Nagi1
©"Заметки по еврейской истории"
Февраль 2005

 

Эрвин Наги


Илья Эренбург вблизи

 

 


     В конце сороковых годов среди московских евреев негромко ходила такая шутка:
     – Отгадайте загадку: назовите трёх великих советских евреев, на букву «Ш»! Вы их знаете?
     – Все три на букву «Ш»?.. Нет... Не знаю. И кто же это?
     – Великий ШРАЙБЕР – Илья Эренбург, великий ШРАЙЕР – Юрий Левитан, великий ШВАЙГЕР1 – Лазарь Каганович!
     Горький этот юмор отражал попытки государственной власти частым звучанием авторитетных еврейских имён прикрыть явные проявления своего антисемитизма.
     Судьбе моей было угодно, чтобы с одним из этих трёх великих «Ш» мне довелось несколько раз встречаться. Речь не идёт о тесном личном контакте, нет, – просто в течение ряда лет я имел редкие возможности наблюдать Илью Григорьевича Эренбурга, так сказать, «на расстоянии вытянутой руки», почувствовать его как личность и даже узнать от него некоторые детали судьбы моих родных.
     Цепочка событий, которая привела к главной фигуре этого сюжета, началась в августе 1949 года. Я сдавал приёмные экзамены в Московский Энергетический – тогда ещё имени В.М.Молотова – институт. Вместе со мной в группе оказался юноша, одетый несколько необычно: широкий пиджак серо-зелёного твида, солдатские галифе и сапоги. Невиданный темно-синий берет с окантовкой из тонкой кожи дополнял его наряд. Говорил он с сильным иностранным акцентом и заметными нарушениями грамматики. Выглядел иностранцем, но сапоги, пусть даже хромовые... В целом, держался он свободно и вполне уверенно.

     Первым и решающим экзаменом было сочинение. Когда я занял место за одним из столов, увидел прямо перед собой спину в том самом пиджаке из серо-зелёного твида. В школьные годы сочинения были моим слабым местом, главным образом, из-за синтаксиса. Больше тройки я никогда не получал (так она – единственная по русскому языку – и украсила мой Аттестат зрелости). За содержание получал иногда одобрение, но только на словах. Поскольку получивших неудовлетворительную оценку по сочинению отчисляли, всё моё внимание было уделено расстановке запятых. И когда сидевший передо мной юноша в пиджаке из твида обернулся и попросил проверить его сочинение, так как русский язык для него не родной. Я отказался, сказав, что сам совсем не силён в грамматике и вряд ли смогу принести пользу. К счастью, энергичный сосед справа взялся проверить его работу и внёс довольно много исправлений.
     – Очень много ошибок! – Сожалел мой сосед. – Почти столько же, сколько слов. Я просто не смог исправить все. Боюсь, он схватит двойку!
     Письменный экзамен по математике мы сдавали до оглашения отметок по сочинению. Василий Грановский – так звали этого приметного юношу – решил все примеры легко и быстро.

     Вася появился на первом устном экзамене и вполне прилично его сдал. На вопрос энергичного парня – Володи Мискина, проверявшего сочинение, – какую оценку ему поставили, Вася ответил:
     – А никакую! Я объяснил в Приёмной комиссии, что русский язык мне не родной, и так как по письменной математике я получил «пять», мне разрешили сдавать остальные экзамены.
     В общем, в Приёмной комиссии решили, что Грановского зачислят в институт, если остальные экзамены будут сданы на пять.
     Экзамен по иностранному языку прошёл комично: Василий сдавал французский. Взяв билет, он без подготовки сел к экзаменаторам и бегло заговорил. По-французски. Преподавательница, всплеснув руками, попросила:
     – Пожалуйста, помедленнее!
     В несколько минут экзамен был сдан, конечно, на пять.
     Другие экзамены он также сдал на пятёрки.

