отдалении от памятного места - нарядные по-курортному, с ресторанчиками и сувенирными магазинами.
     Первой на нашем пути оказалась церковь, построенная на месте, где была произнесена Нагорная проповедь. Храм этот невелик и скромен: он должен славить не себя, а место. Высокий склон берега имеет здесь такой профиль, что множество людей, стоящих внизу, хорошо слышат голос человека, говорящего сверху. Посвящена церковь не всей Нагорной проповеди, а Девяти Блаженствам, которые заповедал Иисус: Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие небесное; блаженны плачущие - они утешатся; блаженны кроткие - они наследуют землю; блаженны алчущие правды - они насытятся; блаженны милостивые - они помилованы будут; блаженны чистые сердцем - они Бога узрят; блаженны миротворцы - они будут наречены сынами Божьими; блаженны изгнанные за правду - их есть Царствие Небесное; и, наконец, все гонимые за Него будут блаженны, когда будут поносить и злословить их.

     Церковь девятигранная, по числу блаженств. Под ее куполом усеченная пирамида, обращенная малым основанием вниз, на девяти гранях которой схематически изображены блаженства. Стены ничем не украшены, но в каждой грани на высоте человеческого роста прорезано невысокое длинное окно, за сплошным стеклом которого - библейский пейзаж под библейским солнцем. Минимальными средствами достигнута максимальная выразительность.
     Следующее памятное место - камень, на котором Петр получил свое имя и был посвящен в основатели Церкви - той первоначальной эсхатологической христианской церкви, которая еще не ведала своей предстоящей истории и римскому миру казалась органической частью иудаизма. Камень велик и живописен. Высотой над уровнем Кинерета в два-три человеческих роста, он наполовину принадлежит воде, наполовину суше. Метрах в пяти от уреза воды камень пересечен стеной часовни, сложенной из темного вулканического материала. Внутри часовни - вершина камня, выступающая из пола примерно на метр и через цветные стекла оконных витражей залитая ярким солнечным светом. Светом любви и памяти. Символом веры и надежды.
     Один лишь свет? Хозяевам часовни показалось, что этого недостаточно. Рядом с часовней огромный платан, под сенью которого металлическая кладбищенская ограда, а внутри нее на низком каменном пьедестале стоит в патетической позе бронзовый Иисус в натуральную величину… Перед ним - коленопреклоненный Петр, с оттенком испуга покоряющийся воле Христа… От этой наивной группы здесь, над Тивериадским озером, как-то повеяло социалистическим реализмом на уровне Парка культуры и отдыха имени Горького. Наташа Рубина в простершем руку бронзовом Спасителе даже нашла некоторое сходство с молодым Буревестником русской революции.

     На расстоянии короткой пешей прогулки от Часовни Камня - греческая церковь Двенадцати Апостолов. Белые стены, красные луковки куполов. Церковь совсем новая, ее внутреннее украшение еще не завершено. Место для нее выбрано по соседству с древней пристанью здешних рыбаков, призванных Христом ловить не рыбу, а человеков. Именно такие недавно найденные достоверные свидетельства правдивости обстановки, в которой развивались все библейские события, - главное богатство здешних мест.
     Недалеко от этой пристани археологи раскопали остатки галилейской синагоги первого века и ахнули, увидев мозаичные рисунки пола. Там была изображена корзина с пятью хлебами и двумя рыбами! Теперь над этой мозаикой, обнесенной охранной лентой, немецкие бенедиктинцы воздвигли большую церковь Умножения хлебов (Brotvermehrungskirche). Евангельская легенда о накормлении многотысячной толпы с помощью чуда размножения содержимого вот этой корзины для многих посетителей-христиан здесь обретает черты реального события.
     Но нам, евреям, еврейский пророк Иисус из Назарета интересен не легендами о творимых им чудесах, а тем, как в Евангелиях отразилась переломная эпоха истории нашего народа, эпоха Ирода Великого, Филона Александрийского, бен Заккая, кумранских отшельников и - галилейских ревнителей грядущего дня, своим нетерпеливым иррациональным энтузиазмом погубивших древний Израиль, Иерусалим и Храм с его непреклонно ортодоксальными священниками... Впрочем, пожалуй, история евреев, может и должна представлять интерес не только для нас. Так что будем благодарны всем тем, кто по мере сил восстанавливает ее материальные следы на территории нынешнего Израиля.

     На месте римской Тивериады теперь стоит город Тверия. Это благоустроенный современный курорт, из-за интифады переживающий не лучшие времена. От его пристани мы отправились на прогулку по водной глади Кинерета. Но адская жара и сгущавшаяся дымка заметно испортили впечатление от красот этого озера, из которого на юг вырывается Иордан. Вода озера была зеленоватой, а красновато-коричневые Голанские высоты на восточном его берегу временами совсем терялись в дымке.
     Там, за Голанами, на востоке - Сирия, с ее военными щупальцами на севере, в Ливане. Жара и мгла вселяли в наши души тревогу и беспокойство. Наташа рассказала, как они, проезжая в здешних местах, попали под обстрел. Я вспомнил показанную Таней религиозную школу в Маалоте, маленькие ученики которой были убиты бандой, примчавшейся из Ливана.
     Но нам надо было двигаться дальше, туда, где в долине Иордана действовал Иоанн Креститель.
     Дожди здесь перед осенью 2004 года не проливались несколько месяцев. Течение Иордана поэтому остановлено запрудой, но странным образом, вода в нем чиста. Она окрашена в зеленый цвет, но прозрачна до дна. Поэтому видно, как здесь много рыбы, за перемещениями которой почему-то интересно следить. Гид нас заверил, что место, где мы стоим, в точности соответствует фону знаменитой картины Иванова "Явление Христа народу", если не обращать внимания ни на высокие эвкалиптовые заросли вдоль восточного берега, ни на стекло и бетон западного.

