Torchinsky1
©"Заметки по еврейской истории"
Декабрь  2005 года

 

Ян Торчинский (Чикаго)


Мои бабушки

(семейная хроника)



     Светлой памяти моих родителей


     У меня было две бабушки, как у всех людей. А прабабушек - четыре. Значит, прапрабабушек - восемь. Так что геометрическая прогрессия налицо. Если скромно считать, что в течение ста лет меняются всего два поколения, то выходит, что тысячу лет назад по свету бродило более миллиона моих бабушек, а во время Иудейской войны их количество выходило за пределы самой смелой фантазии: если я не ошибаюсь, два в сороковой степени. И, видимо, столько же дедушек! Мне непонятно, как это получается, откуда взялись и куда девались эти полчища моих предков (о дедушках и бабушках других людей я уже не говорю!), но всесильная математика говорит в пользу таких результатов. Но если кто-то захочет проверить и найти ошибку в моих расчетах, то, пожалуйста. Между прочим, в одной из книг известного популяризатора науки Якова Перельмана подробно объяснялась причина "бабушкиного" парадокса. Я много раз читал эту книгу и в школе, и в институте, но ничего не понял: было где-то в логике Перельмана неуловимое слабое место, будто в стальную цепь затесалось звено из серпантина. И незаметно для глаза, и прочности никакой…

     Но Бог с ними, сонмами моих предков. Все равно я более-менее знаю только родителей моих отца и матери, да и то, в основном, понаслышке. О них-то, о моих бабушках, я и хотел бы рассказать. Когда мне было три или четыре года, я говорил: "Одна моя бабушка ходит на базар, а вторая ездит на курорт". Беспощадная детская наблюдательность четко определила их семейно-социальный статус. И в самом деле, трудно было найти двух более непохожих людей.
     Бабушка по материнской линии Эстер вышла замуж за ремесленника, шапочных дел мастера. Поэтому семья жила в Киеве: на евреев-ремесленников черта оседлости не распространялась. Видимо, дед умел шить неплохо: во всяком случае, после приезда в Киев царской семьи, именно деду передали заказ губернаторши пошить ее сыну шапку-бескозырку, "как у цесаревича Алексея".
     Но, к сожалению, дед был хроническим лентяем. По-моему, это не частое явление в еврейских семьях. Хотя на примере моей семьи я убедился, что и такое случается.
     В 1905-07 годах дед связался с какими-то революционерами, ходил на митинги, распространял листовки, и делал это не в силу своих убеждений, за неимением таковых, но чтобы иметь повод уклониться от нелюбимой работы. Может быть, это и есть подлинная пружина всех революций: люди не хотят заниматься тем, что им положено. Например, Ленин не хотел заниматься юриспруденцией, Сталин - молиться Богу, а мой дед - шить шапки.

     В результате его выгнали из мастерской с "волчьим билетом", и в течение нескольких лет дед не принес домой ни копейки. Чтобы прокормить семью, бабушка пошла в услужении к своей старшей сестре, которая удачно вышла замуж за богатого еврея и нарожала кучу детей. Колотясь с утра до ночи в земных заботах, бабушка не очень занимала воспитанием собственных детей: дочки красивые, значит, замуж выйдут, а сын сам найдет дорогу в жизни. Так и получилось. Только дорога ее сына, моего дяди, закончилась трагически: он погиб в первые дни войны, отступая от Черновцов со своей воинской частью. А бабушка прожила долгую жизнь, помогая дочерям вести хозяйство и воспитывать их детей. Типичная жизнь тысяч еврейских женщин, полная тревог, забот, страхов, сбывшихся и несбывшихся надежд, жестоких испытаний, человеческой благодарности и неблагодарности, - а в конце и вспомнить нечего. До слез обидно и несправедливо, а что делать…