     Спустя некоторое время, на курсе стало известно, что Вася Грановский – так его звали – родился в Париже. Его родители, имевшие отношение к художественному творчеству, выехали в Париж ещё до первой Мировой войны. Там, в кругу деятелей искусства из России, они общались с Эренбургом. Случилось так, что в годы Второй Мировой войны мать Василия с детьми (у Василия была сестра-близнец Софья) оказались в Москве, и их отношения с Эренбургом оставались дружественными (серо-зелёный пиджак из твида был с плеча Эренбурга).

 



     Вместе с учёбой началась активная общественная жизнь, и мы решили организовать встречу с кем-либо из известных писателей или журналистов. Обсуждали – кто бы согласился к нам приехать. Кто-то вспомнил о знакомстве Васи с Ильёй Эренбургом.
     На очередной перемене обратились к Грановскому с просьбой пригласить Илью Эренбурга к нам в институт.
     – Как ты думаешь, это – реально?
     – Думаю, да, Илья Григорьевич не откажет, но день, наверное, назначит сам.
     Возможность этой встречи вызывала особый энтузиазм у студентов-фронтовиков. Они рассказывали, что статьи Эренбурга зачитывали в окопах перед атакой, и это действовало сильнее «наркомовских» ста грамм. А на фронте и в партизанских отрядах был неписаный закон: газеты со статьями Эренбурга не раскуривать. Говорили также, что фашисты разбрасывали листовки с обещанием «на Красной площади первыми повесить «этих евреев – Эренбурга и Левитана».
     Вспомнили, как при открытии судебного процесса в Нюрнберге среди нацистских лидеров на скамье подсудимых произошло тревожное движение – они увидели и узнали в корреспондентской ложе Эренбурга.

     Словом, мы ожидали встречу с личностью легендарной.
     – Ну, давай, приглашай Эренбурга, – сказали наши фронтовики, – под него мы клуб на любой день получим! Может и вправду повезёт!
     Через несколько дней Вася сказал, что Илья Григорьевич согласен приехать к нам в МЭИ и назначил день в начале декабря.
     В правлении Клуба нам не поверили.
     – Что вы, парни, Эренбург – и к нам! Что ему, делать нечего? Бросьте! Да и день этот занят, – подготовлено показательное выступление лучших штангистов московских вузов.
     – Но он действительно согласился к нам приехать и выступить! А штангистам лучше выступать в спортзале, что они на клубной сцене показать смогут!
     Мы – первокурсники – никак не могли убедить членов правления, что Эренбург обещал приехать в МЭИ. Наконец, вмешался председатель правления Лёва Островский:
     – Ну, ребята, хватит трепаться! Подтвердит Эренбург, что приедет – освободим зал! – и добавил, – Вот телефон правления. Всё!
     Мы передали наш разговор Васе. Он записал телефон правления и заметил:

     – Сам-то он вряд ли позвонит, но секретарше скажет. Через пару дней в правлении клуба нам сказали, что да, Эренбург действительно приедет. Нам же Лёва и поручил написать и развесить объявления.
     В назначенный день к началу вечера зал был полон. В массе студентов были и преподаватели.
     К клубу подъехала легковая машина иностранной марки. Мы во главе с председателем правления клуба Лёвой Островским встречали дорогого гостя на ступеньках у входных дверей. Приехал с ним и Вася Грановский. Эренбург вошёл в вестибюль. Чуть сутулый, в непривычно широком мягком светлом пальто. Тёмный берет надвинут почти на густые седые брови, из-под которых по нашим лицам проскользнул внимательный взгляд усталых глаз. Чуть выпяченная нижняя губа меж глубоких боковых складок придавала его лицу несколько пренебрежительное выражение. Ответ на наше приветствие был, однако, вполне доброжелательным. В артистической комнате он разделся, поправил буйную с сильной проседью шевелюру и пошёл на сцену. Мы обратили внимание на его пиджак, он, как и Васин, был из твида, только серый.