     Ширина Иордана примерно метров десять. Вниз ведут бетонные лестницы с перилами, заканчивающиеся площадками над водой. На одной из них сидят паломники, окунувшие в Иордан конечности в надежде на избавление от ревматизма. А на другой, подальше, волнуясь, готовится к обряду крещения вполне взрослый мужчина левантийской внешности, уже облаченный в белую крестильную рубаху до пят. Его подбадривает стоящий на берегу хор из нескольких человек, а у воды ждет батюшка в такой же рубахе. Войдя в воду по грудь, они останавливаются лицом к лицу. Пастырь произносит фразы обрядного текста, обращаемый повторяет слова клятвы. Затем священник правой рукой берет крестника за шею, а белым платком в левой ладони закрыв ему нос и рот, нежно-непреклонным движением опрокидывает его на спину, чтобы жаждущий новой жизни человек полностью скрылся в Иордане. Через пару секунд пастырь возвращает новообращенного в вертикальное положение, благословляет и обнимает его. Все это - под пение на берегу… На картину Иванова обряд не похож, но зрителей волнует.
     Возвращались в Маалот после заката. Высоко над нами, знаменуя начало Рамадана, появился узенький серп молодого месяца, а на западной половине неба разыгралась феерия пламенных красок небывалой вечерней зари, от силы и ярости которой нельзя было оторваться ни на секунду. Вместе с Рамаданом на Палестину наваливался хамсин.

     Скамья над осенним морем

     Несколько тысяч кубических километров раскалившегося над Аравией воздуха неспешно и бесшумно переместились на запад, где их встретил воздух Средиземного моря. Весь Израиль превратился в гигантскую термокамеру для проверки устойчивости человека к влиянию перегрева.
     Небо наутро потускнело, стало светло-голубым и мутноватым. Воздух потерял прозрачность. С любой возвышенности видимость не превышает нескольких километров, куда ни глянь. Так что находишься как бы в перемещающемся вместе с тобой гигантском стакане, стенки которого достают до неба и неярко расцвечены солнечным светом. Оттенки - от светлой пыли до напоминания о грозовом облаке в секторе "стакана", противолежащем Солнцу. Этот хамсин не ветер, а измененное состояние атмосферы. Измененное настолько, что дышать в такой воздушной среде, действительно, нелегко.

     Единственное спасение - уехать на пляж в Нагарию. Там - ветер, там воздух Средиземного моря борется с воздухом аравийской пустыни. Там - легкие деревянные галереи с тенью от продуваемой ветром ребристой кровли. И в этой тени - деревянные скамейки, на которых мы с Таней сидели, глядя на волны - иногда молча, но и разговаривая, вспоминая, делясь впечатлениями о годах эмиграции… Жарко. Красиво. Тугой ветер с севера, из знакомых мест, с иными водами. Ленинградский поэт Александр Крестинский, живущий ныне в Израиле, написал стихи, многое нам напомнившие:
     Если б души собирались \ На завалинке небесной \Перед тем, как отправлялись\ В путь, доселе неизвестный, \И подобьем тесной стайки \ В ожидании парома \ Друг пред другом без утайки \ Вспоминали тех, кто дома, \ Вспоминали некий случай, \Куст сирени, цвет граната, \ И заветный, самый лучший \ День, что канул без возврата, \Мне бы вспомнились озера, \Сестры - Ладога, Онега, \ Те синонимы простора, \Где ни берега, ни брега. \ Как однажды от печали \ Быть у быта под надзором \ Мы с тобою убежали \ По озерам, по озерам…\ Я бы вспомнил те озера,\ Что, как очи, отворялись, \Где не тихо и не скоро, \А степенно шлюзовались. \ Шлюзовались - любовались…\ Опускались, поднимались\ В ритме важном и неспешном. \Перед нами открывались \ В ореоле центробежном \ Дали вод и густохвойных \Островов - ежей туманных - \ И небес - таких спокойных, \Златошвейных, безобманных. \Этой яви удостоясь, \Мы глазами утро пили. \ Мимо нас, в воде по пояс, \ Церкви брошенные плыли.
     А мы помним не только затопленные церкви, но и луну над затопленными лесами вдоль Шексны, и проливные дожди над Вуоксой, против быстрого течения которой мы выгребали на шлюпке. Утраченные грезы…