     Зато бабушка с отцовской стороны Бейла уже при жизни сделалась легендой семьи, да так и осталась ею навсегда.
     Родители отца жили за чертой оседлости, в провинциальном Житомире. Глава семьи, мой дед Ейна (чье имя, стати сказать, но в "польском" варианте, я ношу в его память) работал в копеечной лавке приказчиком. Однако охотнее всего он сидел в синагоге, занимаясь бесконечным толкованием непонятных мест в Талмуде с такими же, как он, знатоками Священного писания. Так что единственное, в чем совпали судьбы моих бабушек, - спутники их жизни не были добытчиками. Да еще в том, что обе они уходили из жизни долго и мучительно.
     Бабушка Бейла родила шестерых сыновей и двух дочек. Чтобы эта орава да еще муж-талмудист не померли с голоду, она сделалась, так сказать, Тевье-молочником в юбке: держала коров и кур, продавала молоко, сметану, творог, яйца… И еще она умела разумно распределять обязанности среди своего воинства, чтобы от всех была польза и никто не чувствовал себя и другого обиженным, обделенным или, наоборот, чувствующим какие-то привилегии. Дух справедливости и ответственности царил в этой семье, и его генератором была моя бабушка. И только дед выпадал из ее команды, но с этим приходилось мириться. А дети фанатично любили и уважали мать. Эти чувства они сохранили на всю жизнь, несмотря на бабкину властность и категоричность, которые иногда доходили до самодурства. Например, когда мой будущий отец решил жениться (а ему было под тридцать), она дала согласие, но при условии, что он будет содержать свою младшую сестру до ее замужества. И пришлось подчиниться, потому что ослушание означало бы стать изгоем в семье.

     Я думаю, что ни одна профессиональная сваха, ни одно бюро знакомств не работали столь эффективно и настойчиво, как мой отец, когда он подыскивал жениха свой засидевшейся в невестах сестре. Он вообще был скуповатым, а в данном случае его бесила мысль: с какой стати ему приходится содержать молодую, здоровую, красивую девицу, имеющую к тому же высшее образование! Но слово матери там было законом, и я не берусь судить, чего в этом больше: хорошего или плохого. Эта и ряд других подобных историй вошли в фольклор нашей семьи, и передавалась, вернее, должна была передаваться от отцов к детям.
     Давным-давно мы распевали: "Все, что было не со мной, помню". А я помню далеко не все, наоборот, очень мало. Когда нужно было слушать да на ус мотать, отмахивался: сейчас занят, потом успею или еще позже… Казалось, родители - вечные, будет время с ними поговорить. Вот и просчитался. За тридевять земель отсюда, на киевском кладбище, вечным сном спят мои родители. От их бесчисленных родных и двоюродных братьев и сестер никого не осталось. Так у кого спрашивать, кто сможет ответить? Поэтому не взыщите: рассказ мой будет коротким и несвязным. Ну, уж чем богаты…

     Так вот, хотя мой дед и тезка Ейно детьми интересовался мало, у него были свои соображения относительно их будущего. Мальчики росли неглупыми и хорошо учились в хедере. И во время их бар-мицва он часто слышал от старых евреев и самого раввина: "Умный сын - гордость отца!" Вот и пусть первый тоже станет раввином или кантором, второй - меламедом, третий - резником и так далее. Уважаемые, надежные, хорошо обеспеченные профессии. И вдруг, как снег на голову, бабушка сказала:
     - Дети должны получить образование.
     Ну, что ж, образование так образование. Почему бы и нет? Не так уж плохо, если в семье будет свой доктор или, скажем, адвокат. Это, конечно, не то, что раввин или резник, но разве ей втолкуешь…
     - Кто же? Старший, Иосиф? - спросил дед.
     - Нет. Все.
     Дед посмотрел на жену с подозрением: уж не сошла ли она с ума? С тем же успехом бабушка могла объявить, что ее сыновья будут миллионщиками, а дочери выйдут замуж за генералов или князей. Концы с концами еле сводим, а она такое придумала!
     Однако у бабушки был четкий план. Она помнила, что знаменитый промышленник и богач Бродский был ее далеким родственником. Такую степень родства Шолом-Алейхем характеризовал, "как нашей лошадке двоюродный кнут", но, очевидно, тогда у евреев и это годилось. И бабушка поехала в Киев с двумя старшими сыновьями. Уж не знаю, как, но она добилась встречи с миллионером. Тому понравились смышленые мальчики, одинаково бойко говорившие по-еврейски, по-русски и по-украински. Он охотно жертвовал деньги на синагоги, еврейские культурные центры и больницы. А здесь как-никак родня, хотя и далекая.