     Председатель правления объявил вечер встречи с лауреатом Сталинской премии писателем и публицистом Ильёй Григорьевичем Эренбургом открытым. Зал взорвался аплодисментами. Эренбург неспешно подошёл к микрофону и, секунду помедлив, поднял руку. Стало тихо.
     – Мы живём в напряжённое время. Война закончилась победой над фашизмом, но в мире не стало спокойнее.
     Говорил Эренбург негромко и размеренно, отчётливо произнося каждое слово. Рассказал о своих поездках в страны Европы, о встречах с общественными деятелями разных направлений, в том числе и с коммунистами, о посещении заводов и ферм, о беседах с людьми труда. Точными деталями создавал образы испанских крестьян, сравнивая их руки с узловатыми корнями старых маслин, вводил нас в припортовую таверну Марселя к французским докерам, отметив, как теплели их глаза при встрече с представителем Страны Советов, упоминал растерянные взгляды итальянских безработных...
     Слушали Илью Григорьевича в полной тишине. Глядя на этого внешне не особенно эффектного человека, думали о его былых корреспонденциях с фронта в «Красной звезде», о нынешних публицистических статьях в центральных газетах.
     А Эренбург продолжал говорить об отношении трудящихся и передовой интеллигенции западных стан к Советскому Союзу, приводил слова Пабло Пикассо и Антонио Грамши, Луи Арагона и Долорес Ибаррури, говорил о них как о хорошо знакомых ему, близких людях. В незвонких словах убедительно дал понять, что наша страна – надежда на доброе будущее для зарубежных рабочих и крестьян.
     Заканчивая своё выступление, Илья Григорьевич вспомнил своё детство и поделился воспоминанием о поездке на пароходе по Чёрному морю.
     – В открытом море мне стало страшно, и я спросил у мамы, что с нами произойдёт, если поднимется буря? Мама протянула руку вверх и произнесла: «Видишь там, высоко, человека в белой фуражке? Это – капитан. Он не допустит беды, он знает, что надо делать, чтобы никто не погиб. Пока он с нами, можешь ничего не бояться!»

     Этот эпизод из детства Илья Григорьевич использовал, чтобы провести аналогию с ведущей ролью товарища Сталина, определяющей ход жизни в Союзе и во всём современном мире, и тем завершил своё выступление.
     Со сцены Илья Григорьевич прошёл в артистическую комнату, где Лёва Островский выразил ему глубокую благодарность за проведённый вечер. Эренбург ответил, что и ему было очень приятно выступить перед внимательной аудиторией. И тогда Лёва решился: – Илья Григорьевич, у нас есть студенты, публикующие стихи, очерки и статьи в институтской многотиражке «Энергетик», но, к сожалению, они разобщены, литературного кружка или студии у нас нет. Не согласились бы Вы руководить у нас в МЭИ литературным объединением?
     – Конечно, мне интересно было бы вести у вас литературную студию, но я уже занят этим в Сельскохозяйственной Академии имени Тимирязева, а вести две студии я просто не могу.
     – Жаль! Но, может быть, Вы порекомендуете нам кого-нибудь из московских писателей?

     Эренбург как-то подобрался, затвердел, бросил короткий взгляд на Островского, и жёстко произнёс:
     – В Москве три тысячи членов Союза писателей, а, сколько из них писателей? Как я могу кого-нибудь порекомендовать?
     Беседа явно сошла с рельсов, Илья Григорьевич встал, надел пальто и направился к выходу. У машины попрощались. Грановский уехал с Эренбургом.
     На следующий день Вася говорил, что Илья Григорьевич в целом остался доволен приёмом и считал вечер удачным. Через несколько дней в газета «Известия» опубликовала статью Ильи Эренбурга, «Человек у руля», посвящённую приближающемуся семидесятилетию товарища Сталина. Содержание её практически повторяло рассказанное им на вечере в клубе МЭИ. Что послужило основой для чего – рассказ для статьи или наоборот, мы так и не узнали. Да и так ли это важно? Важным событием была встреча с одним из самых значительных литераторов и публицистов того времени.     