     Так в советском прокате целомудренно назвали итальянский фильм "Дайте мужа Анне Заккео". Про драму любви под солнцем Средиземноморья.
     Судьба позволила нам встретиться здесь, у синего моря, над своими личными разбитыми корытцами. А за нами - Ближний Восток, где в несчетный раз рационализм Запада наталкивается на иррациональные препятствия. Непомерна цена, которой оплачено существование Израиля. Если с существованием Бога несовместимы вечные адские муки, то уж никак нельзя совместить с Его совершенством и справедливостью гибель в Холокаусте полутора миллионов еврейских детей, не успевших досадить Ему ничем.
     Наиболее рациональные израильские критики ортодоксальной веры предлагают видеть в Библии лишь гениальный памятник литературы, главным героем которой является Бог. А на литературного героя, мол, особых надежд возлагать не следует. Столь радикальный отказ от смысла Книги Иова упускает из вида Бога физиков и философов - людей, деятельность которых построена на вере в то, что мир закономерен и познаваем. Совершенство и справедливость такого Бога, вечно остающегося за горизонтом достигнутого человечеством знания, имеют совсем иную природу, нежели та, в которую верят страдающие люди, взывающие к Его милосердию и помощи.

     На этой скамье, на берегу по-осеннему неспокойного, но вечно прекрасного моря, рядом с женщиной, которая видела меня на вершине моего жизненного успеха и была свидетельницей краха всех моих надежд, мне, овеянному сейчас смесью аравийского зноя с финикийским ветром, уместно было бы спросить Создателя о смысле всего, что с нами, евреями, происходит. Как учит Бубер, с Ним надо говорить на "Ты". Что бы он ответил на мой вопрос: "Почему Ты так поступил с нами?" Слепящий солнечный блеск, тонущий в знойной дымке горизонт, молчание Тани...
     И мне кажется, что в ответ я мог бы услышать примерно следующее: Ты еврей, ты звено в очень длинной цепи решений и поступков, а Я - лишь Создатель обстоятельств. Я открывал пути, вы их выбирали. Мои евреи - народ Книги, наполненной правдивым изображением того пути непрестанных проб и неизбежных ошибок, по которому идут люди. Евреи - народ памяти об идее Иерусалима. Тысячи лет Я гонял их по Земле, заставляя всматриваться в нравы и обычаи других народов. Я приучил их сравнивать, перенимать, критически обдумывать. Они пришельцы и поселенцы всюду, даже на земле Обета. И всюду они носители еврейского духа, в существование которого ты не веришь, хотя и сидишь на этой скамье.
     Мой Мир динамичен, в нем все меняется в череде столкновений взаимодействующих и противодействующих сил. И для всех них - время и случай, как говорил любимый тобой - и Мной - царь Соломон. Четыре тысячи лет для Меня не время. Тысячелетний отбор наделил вас уменьем постигать новое. Вы у Меня отличники. Это вызывает реакцию отторжения. Вот и получилось, что некоторые евреи, а в равной мере и гои, - просто параноики.

     Но это пройдет. А ты… Ты воззвал ко Мне потому, что недоволен собой. Быть может, ты успеешь исправить хоть что-нибудь… А о непоправимом - помни! И тогда, быть может, прервется цепь дурных последствий твоих неверных поступков.

     Каждый слышит то, чем дышит, то есть то, чем душа полна… Ответ шире вопроса, но ясно одно: конец всегда близок, но он особенно приближается к нам в катастрофические или экстатические минуты нашей жизни. Это еще не смерть. Надо жить, а жизнь требует преодоления ужаса предчувствий.

     В мире объектов     

    Один из знакомых Ильи Рубина сказал, что для него истинной Родиной навсегда, куда бы ни занесла его судьба, останется русский язык. И для пребывания на этой Родине ему не нужны ни визы, ни паспорта, а всего лишь несколько книг, хотя бы один собеседник, да стопка бумаги и карандаш. В наши дни к этому перечню минимальных самоидентификационных потребностей надо бы добавить и компьютер, если уж не упоминать о необходимости заботы о бренном теле.
     Ах, эта вечно привлекательная и, иногда, лишь на краткий миг осуществимая башня из слоновой кости!

     Опыт эмиграции показывает, что все эти романтические позы очень быстро выявляют свою, мягко говоря, неприспособленность к реальной жизни именно из-за протестов со стороны бренного тела. Если на улице плюс сорок по Цельсию, то ценителю высокой духовности понадобится тот или иной способ защиты от зноя, несовместимого с интенсивной умственной деятельностью. Если же пошли дожди, температура упала градусов на тридцать пять и комната не отапливается, то с несомненностью выяснится, что высокая духовность вообще возможна лишь в очень узком интервале температуры, влажности и скорости ветра, каковой интервал мать-природа круглый год гарантирует не в Израиле, а лишь на Сейшельских островах (не защищенных, впрочем, от цунами).
     Легко презирать мир объектов, если кто-то заботится о том, чтобы этот мир вас не беспокоил. Но если ты сам из суверенного субъекта превратился в объект социального призрения, то твоему презрению к миру объектов приходится указывать его законное место - в кармане, где оно обретает форму плохо заметного остальному миру кукиша. А к реальностям объективного мира, одаряющего нас неприятными ощущениями, - относиться с уважением, а если хватает сил, то и с юмором.
     Таня поправляет мое поверхностное впечатление об отсутствии в Израиле "жилистых сорванцов", наполняющих резервуар общественной злобы. Их относительно мало, но они есть. Здешний шестой канал совсем недавно рассказал о бездействии полиции в очаге преступности возле старого автовокзала в Тель-Авиве, а также о беспощадном изгнании женщины с детьми из квартиры, ссуда на которую была взята в частном банке. Муж скрылся в неизвестном направлении. Мать, с двумя погодками рядом и грудным третьим ребенком на руках, живет на тротуаре у дверей дома, откуда ее выселили. Журналист с гневным сарказмом говорил о развитии в Израиле капиталистических отношений, которые, конечно, дают частному банку право на неограниченную жестокость, но это волчье право должно быть оспорено или откорректировано государством. Он вполне справедливо напомнил, что государство, уклоняющееся от решения социальных проблем, рискует столкнуться с извращенной формой их преодоления, когда и частным банкам мало не покажется.