     - Ну, посмотрим. Остальные такие же?
     - Еще лучше, - гордо ответила бабушка.
     Она совсем не походила на обыкновенных просителей, униженно клянчивших подачек, и это решило дело. Бродский распорядился оплатить обучение моих старших дядек, и они стали гимназистами. Вроде бы ничего особенного. Но как могла эта немолодая полуграмотная еврейка, дочь местечковых бедняков, постичь необходимость дать своим многочисленным детям высшее образование! И правдами и неправдами реализовать свой замысел. А в результате - четверо стали врачами, четверо выучились на инженеров! И что интересно, дети бабушки Бейлы окончили институты как до, так и после революции, когда отменили черты оседлости и процентную норму для евреев, но тут же придумали им замену: социальное происхождение, а оно у моего отца и, естественно, у его братьев и сестер было непролетарским, то есть не безупречным.
     И уже потом, когда все они твердо стали на ноги, бабушка Бейла начала колесить между Киевом и Москвой, где жили ее дети, проживая по несколько месяцев то в одной, то в другой семье, как в доме отдыха, окруженная вниманием и заботой. И попробовал бы кто-нибудь из невесток или зятьев кинуть на Бейлу хоть один косой взгляд! А с августа по ноябрь она обязательно проводила время на престижных курортах Кисловодска или Ессентуков. И ее всегда сопровождал мой холостой дядя Борис. Это был как бы ее реванш за прежние многотрудные годы. Тот самый реванш, который так и не судился второй моей бабушке Эстер. Она до конца "ходила на базар", что я, если вы помните, отметил в раннем детстве. Хотя, мог бы, конечно, придержать язык, а родители - подсказать, что это не моего ума дело. Но они приняли мои слова за безобидный детский юмор и умилились.
     Однако я забежал на много лет вперед.

     Жизнь в Житомире шла своим чередом, и способные старшие мальчишки охотно учились в гимназии, поощряемые своей едва умеющей читать и писать матерью. Несмотря на помощь Бродского, кстати, не очень-то щедрую, расходы в семье резко возросли. Поэтому бабушка вертелась, как белка в колесе. Мои дядья понимали это и изо всех сил старались учиться как можно лучше. В гимназии их хвалили, и это было предметом материнской гордости - ничуть не меньшим, чем похвала в синагоге при бар-мицве. Однако обращалась она с ними по-прежнему круто, чтобы не сказать больше.
     Как-то Бейла сидела полуподвале-полупогребе своего дома и разливала молоко по кринкам. Каждая кринка закрывалась листом лопуха, который придавливался тяжелым камнем. Чего-чего, а гранитных булыжников в Житомире было предостаточно. Сюда же пришел ее любимый сын Моисей и о чем-то заспорил с матерью. Исчерпав все аргументы, мальчик дерзко крикнул:
     - Ах, так? Тогда я завтра в гимназии получу двойку! (По другой версии даже тройку!).
     В следующее мгновение булыжник, пущенный рукой моей бабушки, просвистел рядом с его головой и вдребезги разбил стоящее за ним старое зеркало со стеклом в два пальца толщины. Посмотрев на смертельно побледневшего сына, она сказала с презрением, которое сделало бы честь любому шерифу из голливудского вестерна:

     - Пошел вон. И благодари Бога, что я промахнулась.
     Вы скажете: "Мать-изверг, деспот, тиран, еврейская Васса Железнова". Я не стану спорить. Но послушайте другую историю.
     … Моего отца назвали при рождении Мордка-Туне. При получении советских документов Мордка трансформировался в Марка (стало быть, я - Ян Маркович), но все члены семьи и вообще люди, не связанные с ним официальными отношениями, предпочитали второе имя, вернее, его русский аналог - Толя. Но это, повторяю, уже в советское время.
     Так вот, в юности мой отец увлекся классической, или, как тогда говорили, французской борьбой. Как он ни скрывал это от семьи, в конце концов, тайное стало явным. Доносчиков всегда хватало повсюду, и деду донесли, что Мордку видели в явно некошерном месте. Ейна и его старшие сыновья возмутились и пришли в ужас: о таком разврате в еврейских семьях еще не слышали!
     - Мешигинер! Гицель! Шейгец! Чтоб ноги твоей там больше не было! - наперебой орали они.

