Birshtejn1
©"Заметки по еврейской истории"
Март 2005 года

 

Александр Бирштейн

 


Яхна и Локш. Рассказы

 


МЯЧ  
 

             Большинство ребят из нашего двора родились незадолго до войны или в оккупации. Так что, навидались многого. В частности, они видели смерть. Наверное, тогда им было здорово страшно, но по прошествию лет, страхи ушли, а остались просто воспоминания, которыми можно было пугать нас, мелкоту. Что они и делали, причем, довольно успешно. В принципе, все рассказы были довольно похожи, независимо от того, кто их «исполнял». Проклятые фашисты, герои подпольщики, перестрелки, в результате которых кого-то обязательно убивали… Фашистов всегда, но иногда и подпольщиков. И вот тогда на лице рассказчика появлялись вполне искренние слезы. Мы тоже рыдали…

            Так получилось, что ребят-переростков в нашем дворе было больше, чем в других. С одной стороны, это было хорошо, но с другой… Хорошо было потому, что никого, даже самого наглого шкета из нашего двора, посторонним трогать было нельзя! Расправа следовала скорая и неотвратимая. Причем, в своем дворе, этому самому шкету старшие могли накостылять так, что мало не покажется.  А поскольку старших было много, то и риск огрести по шее увеличивался многократно. Что, естественно, было плохо. Причем, не помню, чтоб били по национальному признаку. Не было этого. Но могли, зато, побить просто так. Ну, не понравилось что-то… Родителей в это никогда и никто не вмешивал. Не полагалось. Это был один из неписаных законов. Другой закон запрещал отбирать деньги или игрушки. Еду, пожалуйста. А вот мяч – никогда! Мяч могли только просить, причем, тебя гарантировано брали в игру. А это – предел мечты. Короче, когда я, закончив первый класс при похвальной грамоте, пришел к родителям за законным поощрением, то единственным и наглым требованием стал футбольный мяч. Мне его и купили. И настали волшебные времена! Во-первых, меня никто не колотил! Во-вторых, все ждали моего прихода из школы, помогали сделать уроки… В общем, без меня игра не начиналась.

            Человек устроен так, что, когда ему хорошо, он думает: - так будет всегда. И теряет чувство меры. Аналогичная история произошла и со мной. Говоря современным языком, я стал наглеть. Ребята скрипели зубами, терпя мои выходки. Мне бы тогда задуматься, но… Какая предусмотрительность может быть у семилетнего пацана, повелевающего ребятами лет пятнадцати. Они терпели все ради футбола, который тогда любили все. Собственно, это было единственное развлечение, единственная страсть. Сражались, в основном, на мостовой. Об асфальте тогда и не помышляли, гоняли по булыжникам, вдребезги разбивая обувь и носы, если приходилось споткнуться. К счастью, машин тогда было немного, так что, мы всегда успели убраться с дороги, когда, лязгая и гудя, мимо проезжал очередной ГАЗ.

            В тот злополучный день я был особенно нагл. Диктовал: кто в какой команде и кем будет играть, оспаривал самые верные голы, забитые в наши ворота… В общем, в другой ситуации, я был бы бит неоднократно и очень больно. Но мне все сходило с рук. Что вызывало еще большую наглость. Не знаю, какой бес в меня вселился! Но наказан я был капитально. Надо еще сказать, что в нашем доме, на улице была винарка, где пропадала большая часть мужского населения квартала и окрестностей. Пили там отнюдь не морс и пили много.

            Где-то ближе к концу игры, мы быстренько убрались с проезжей части, уступая «поле боя» колонне машин. Стояли, ждали, когда они проедут, а мяч сиротливо лежал поодаль. Я и ахнуть не успел, когда к мячу подскочил какой-то пьяный дядька, аккурат в этот момент выброшенный из винарки,  и попытался изо всех сил пнуть его ногой. Ничего у него не вышло. От неловкого движения дядька рухнул на пятую точку и тут же надолго успокоился, а мяч, едва задетый носком ботинка, легонько покатился на мостовую. Мы оцепенели. А мяч катился себе, катился и… Б-у-ух! Именно этот звук издал мой мяч, попав под колесо грузовика. Машины проехали. Я подошел и взял в руки то, что осталось от мяча. Сразу было видно, что реставрации он не подлежит. Размазывая слезы, я с надеждой смотрел на ребят, ожидая, что и они разделят мое горе. Но на их лицах я увидел непередаваемое облегчение. Потом они двинулись ко мне. И я понял, что будет дальше. 

 

ЧЕРДАК

 

            Когда думаю о детстве, когда возвращаюсь туда мысленно, чтобы  потеплеть хоть ненадолго душой – вспоминаю родителей, бабушку, друзей… и непременно – чердак. Да-да, чердак, огромный и пыльный, место наших детских игр и изысканий. Какие игры были больше всего в ходу в то давнее время? Ну конечно, игры в войну. Помнится, что однажды чердак стал местом плена для меня и еще нескольких человек. Нас связали и оставили «в плену» на долгие часы. Родители безуспешно звали своих чад обедать, потом спать… Не знаю, кто первый догадался провести поиски на чердаке, но уже поздно вечером «пленные» были освобождены. А чердак… закрыт на замок. И только я – я один! – знал, что шуруп, держащий петлю замка, вынимается из своего гнезда. Знанием своим ни с кем не делился, тем самым, имея возможность в одиночестве странствовать по чердаку.