* * *

    Прошли годы. Ушёл из жизни «вождь всех народов», был ниспровергнут его культ. Илья Эренбург был первым литератором, отозвавшимся на изменения, происходящие в стране. Названием его повести «Оттепель» по сей день характеризуют хрущёвскую эпоху. В январе 1961 года в Центральном Доме Литераторов на улице Герцена торжественно отмечали семидесятилетие Эренбурга. Большой зал был переполнен. На сцене – президиум. Вёл собрание известный писатель Борис Полевой (Кампов). Справа перед столом президиума, боком к залу, на невысоком деревянном кресле устроился юбиляр. Откинувшись на спинку и заложив ногу на ногу, он без видимого энтузиазма, иногда бросая взгляды на публику, слушал обращённые к нему приветственные речи. Периодически на сцене появлялся поэт и главный редактор журнала «Техника молодёжи» Василий Захарченко. Он зачитывал приветственные телеграммы, приходившие из других городов и стран. Высокий, спортивного телосложения, он выходил из-за кулис и, угодливо склонив кудрявую шевелюру, оглашал текст. Каждый раз Эренбург окидывал его весьма нелюбезным взглядом, но Захарченко этого вовсе не замечал или умело делал вид, что не замечал. Между тем Полевой предоставил слово Константину Паустовскому. Лицо Эренбурга подобрело, он встал навстречу Паустовскому. Под дружные аплодисменты они пожали друг другу руки. Паустовский вышел на середину сцены и заговорил. В то время ходили слухи, что у него тяжёлое заболевание гортани. На зал опустилась мёртвая тишина. Тихий голос Паустовского был слышен в самых дальних рядах. Воспроизвести его выступление дословно сегодня я, конечно, не могу. Константин Георгиевич говорил о военных корреспонденциях Эренбурга, о том, что Илья Григорьевич является одним из немногих, если не единственным, деятелем советской культуры, достойно представляющим её за рубежом, говорил о его поэзии...

 



     Главным же в его речи было глубокое уважение к юбиляру. В конце выступления Паустовский произнёс слова, которые я запомнил буквально:
     – Вы должны знать, Илья Григорьевич, что являетесь совестью нашей литературы!
     Под аплодисменты Константин Паустовский ушёл со сцены.
     Эренбург опустился в своё кресло.
     Ещё несколько поздравлений, приветственных телеграмм, и слово предоставлено юбиляру.

     Эренбург встал. Произнёс несколько слов благодарности и заговорил о роли советской культуры в борьбе за мир, о необходимости стремиться к взаимопониманию между народами и государствами, о расширении связей между народами мира, об укреплении контактов между деятелями искусств. Говорил образно, заметив, что в природе много разных деревьев – есть пальмы и есть берёзы, но никакое дерево не может считать себя выше других. Говоря о национальной нетерпимости, своеобразно коснулся и антисемитизма:
     – В моих жилах течёт русская кровь, – сказал Илья Григорьевич, – но, когда она потечёт из жил, это будет еврейская кровь! По окончании официальной части, близкие к Эренбургу люди потянулись к сцене с букетами цветов, чтобы поздравить юбиляра лично. А на улице люди живо обсуждали празднование юбилея. Я оказался невольным свидетелем любопытной беседы. Известный поэт-песенник О.Л., не бывший в зале, спрашивал у знакомого:
     – Ну, что там было?
     – Много добрых выступлений, много приветствий из-за рубежа. Очень хорошо говорил Паустовский!
     – А сам выступал?
     – Конечно! Очень неплохо выступил.
     – Меня не ругал?
     – Да нет, никого он не ругал!
     – Ну, ладно, – успокоился поэт-песенник, – пока!
     Вот и такое довелось услышать в этот юбилейный вечер.     