     Но у государства не хватает денег на социальные программы: бюджет военный, да и чрезмерны коммунальные и иные расходы на самовольные поселения ортодоксальных евреев в секторе Газа и на других палестинских территориях. И эти поселенцы вовсе не проявляют безропотной горестной кротости матери троих детей. Обсуждение проблем религиозных поселений в Кнессете демонстрирует, что поддерживающие ортодоксов израильские парламентарии накопили достаточное количество злобы. Справится ли с этим Шарон, Бог весть. Хотя, если не он, то кто же? На непосредственное вмешательство Бога рассчитывать нельзя, но Его роль теперь играют США.
     Лишь в США евреям удалось перестать со стороны наблюдать непостижимую бессмыслицу человеческого существования. Там тоже, конечно, с роковой неизбежностью разгорелся антисемитизм, когда погромы в России вытолкнули за океан миллионы нищих, нелепых, суетливых обитателей местечек. Но в Америке не надо было креститься, чтобы получить доступ к какому-то полюбившемуся роду деятельности, будь то политика, бизнес, наука, искусство, мошенничество или бандитизм. Беженцы окунулись в этот суетный поток наравне с остальными американцами и избавились от основного признака еврейского мироощущения в Европе, где любой еврей, по словам Исайи Берлина, испытывает, хотя бы в самой малой степени, капельку социальной неуверенности. Мол, он должен вести себя немножко лучше, чем другие, а то им это не понравится

     Но огромная заслуга Израиля в том, что его полувековая история почти избавила всех евреев, где бы они ни жили, от этой неуверенности. Быть может, кое-где это почти перерастает даже в некоторую утрату чувства меры. Что ж, по длительности мирного строительства на фоне регулярно повторявшихся войн и непрерывной готовности к войне Израиль почти сравнялся с Советским Союзом, но справляется с этой тяжкой долей гораздо успешнее, чем бывшая "империя зла". Вполне очевидно, что основные житейские проблемы недавно прибывших сюда евреев решены - более или менее удовлетворительно, в зависимости от индивидуальных обстоятельств. Но социальные контрасты ведь неизбежны.
     Наташа принадлежит к интеллектуальному истеблишменту Израиля. Она живет в прекрасной квартире на восьмом этаже импозантного нового тринадцатиэтажного дома в Тель-Авиве. У родственников мужа по соседству еще более великолепный трехэтажный пентхауз. Все это - абсолютно заслуженно, все это заработано десятилетиями квалифицированного труда. Но это - определенный узкий круг израильского общества. Таня живет на другом полюсе этого общества - в сером бетонном детище Баухауза с легкомысленными оконными рамами, не способными зимой сохранить в комнатах тепло, излучаемое тепловентилятором. Легко обнаружить, насколько больше высоких идей об исключительности еврейского народа, о его необыкновенной одаренности во всех областях человеческой деятельности высказывает элита Тель-Авива (что уж говорить об Иерусалиме!), чем русская улица Маалота. Одинаковы у всех израильтян только недоверие и настороженность по отношению к арабам!

     Мир фанатизма и пределы либерализма

     Это недоверие - лишь зеркальное отражение арабской ненависти к евреям. Той самой ненависти, о неизбежности возникновении которой предупреждал Ахад Гаам. Братья евреев по этносу столь иррационально пренебрегают своими собственными интересами потому, что находятся под гипнозом радикального ислама. Либеральное мышление не позволяет считать учение о джихаде сущностным признаком ислама. В самом деле, большинство мусульман вовсе не одержимо идеей водружения зеленого знамени пророка над всем земшаром. Но история учит, что катастрофы в жизни народов происходят в результате исступленной активности целеустремленного меньшинства, одержимого какой-нибудь идеей. А указанная чуть выше идея существует и имеет древнее происхождение.
     В третьем веке н.э., задолго до выхода арабов на историческую сцену, отпрыск персидского княжеского рода Мани задумался над бедами тогдашнего населенного мира. Тридцать лет он путешествовал, изучая верования восточных народов и сравнивая их с верованиями евреев и христиан. Побывав в Индии и Китае, он через Восточный Туркестан вернулся в Персию и выступил со своим учением. В начале времен, говорил Мани, нематериальный Свет, олицетворяющий Благо, был отделен от Тьмы - грубой материи, воплощения Зла. При сотворении мира произошло смешение Света и Тьмы, искры Света в душах людей оказались под вечной угрозой Зла, исходящего от материи. Тогда Благой Отец установил космический механизм для поддержания на Земле равновесия (холодной войны?) между Добром и Злом. Победа Света требует избавления от материи…
     При изложении своей теории Мани столкнулся с предложением верховного мага: "Если ты веришь во все это, то попроси Благого Отца совершить какое-нибудь чудо. Например, выпей чашу расплавленного олова, а он пусть сохранит тебе жизнь!" Мани отказался и был казнен, но его учение приобрело множество сторонников. Оно распространилось от Китая до Африки и Испании.