            Однажды, несправедливо, как мне тогда казалось, наказанный родителями, я сбежал на чердак, пристроился возле слухового оконца  и ревел, ревел, ревел. Все детские горести и беды, превратившись в слезы, уходили из меня, стекали по щекам и пропадали. Не знаю, сколько это продолжалось. Да и какая разница? Только вдруг я понял, что давно уже не плачу, а просто смотрю в окошко на голубей, шагающих по крыше, на солнечный луч, пробившийся на чердак, на пылинки, пляшущие в этом луче. Вся горечь и обида ушли, и я, наоборот, вдруг почувствовал себя необыкновенно счастливым. И боясь упустить хоть мгновение этого невиданного счастья, все сидел и сидел неподвижно.

                Сколько лет прошло с тех пор? О, множество! Я уже не умею плакать, да и чердак в том доме, где живу, – совсем чужой и ненужный. Но когда становится совсем туго, когда беды – уже настоящие, взрослые – гнут к земле, так хочется вернуться на тот, прежний, чердак моего детства. Пристроиться в уголке, сжаться в комок и плакать, плакать, плакать до тех пор, пока не наступит счастье. 
 

ЯХНА И ЛОКШ


             Во дворе появились новые соседи. Въехали они только вчера, а сегодня, рука об руку вышли из своей квартиры и отправились куда-то по делам. На мою бабушку и ее приятельниц, сидящих у ворот, внимания не обратили. Так у нас принято не было. По неписаному дворовому закону, с соседями следовало здороваться. Но, повторяю, они этого не сделали. И это была ошибка.

- Яхна*! – сказала тетя Фаня, глядя на маленькую, вертлявую, с красивым, но злым лицом, новую соседку.

- Яхна! – Согласилась Марья Ивановна.

А моя бабушка просто кивнула головой.

Все было ясно.

- Локш**! – сказала Марья Ивановна, глядя на длинного, все время изгибающегося в разные стороны, нового соседа.

- Локш! – согласилась бабушка.

На сей раз, головой согласно кивнула тетя Фаня.

Итак, Яхна и Локш зажили в нашем дворе. Нельзя сказать, чтоб от них имелся какой-то особый вред, но и нельзя сказать, что была какая-то польза. Разве что, периодические скандалы, развлекавшие двор. Но таких «событий» и так хватало. Да и скандалы были, как говорят, «ничего себе особенного». 

Но имена обязывали. Потому что, имя, даже данное старухами у ворот, обязывает. И все ждали.

Домашних туалетов в квартирах тогда не было. Первым в нашем дворе, помнится, построил туалет в квартире мой папа. Это событие не прошло незамеченным, и какое-то время нашу семью соседи именовали так: - Те, которые со своей уборной!

Впрочем, постепенно стали «обстраиваться» и остальные квартиросъемщики. Кроме этой, непонятной всем, семейки. Более того, когда к Яхне пришли соседи с предложением сделать общий стояк для канализации, она выгнала их с криком: - Мне в этом сарае жить надоело! И соседи придурочные! Я тут жить долго не буду! И не пущу сюда грязных работяг. Чтоб они сгорели вместе с вами! И не лезьте больше со своими  предложениями!

- Яхна! – торжествующе сказала на это тетя Фаня.

- Яхна! – согласился уже весь двор.

А пока Локш каждое утро спускался со своего второго этажа, держа впереди себя два фаянсовых ночных горшка. Ценности семьи таким вот образом доставлялись в дворовую уборную. Делал он  это покорно и регулярно.

- Локш, - завидя его, говорила бабушка.

- Локш! – соглашались с нею во дворе.

Частенько, после того, как Локш уходил на работу, к Яхне на собственной «Победе» приезжал кавалер. Был он невысок, гладок и усат. Глаза, нет, скорей, глазки, его непрестанно бегали.

- Швицер***! – сказала, впервые увидев его, тетя Фаня.

- Швицер, - согласилась моя бабушка.

Марья Ивановна тоже не возражала.

Швицер засиживался у Яхны довольно долго и исчезал примерно за пол часа до прихода Локша с работы.

Иногда, Локш приходил домой раньше, но, завидев «Победу» у ворот, разворачивался и, втянув голову в плечи, уходил.

- Локш, ой Локш! – кивали головами старухи у ворот.

Однажды, незадолго до прихода Локша с работы, Яхна и Швицер вышли во двор вместе. Оба они тащили чемоданы. Потом погрузили их в машину и уехали.

А весь двор стал ждать прихода Локша с работы. 

Он пришел, зашел в квартиру. Потом выскочил. Добежал до ворот. Вернулся обратно…

И так несколько раз.

- Ну, все! Теперь он точно повесится! – сказал бестактный старик Гойченко. Потом подумал и добавил: - На нашу голову!

Но ничего не произошло. Все также Локш по утрам выносил из квартиры горшок. Правда, теперь уже один. Все так же уходил на работу и возвращался.

А через какое-то время он исчез. И все тут же о нем позабыли.

 

* крикливая, ехидная, въедливая женщина. (идиш)

** - макаронина – тут- слабак (идиш)

*** - юркий, пронырливый тип (идиш)


   
   


    
         
___Реклама___