* * *

    В 1961 году журнал «Новый мир» начал публиковать мемуары Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь». Нет нужды подробно говорить об этой книге. В ней – эпоха, её атмосфера, дух времени резких перемен, ужесточения человеческих и общественных взаимоотношений. Изменения, на которые раньше требовались столетия, в ХХ веке, происходили за годы. В книге – жизнь русской эмиграции первой волны в Берлине и Париже, годы первых пятилеток в Советском Союзе, Отечественная война и послевоенная борьба за мир.
     Особую ценность воспоминаний Эренбурга представляют описания встреч и взаимоотношений с видными политическими фигурами, учёными и деятелями искусств.
     В эпизодах из жизни интернационального мира художников, литераторов, музыкантов и деятелей театра в Париже двадцатых годов Илья Григорьевич несколько раз упоминал венгерского художника Ласло Моголи-Нодя. Меня это взволновало, – речь шла о родном брате моего отца.
     Мой отец – Акош Нодь – родился в Австро-Венгрии. В 1916 году он был пленён в Брусиловском прорыве и направлен в лагеря для военнопленных на Украине, затем – в Восточной Сибири. В годы революции без колебаний принял сторону большевиков, а со временем стал советским гражданином. Работал журналистом. Связь с родными в Венгрии по окончании войны оборвалась и восстановилась только в тридцатые годы, когда он работал корреспондентом ТАСС в Токио. В это время Ласло прислал нам свою книгу «От материала к архитектуре», изданную в Германии. По возвращении в Союз переписка отца с Ласло оборвалась, и на этот раз – окончательно. О судьбе его мне ничего не было известно.
     Рассказ Эренбурга о совместном отдыхе с Моголи-Надем в Бретани оставил впечатление об их достаточно близких взаимоотношениях, и я написал ему письмо с просьбой сообщить, что ему известно о судьбе моего дяди Ласло Моголи-Наги. Ответ пришёл примерно через месяц. Вот его текст:

     Москва, 1 декабря 1961 года
     Дорогой товарищ Наги,
     О судьбе Моголи-Наги я знаю следующее:
     В 1937 году он уехал в Америку и умер там
     В Чикаго в возрасте 51 года. Я сожалею,
     Что мне приходится сообщать Вам именно
     это.
     Всего Вам и Вашим родным доброго.
     Подпись.

     Много лет спустя мне удалось найти в США дочь Ласло Моголи-Нодя, Хаттулу и передать ей копию письма Эренбурга. Это имя ей было хорошо известно, и Хаттула была рада получить ещё один документ, связанный с судьбой её отца.
     Журнал «Новый мир» продолжал публикацию воспоминаний Ильи Эренбурга. Реакции на это произведение были весьма противоречивы Интеллигенция воспринимала их с интересом, поскольку автор – непосредственный участник и свидетель общественной жизни, как в самой предреволюционной России, так и в среде российских политических эмигрантов в Европе – описывал события и действующих лиц, не придерживаясь официальной версии. Так же непривычно Эренбург подавал и эпизоды из времён становления советской власти в Союзе и рассказывал о жизни российских эмигрантов в Европе двадцатых годов. Официальных отзывов об этой книге практически не было, её просто замалчивали. Но и не публиковать мемуары Ильи Эренбурга – Лауреата Ленинской премии Мира, общественного деятеля, широко известного за рубежами СССР, – было нельзя.
     Партийные идеологи категорически пресекали попытки общественности организовать читательские конференции, посвящённые мемуарам Ильи Эренбурга, с приглашением автора. Обычно ссылались на субъективное изложение фактов и событий, якобы искажающее нашу историю.
     Тем не менее «оттепель» несколько ослабила идеологическое давление партийного руководства. В 1965 году, когда «Новый мир» завершил публикацию допущенного цензурой объёма воспоминаний, в библиотеке на Беговой улице состоялась встреча с Эренбургом. Посвящена она была книге «Люди, годы, жизнь».