     Через три с лишним века, при создании ислама, идея Мани о необходимости активной борьбы со Злом на Земле овладела душой Магомета. Это великое дело нельзя передоверить невидимым высшим силам! - решил Пророк. В его видениях Аллах поручил эту миссию бедуинской коннице. С той поры мусульмане делят мир на две зоны. Одна называется «дар эль ислам», что означает «царство ислама» и включает в себя все части нашей планеты, уже завоеванные мусульманами. Другая же называется «дар эль харб», что означает «царство войны» и включает в себя все части нашей планеты, которые мусульманам еще предстоит завоевать.
     Палестина была завоевана арабами в седьмом веке нашей эры. Через триста пятьдесят лет начались крестовые походы, за которые Иоанн Павел Второй не так давно перед арабами извинился. А в конце девятнадцатого века на заброшенные и заболоченные земли Палестины начали возвращаться ашкеназы. Более тысячи лет на этой заброшенной территории был Дар эль Ислам, в который теперь вторгались иноверные выходцы из Европы! Радикальный ислам не признает никаких исторических аргументов: единственная книга, известная его сторонникам - Коран, в котором, разумеется, нельзя найти и намека на то, что во времена Моисея, Давида и Соломона ни арабов, ни слова "Аллах" вообще не существовало. Для радикального араба Палестина - земля Аллаха, земля "Света", на которую покушается "Тьма" с Запада.
     В соответствии с этой системой взглядов Эрец Исраэль и стал "царством войны" радикального ислама против еврейского государства. Если бы эта идея овладела всем арабским миром, то судьба Израиля была бы незавидной. К счастью, в наше время крайние взгляды не находят поддержки у большинства арабов. Но это не делает деятельность экстремистов более безопасной и менее безумной.

     Либералы отказываются признавать наличие этой фанатического манихейства в исламе - одной из великих мировых религий, требующей безусловного уважения со стороны всех культурных людей. Но эта слепота неконструктивна. Либеральные уговоры не властны над темной стихией ненависти, воспитываемой и насаждаемой в лагерях, где обучают воинов джихада. Их учат тому, что мир тождествен исламу. Все то, что исламу пока не принадлежит, является объектом будущего захвата и покорения или разрушения. Для выживших «неверных» это будет приобщением к «дар эль ислам» - царству "мира", в который их милостиво возвращают: ведь весь мир принадлежит Аллаху, а они, бывшие "неверные", - его заблудшие дети. А все непокорные должны быть уничтожены.
     Надежда Герцля на этническое братство между евреями и арабами пока не оправдывается из-за этой ненависти, сознательно культивируемой злобным меньшинством в арабском мире. К сожалению, немногочисленные фанатики от иудаизма в Израиле фактически в какой-то степени поощряют ужасные дела своих арабских оппонентов. И это ставит их вне истинных ценностей иудаизма, вне его духа, породившего евреев и сохранившего их в мировой истории. В иудаизме нет идеи покорения мира военной силой, и надо быть совсем уж не в ладах с миром фактов, чтобы не видеть, сколь тщательно дозируется мера ответных действий светских властей Израиля на арабский террор.
     До тех пор, пока манихейские идеи сохраняются в исламе, единственной гарантией мира на Ближнем Востоке может быть только преобладающая справедливая сила.

     Дети Галута и Книги

     Евреи - результат уникального эксперимента, который наша элита поставила над своим народом. За четыре тысячи лет выведена популяция, в среднем более ориентированная на успешное обучение, чем большинство других, - особенно в областях, требующих самостоятельного мышления. Типичный еврей диаспоры приучен любить учебу, осваивать логические операции с относительно ясно определенными объектами и вносить в эти операции изменения, основанные на рациональной оценке результатов с помощью размышлений, основанных на живости ума. Это позволяет в избранной области деятельности добиваться неожиданных для работодателя новых результатов. Таковы наши способности. За последние двести лет мы особенно ярко проявили свои способности в тех странах рассеяния, где общественные потребности могли поглотить этот импульс. В Израиле, где об этом не может быть и речи (Ты думаешь, ты самый умный? Здесь все такие!), возможны разные варианты судьбы еврейских дарований: во-первых, резкий рост конкуренции между евреями за счет повышения требований к результатам обучения в любой отрасли знаний и умений; во-вторых, существенное снижение мотивации к приобретению высокой квалификации; в-третьих, - "утечка мозгов" в привычную для типичного еврея ситуацию Галута; в-четвертых, в отдаленной перспективе - утрата любви к учебе, любви, приобретенной за тысячи лет неустанного тренинга.
     Не то в Галуте. Если типичный отпрыск титульной нации считает учебу каторгой, и страна проживания допускает галутных евреев к образованию, то они образуют династии адвокатов, врачей, инженеров, бизнесменов, банкиров, лиц свободных профессий, а также владельцев мелких и средних предприятий, обозляя титульную нацию своей конкуренцией, в которой всегда присутствует еврейская дерзость (драйв), в Библии названная жестоковыйностью, а в Европе - аррогантностью. И евреи такой страны пополняют собой класс управляющих и специалистов в пропорции, совершенно не соразмерной со своей концентрацией среди коренного населения.