     В читальном зале собралось около сотни человек. Илья Григорьевич выглядел усталым. Очень коротко поделился материалами, которыми пользовался при написании книги, намекнул, что не всё написанное увидело свет.
     – Я не считаю книгу законченной, – сказал он, – Надеюсь, в ближайшее время продолжить эту работу. А теперь лучше перейдём к вопросам.
     Не могу сказать, что было задано много интересных вопросов. Большинство пришедших на эту встречу хотело увидеть знаменитого, несколько необычного, по установившимся понятиям, писателя и общественного деятеля.
     Из ответов на вопросы мне крепко запомнились два. Один из первых вопросов касался крупного партийного деятеля, с которым Эренбург учился в гимназии в Киеве и позже сохранял дружеские отношения.
     – Вы почему-то не назвали его имени, а мне трудно было понять, кто этот порядочный, судя по вашему описанию, человек! Кто это был? – поинтересовался некий читатель.
     – Ну, не могу же я в открытой печати называть имя Николая Ивановича Бухарина! – с горечью ответил Илья Григорьевич, – Со временем, я, надеюсь, это будет возможно.

     Такой ответ показал, что в обществе действительно произошли заметные изменения. Мы тогда не знали, что Эренбург передал в печать далеко не всё написанное им, и что среди безымянных персонажей, упомянутых в книге, есть такие видные люди, как Лев Давидович Троцкий.
     Весьма ответственная дама спросила:
     – Уважаемый Илья Григорьевич, скажите, пожалуйста, что вы считаете важнейшей задачей для нашей Родины сегодня? Что нужно сделать для лучшего будущего?
     Поднимать уровень культуры населения! – мгновенно ответил Эренбург, – Это требует громадных средств. Такой многонациональной стране – особенно. А на что тратит деньги правительство? Ведь культура нашего народа гораздо важнее, чем вся эта галиматья с Луной! Это было смелое заявление, несколько охладившее нашу гордость по поводу доставки вымпела на Луну и облёта её с целью съёмки оборотной стороны. В зале возникла некоторая неловкость, и встреча быстро покатилась к концу.
     Так я в последний раз видел Илью Эренбурга.
     На память об этом вечере у меня осталось несколько снимков, сделанных взятым с собой фотоаппаратом.     

* * *

     Илья Григорьевич Эренбург ушёл из жизни 31 августа 1967 года. Прощание с ним происходило в Центральном Доме Литераторов на улице Герцена. В том самом, где отмечали его семидесятилетие. Был пасмурный сентябрьский день. Мы присоединились к пришедшим проститься недалеко от Никитских ворот. Очередь медленно двигалась, люди, скупо обмениваясь короткими репликами. Рядом с нами оказался мой однокашник по МЭИ, фронтовик Сева Воронков. Он обратил внимание на коренастого седого человека с удивительно живыми тёмными глазами.
     – Очень знакомое лицо, никак не могу вспомнить, где я его видел! – сокрушался Сева.
     Недалеко от нас из легковой машины вышел статный человек и энергичной походкой пошёл вдоль очереди ко входу в Дом Литераторов.
     – Смотрите, смотрите – Утёсов! Утёсов идёт проститься! – Пронеслось по очереди.
     Действительно, это был Леонид Утёсов. Проходя мимо нас, он резко остановился около человека с живыми глазами. Они обнялись, поцеловались, Утёсов задал ему несколько вопросов, похлопал его по плечу и, простившись, пошёл дальше.

     – Видишь, он меня узнал! – обратился к своей спутнице собеседник Утёсова, – Вот, не думал! – и, вздохнув, продолжил, – Где пришлось встретиться!
     И в этот момент Сева воскликнул: – Вспомнил! Это очень известный до войны артист оперетты Любов! Сейчас его, конечно, мало кто помнит... Да, можно себе представить, сколько и каких людей собрали эти похороны.
     Между тем, мы вошли в зал Дома Литераторов. Остановиться у гроба возможности не было. Кто-то успевал положить цветы.
     Официальные представители организаций и предприятий устанавливали венки, тихо сменялся почётный караул. Знакомый профиль был виден среди цветов. Не отрывая взгляда от застывшего лица покойного, мы вышли из зала. На улице остановились неподалёку, чтобы проводить в последний путь Илью Эренбурга.
     Вынесли закрытый гроб и установили в подъехавший катафалк. Рядом остановился небольшой автобус для участников погребения. В его дверце стоял в открытую плакавший Борис Слуцкий и жестами приглашал кого-то занять место.

 



     Илья Григорьевич Эренбург похоронен в Москве на почётном Новодевичьем Кладбище. На вертикальной поверхности надгробия из серого гранита — его графический портрет, отлитый из бронзы по рисунку Пабло Пикассо, сделанному в Париже.     

* * *

    Илья Эренбург – фигура противоречивая. Реакции на его имя самые разные. Юдофобы ненавидят его как еврея, некоторые евреи считают его продавшимся коммунистам. Советские коммунисты обвиняли его в низкопоклонстве перед «гнилым Западом». Не буду здесь приводить и анализировать многочисленные и разнообразные высказывания о нём.
     Поделюсь исключительно своим личным мнением.
     Я всегда с интересом читал его книги и статьи и всегда находил в них новое и важное для себя. В сороковые годы Эренбург регулярно читал по радио отрывки из романа «Буря». Язык и содержание произведений Эренбурга существенно отличались от публикаций того времени.
     Мне довелось видеть Эренбурга в течение ряда лет на фоне изменений общественного климата в Советском Союзе. Моё впечатление от непосредственного восприятия его личности всегда совпадало с образом, сформированным чтением его трудов.
     Я уважаю Эренбурга за выход из РСДРП и последующий полный отказ от участия в действиях какой-либо политической партии. Эренбург всегда выступал от себя лично и всегда стремился прокламировать общечеловеческие морально-этические ценности без ссылки на господствующую идеологию. Подчёркиваю: стремился, так как условия жизни и творчества в Союзе вынуждали подчас кривить душой. И не его одного.

     Его возвращение из эмиграции – реальное осознание своей принадлежности к российской культуре. Не берусь судить, насколько оправдан этот шаг, но всю последующую жизнь он, по мере возможностей, создавал положительное отношение творческой элиты Запада к СССР. Да, для этого ему приходилось приспосабливаться, сопровождать свои мысли официально-неукоснительными идеологическими довесками. Но кто из творческих людей этого не делал в советские годы, особенно в годы сталинского правления?
     В предвоенные годы выезд за рубежи нашей Родины был крайне осложнён. Эренбург, однако, выезжал в Европу. Известен случай, когда в период гражданской войны в Испании (1936 – 1939г.г.) он подал документы в НКВД на поездку в Испанию и получил отказ. Эренбург написал письмо Сталину, и через несколько дней получил уведомление о том, что документы оформлены, и он может ехать. Это свидетельствует о том, что Сталин Эренбургу доверял.
     О публицистике Эренбурга военных лет говорить не приходится. Не думаю, что кто-либо осудит его статьи той поры. Эренбург не был сторонником образования государства Израиль. Возможно, потому, что не ощущал себя евреем. Это ясно выражено в трансформированном применительно к себе высказывании Юлиана Тувима о крови текущей в жилах и текущей из жил. Можно предположить, ещё и потому, что понимал, как это отзовётся на евреях, живущих в СССР. И, если так, – оказался прав: антисемитская кампания, развязанная Сталиным в годы становления Израиля тому свидетельство.