     Опыт показывает: когда евреев в стране меньше одного процента, то эта конкуренция с титульной нацией вызывает лишь умеренный антисемитизм, так как класс управляющих и специалистов не слишком ими переполняется. Их стремление концентрироваться там, где единоплеменникам повезло, как указывают уже римские источники, вызывает вспышки насилия. В средние века в Западной Европе их периодически изгоняли под давлением монашеских орденов или когерентного бюргерства. Пройдя путь от Испании и Рейна до Днестра и Польши, они были остановлены на границе Московии.
     Отсутствие когерентности (наличие постоянного государственного беспорядка) в Польше привело там к очень быстрому росту численности евреев. Несмотря на то, что при Богдане Хмельницком нас убивали десятками тысяч, Екатерине Великой досталось уже около одного миллиона евреев, а через век с небольшим евреев в России стало уже около шести миллионов. Это более четырех процентов от всего населения империи, а кое-где в черте оседлости их было в процентном отношении почти столько же, сколько в современном Израиле. Это было "еврейское государство", население которого не имело прав титульной нации… Об остальном можно прочесть у Солженицына - без анализа простых причин происходившего.

     Солженицын вслед за поэтом Державиным и русскими историками пишет, что размножение евреев привело к совершенному упадку русского мещанства: евреи стали ростовщиками, корчмарями, арендаторами, откупщиками разных сборов, решительно оттеснив православных с этих позиций, сущностно необходимых в том хозяйственном укладе. Никакого другого способа поправить дело, кроме обучения титульной нации грамоте и счету, в природе не существовало. Но именно это не удавалось. Или не приходило в голову? Искали мифические объяснения еврейских успехов? Нет, дело не в этом, а в том нежелании учиться, которое обнаружил в своем народе Петр Великий: Народ наш хитрый, умный. Русский мужик по уму трех жидов стоит. Да учиться, подлецы, не хотят!
     Всего за семьдесят лет до раздела Польши Петр вынужден был запретить дворянам жениться, не обучившись грамоте и счету. Всесильный фаворит Екатерины Григорий Потемкин поступил в конную гвардию после того, как по лености был отчислен из Московского Университета. Уже после раздела Польши мартинист Новиков понял необходимость создания системы просвещения народа и организовал Дружеское ученое общество, в котором получил образование Карамзин. После Французской революции Новиков был заточен в Шлиссельбургскую крепость, и до принудительного просвещения крестьян дело у российских императоров так и не дошло.

     На протяжении всего девятнадцатого века крестьянская и слободская масса оставалась сплошь неграмотной. В тех школах, куда с ничтожной вероятностью могло занести смерда, главным побуждением к освоению знаний была розга. Так что в российской черте оседлости произошло столкновение сплошной неграмотности православных с иудейской грамотностью, пусть умеренной, но на первых порах достаточной для успеха - в опровержение надежд Петра на ум мужика и его же хитрость. Ну а потом дело дошло до прихода российских евреев в медицину, адвокатуру, журналистику, точные науки, технику. Они встретились с образованными русскими людьми, которые в массе своей были противниками царского самодержавия. И евреи не отвернулись от прочих дел века, включая бомбы и пистолеты террористов, - во имя, как им казалось, внесения света знаний в угнетенные массы населения империи. Особого ума они в этой деятельности не проявили, хотя учились успешно…
     Ибо любовь к учебе и ум - совершенно различные характеристики. Знаменитый физик Ландау сопоставлял любовь к учебе с усидчивостью: зад у человека может быть тупым (это хорошо!) или острым (плохо!). Ум в такой двоичной системе тоже может быть либо тупым, что плохо, или острым, что замечательно. Далее возникают комбинации острого ума с тупым задом (возможный гений), острого ума с егозливостью (талант), тупого ума с усидчивостью (нормальный специалист) и, увы, встречаются тупоумные экземпляры, склонные к поспешным выводам. Эта классификация сама по себе лишена этнической окраски. Этносы различаются лишь степенью воздействия на усидчивость своих детей.

     Выдающиеся успехи евреев в науке и общечеловеческой культуре, обусловлены именно трехтысячелетней традицией уважения к учености, к опыту предшествующих поколений, зафиксированному в текстах, чтение и понимание которых - тяжкий труд, являющийся обязанностью каждого еврея. Еврей трудолюбив, еврей настойчив, он не боится думать, как бы трудно это ни было. Он ориентирован на поиски объяснений наблюдаемых событий. Он любит книгу, он любознателен. Он уважает умственный труд! Опыт последних 250 лет показал, что социальный характер евреев за века унижения не утратил упомянутых выше массовидных особенностей. Эти качества и принесли евреям нового времени, творившим на европейских языках, успехи, которые и в самом деле заставляют задуматься по поводу их причин.
     Все эти причины - социальные. Причины - в еврейской семье, в родителях и родственниках, в знакомых и приятелях, в годы формирования мозга своим совокупным воздействием создающих у ребенка психологическую установку на умственный труд как высшую ценность человеческого существования, ради которой следует напрягать все свои силы. Еврейский ребенок, лишенный такого влияния, вырастет милым оболтусом, ничем не отличающимся от своего русского, чукотского, турецкого или туарегского соседа, столь же интеллектуально демобилизованного. Не берусь судить, верна ли обратная теорема, т.е. не знаю ответа на вопрос, кем станет негритенок, выращенный традиционными евреями: получит ли он шанс стать физиком эйнштейновского масштаба или все-таки, всем на радость, вырастет отличным баскетболистом…
     Дело в том, что умственный труд чрезвычайно энергозатратен. Не исключено, что тысячелетия еврейского особого существования могли увеличить в популяции процент особей с усиленным кровоснабжением головного мозга (ценой некоторой хилости мускулатуры). Но это - гипотеза. Вполне вероятно, что этот процент среди евреев не выше, чем среди русских, а доминируют именно ценностные ориентации, стимулирующие волю.

     Всех еврейских детей на протяжении тысячелетий учили в религиозных школах строгой кодификации познанного и тренировали в умении виртуозно манипулировать суждениями по поводу выявленных противоречий. В условиях самоизоляции или вынужденной изоляции эти талмудисты и начетчики, оказывается, сами того не зная, готовили себя к успешной деятельности в качестве подмастерьев в цехах интеллектуалов Просвещения, потом - Индустриализации, а теперь вот и постиндустриального века. Есть любители искать в этом мистические причины, но мой еврейский рационализм мешает мне согласиться с их пафосом.
     Мистику надо было бы привлекать в случае быстрого и полного согласия всех племен и народов Земли с истиной Синайского откровения. Поскольку этого не произошло, то всё то, что происходило и будет происходить с евреями, находится в сфере действия естественных причин и их, зачастую грозных, последствий.

     Галилейская Джоконда

     Октябрьская жара и ограниченные возможности пожилого гостя помешали нам посетить другие памятные места Израиля. Их много, и есть люди, посвятившие изучению этих памятников истории всю свою жизнь. И результаты их работы позволяют многое узнать из публикаций.
     После 1986 года проведены обширные раскопки на месте древнего города Бет-Шеан - центра Десятиградия, недалеко от места крещения Иисуса. Теперь там национальный парк. Люди селились здесь еще во времена неолита, за семь тысячелетий до наших дней. За полторы тысячи лет до рождества Христова это был город, подчиненный Египту. Давид завоевал его в одно время с Иерусалимом. Бет-Шеан был разрушен во время ассирийского завоевания. Восстановлен в эллинистический период и завоеван Хасмонеями, но еврейское население было перебито греками и другими горожанами-язычниками в 66 году н.э. - в самом начале Иудейской войны.
     В первых веках нашей эры еврейское население в полной мере уже не восстановилось. В Византийской империи население Бет-Шеана достигало сорока тысяч человек - в основном христиан, построивших монастыри и многочисленные церкви. Город был обнесен стеной, которая, разумеется, не могла спасти его от катастрофического землетрясения 749 года. Потом на его месте веками стояло малое поселение Бейсан.
     Раскопки привели к возрождению города. Он развивается в современном стиле, но найденные свидетельства далекого прошлого бережно сохраняются и изучаются.
     Чуть севернее, на полпути между Хайфой и Кинеретом, расположен национальный парк Циппори. Впервые город с таким названием упомянут лишь в 103 году до н.э., при Александре Яннае. Потом Ирод Великий объявил Циппори столицей Галилеи. Раскопки выявили признаки неоднократных разрушений и последующих восстановлений города. Главное его богатство - великолепные мозаики в римском стиле, а также произведения византийского периода со следами влияния стиля низовьев Нила.

     Не знаю, был ли Ирод озабочен идейной стороной своей деятельности, воплощенной потом Филоном в намерение преодолеть пропасть между иудейским единобожием и греческим путем к Логосу - через почитание земной жизни во всем ее разнообразии. Но галилейская столица Ирода своей лепотой явно указывает, что в мире объектов этот властный царь стремился запечатлеть красоту и полноту жизни, не считаясь ни с какими запретами или, вернее, трактуя их по-своему. Талмуд же брезгливо отозвался об этих новациях, перефразировав первый псалом: Блажен муж, иже не иде ни в театр, ни в цирк…
     Мозаики синагог Циппори изображают человеческие лица как символы времен года. И лица эти прекрасны. Греческое строительное искусство превратило Циппори в красивый город, а его расположение на вершине горы очень способствовало тому впечатлению о нем, которое зафиксировано в Талмуде - город, подобный птице в гнезде. Там же сказано, что город велик и изобилен. После Иудейской войны большинство населения Циппори - римские граждане.