     Считаю своим долгом отметить, что лично я – безусловный сторонник существования государства Израиль, но это не снижает моего уважения к Эренбургу.
     Эренбург был человеком мужественным. В разгар антисемитской кампании он отказался подписать организованное свыше письмо именитых евреев Сталину с инициативой массового переселения евреев на Восток. В ответ на это предложение Эренбург написал письмо Сталину с предупреждением о неминуемо отрицательной реакции мирового сообщества на подобный шаг. Письмо это было найдено в спальне Сталина после его смерти. И кто знает, не явилось ли это письмо одной из причин инсульта, поразившего тирана.
     В так называемые «годы застоя» Эренбург говорил и писал свободнее, но всё же был неудобен властям. Книга «Люди, годы, жизнь» без прикрас описывает этапы развития культурной и политической жизни в годы становления СССР. Публиковали её с купюрами. Эти мемуары издали полностью только после развала Союза.
     В 2001 году издательство «Кристалл» в (Санкт-Петербург) опубликовало сборник ранних произведений Ильи Эренбурга «Необычайные похождения». Коснусь только романа «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников...», написанного в течение июня – июля 1921 года и опубликованного, наконец, без купюр. Удивительны предсказания Ильи Эренбурга, вложенные в уста различных героев повествования. Ниже некоторые примеры.

     Хулио Хуренито изобрёл мощное оружие, как теперь принято называть, – массового уничтожения. В период Первой Мировой войны он был готов его использовать против Германии. Однако, мистер Куль – американец, в ведении которого находилось это оружие, «признался, что немцев можно добить французскими штыками, а фокусы Хуренито лучше оставить впрок для японцев.» (указанное выше издание, стр. 140) По окончании Второй Мировой войны Эренбург посетил Японию, и там во время многочисленных интервью его спрашивали, как и почему он за четверть века предугадал использование атомной бомбы американцами именно против Японии.
     Там же на странице 108 есть такой текст:

     В недалёком будущем состоятся
     Торжественные сеансы
     УНИЧТОЖЕНИЯ ЕВРЕЙСКОГО ПЛЕМЕНИ
     В БУДАПЕШТЕ, КИЕВЕ, ЯФФЕ, АЛЖИРЕ
     и во многих иных местах.

     В программу войдут, кроме излюбленных уважаемой публикой
     Традиционных погромов, реставрированные в духе эпохи:
     Сожжение евреев, закапывание их живьём в землю, опрыскивание
     полей еврейской кровью, а также новые приёмы «эвакуации»,
     «очистки от подозрительных элементов и пр. пр.

     Вполне точное (опять же заблаговременное) описание грядущего Холокоста. Холокоста, как такового.
     В 1990 году издательство «Советский Писатель» (Москва) опубликовало исправленные и дополненные (а по существу – без купюр) воспоминания в трёх томах «Люди, годы, жизнь». В предисловии Бенедикт Сарнов приводит воспоминание Валентина Каверина (Том 1, стр. 7): «Первого июня 1941 года мы вместе поехали навестить Ю.Н.Тынянова в Детское Село, и на вопрос Юрия Николаевича: «как вы думаете, когда начнётся война?» – Эренбург ответил: «Через три недели».
     Далее Сарнов пишет: «То, что война началась ровно через три недели – это, быть может, чистая случайность. И рассказ этот я привожу не затем, чтобы уподобить Эренбурга Нострадамусу, а лишь с единственной целью: показать, что пакт с Гитлером, усыпивший бдительность многих политиков и военных, на него такого усыпляющего воздействия не оказал. Так называемое «вероломное нападение» его врасплох не застало».
     Приведено только три примера. В произведениях Ильи Эренбурга подобных провидений гораздо больше, особенно – в ранних: «Трест Д. Е.», «Рвач», «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца и других.
     И это – свидетельство способности Ильи Эренбурга к глубокому проникновению в важнейшие аспекты жизни современного ему европейского сообщества и осознании факторов, формирующих и направляющих эти аспекты.

     Можно как угодно относиться к Илье Эренбургу, но исключить его из культурной и политической жизни Европы и Советского Союза ХХ века – невозможно.
     И когда я читаю или слышу недобрые слова о нём, я пытаюсь представить, как бы этот самый «критик» вёл себя на его месте.

     Примечание


     1.На идиш «шрайбер» – писатель, «шрайер» – крикун, «швайгер» –молчальник. назад к тексту>>>

    От наших рекламодателей: прикольные картинки

   


   


    
         
___Реклама___