     Во втором веке нашей эры богатый римлянин построил себе там дом с великолепным мозаичным полом в обеденном зале - триклинии. Основной мотив - дионисийские игры, то есть, "по-нашему", вакханалия. На главном изображении Геракл намеревается поколотить Диониса, который явно превысил меру, вкушая вино. Изображено это отлично, но не эта картина принесла славу раскопкам иродовой столицы Галилеи.
     В одном из медальонов, окружающих запечатленную в мозаике пьяную мужицкую драку, изображено спокойное женское лицо. Сказать, что эта женщина красива, слишком мало. За полторы тысячи лет до Леонардо безвестный мастер сумел передать нечто большее, чем редкую красоту живой женщины. Над животной сутолокой падшего мира изображено истовое желание иметь право надеяться на то, что сила красоты может спасти мир от неистовства страстей, способных его погубить.
     Мона Лиза из Галилеи - так единодушно называют этот портрет.

     Раздумья на обратном пути

     Ясность науки не столько в головах ученых, сколько в природе предметов, о которых они говорят. Наоборот, живая, конкретная действительность всегда запутана, непроглядна и неповторима… Людей бросает в дрожь при мысли стать лицом к лицу с этой страшной действительностью, и они пытаются прикрыть ее завесой своей фантазии, и тогда все выглядит очень ясно и логично. Их "идеи" - пугала, отгоняющие действительность… Ясную голову имеет тот, кто может стряхнуть с себя эти фантазии, и взглянуть жизни в лицо, осознав, что все в ней очень сомнительно и почувствовав себя потерянным. А приняв это, он начинает себя находить, обретая твердую почву под ногами (Ортега и Гассет).
     Мне представляется, что приведенные выше слова - ключ к мужественным решениям Ариэля Шарона, свидетелем обсуждения которых мне довелось быть в Израиле. Он, генерал и смелый человек, понял, что государство не может держаться на повсеместном насилии, пусть - с абстрактной точки зрения - и справедливом. Страна должна завлечь большинство своего населения общей целью, призвать всех израильтян к совместной работе. Небывалые урожаи, озеленение пустыни, расцвет образования, успешное участие в международном разделении труда - все это уже есть в активе молодого государства.

     Фанатизм ортодоксов не может создать и объединить конструктивное большинство израильтян, поэтому неистовое меньшинство должно смириться с реальностью. Не могут же религиозные люди в здравом рассудке настаивать, чтобы армия Израиля руководствовалась словами ученого раввина, извлекшего из Писания нижеследующий вывод: Во время войны, пока не одержана победа, следует убивать любого иноплеменника из воюющего с нами народа, включая женщин и детей. Пусть даже они не представляют прямой опасности для убивающих, но могут оказать помощь врагу в дальнейшем ходе военных действий. Слов нет, звучит очень "рационально". Но это рациональность параноика. На таком пути у Израиля нет будущего. И вполне справедливо этот ученый за публикацию такого мнения был отдан под суд.
     Изберем ли мы вместо прогресса, счастья, знания, мудрости - одну лишь смерть только потому, что не сможем забыть наших ссор? - этот вопрос Рассела и Эйнштейна, к сожалению, актуален и в двадцать первом веке. В отличие от Америки, где слишком многие уверены в приближении реального, по Апокалипсису, конца света, в воюющем и теряющем своих детей Израиле я почувствовал всеобщее нежелание выбрать "одну лишь смерть". Но несогласие со своими параноиками для израильтян вовсе не означает отказа от самой жесткой борьбы с безумием арабского террора.

     Упорные попытки европейских либералов указать Израилю на необходимость переговоров с Арафатом, вызывали у всех израильтян в октябре 2004 года неистовое раздражение. И надо признаться, что я с их мнением был полностью согласен. А вот по поводу ликвидации религиозных поселений мнения разделились даже в узком кругу моих собеседниц. Очевидная для меня необходимость принятого Шароном решения оспаривалась ссылками на Писание.
     Интересно, что сказал бы по этому поводу Илья Рубин… Почти уверен, что он был бы согласен с Бультманом, который вполне справедливо указывал, что в наше время ссылаться на прямые Божьи директивы - прием мало действенный, во-первых, и чреватый принудительным медицинским наблюдением, во-вторых. Земные дела приходится решать, не прибегая к таким аргументам. Присоединять можно лишь такие территории, какие можно удержать, исходя из конкретного соотношения сил и средств и не выходя за пределы разумного риска. Судить об этом вправе политики, экономисты и генералы, но не религиозные ортодоксы.
     Рубин, вослед Бердяеву, признавался, что из девяти заповедей блаженства он может иметь отношение только к той, которая говорит об алчущих и жаждущих правды. Поэтому я надеюсь, что Илья согласился бы со мной. Правда, конечно, предмет зыбкий, но в мире объектов ее поиски гораздо предпочтительнее, чем опора на ветхозаветные тексты, в которых - местами - слишком много ненависти.

     И слишком часто люди из ненависти к идолам воздвигают другие идолы, еще более кровавые. Хотелось бы верить, что создание государства Израиль, после десятилетий ненависти и злобы, увенчается истинным торжеством Танаха - возникновением обширной ближневосточной территории, на которой народы живут в мире, исключив ненависть из своих верований и поклоняясь истине, добру и красоте.
     А ведь именно об этом мечтал Теодор Герцль - наивный романтик, не знавший евреев, но своей энергией сдвинувший горы.


   


    
         
___Реклама___