     И, видя, что добрые слова на строптивого и неразумного не действуют, загородили ему дорогу к двери по всем правилам неизвестного им футбола: впереди, как два стоппера, стояли братья Иосиф и Моисей, а за ними в качестве "чистильщика", маячил дед. Мой будущий папа двумя несложными приемами расшвырял своих неискушенных в борьбе братьев, но на отца руку подымать не годилось, и он в отчаянии посмотрел на мать. Бейла спокойно наблюдала за разгорающимся скандалом, не проронив ни единого слова. Чутким материнским глазом она давно заметила, что Мордка за последнее время чуть ли не вдвое раздался в плечах, а главное, перестал страдать от постоянных простуд. И бабушка решительно поднялась со своего любимого стула:
     - Тихо! Я пойду с ним.
     - Куда, куда ты пойдешь?
     - Туда, куда он.
     Дед пригорюнился. По многолетнему опыту он знал, что спорить с женой бесполезно и небезопасно - себе дороже… А бабушка надела парик, повязала голову косынкой, надела праздничное янтарное ожерелье и спросила:
     - Мордка, ты готов? Так чего же мы ждем?

     Через какое-то время странная пара подошла к небольшому дому с яркой вывеской.
     - Что здесь написано? - поинтересовалась бабушка.
     - "Французская борьба. Атлетический Лурих-клуб".
     Это ей неожиданно понравилось. Она слышала, что французы - приличные люди, а этот Лурих, судя по фамилии, может быть, даже еврей.
     Мой папа завел ее в светлую комнату, где сидел мужчина средних лет, одетый в тонкий шерстяной свитер.
     - Господи Розенко, это моя мама, - сказал папа безнадежным голосом.
     Тот вежливо поднялся:
     - Здравствуйте, мадам. Очень рад познакомиться. Чем могу служить?
     Такое обращение пришлось ей по вкусу: она любила "кувет"* и знала в нем толк.
     - Нужно поговорить. Мой сын Мордка…
     Розенко был хозяином атлетического клуба и тренером, не знаю, как это тогда называлось. Бог весть, каким он был специалистом, но в людях он разбирался хорошо. И сразу сообразил, что сейчас решается судьба его ученика.
     - Пардон, мадам. Тысяча извинений, - перебил он бабушку. - Присядьте, пожалуйста. Мы поговорим с глазу на глаз. А ты, Марик, иди разогрейся. Будешь работать в первой паре показательных выступлений.
     Имя "Марик" бабушку возмутило: что это за гойские штучки; ее сын был и будет Мордка-Туне, и никаких Мариков. И пусть он носит свое имя сто двадцать лет! Но ее собеседник произнес "Марик" спокойно и без всякой насмешки. Поэтому она решила не спорить, а послушать, что будет дальше. А было вот что.
     Отправив моего отца в тренировочный зал, Розенко широко улыбнулся бабушке.

     - Итак, мадам, я весь внимание.
     - Мой сын Мордка, - начала она, вызывающе подчеркивая имя, - ходит к вам, чтобы заниматься … этой … дракой?
     - Борьбой, мадам.
     - Ах, все равно. Это же опасно. Он же слабенький.
     Его могут искалечить или, упаси Боже, убить…
     - Ну, что вы, мадам! Юноши занимаются спортом. Они становятся сильными и ловкими и к тому ж учатся постоять за себя. А в наше время … ну, вы понимаете сами. А борются они по строгим правилам, на специальном мягком ковре и под моим наблюдением. Между прочим, я закончил два университета: московский и краковский. Мои ученики платят по три рубля в месяц, но с вашего сына я денег не беру: способный парнишка, перспективный, может, из него чемпион получится…
     Что значит "чемпион", бабушка не знала. Но этот человек вызывал доверие: наверное, "чемпион" - это неплохо. А в людях Бейла разбиралась не хуже Розенко! Но она продолжала колебаться.
     - А на соревнованиях, - продолжал искушать ее собеседник, - обязательно присутствует доктор Шапиро. Вы, наверное, знаете его…

     Еще бы не знать! Доктор Герц Шапиро лечил всех евреев Житомира, если, конечно, были деньги, чтобы ему заплатить. А поскольку денег обычно не было, бабушка сама лечила своих вечно хворающих детей припарками, банками, горячим молоком с медом или ловко смазывала им катаральные горлышки керосином при помощи квача: тряпки, накрученной на вязальную спицу. Но если к ним ходит Шапиро, это хорошо. Он человек образованный. И этот Розенко, кажется, тоже: упоминание о московском и краковском университетах звучало внушительно. И все же…
     - Знаете что, мадам… Я бы предложил вам пройти в зал. Посмотрите своими глазами и убедитесь. Пошли, а?
     - Пошли, - решительно сказала бабушка.
     И они пошли - вы понимаете, кто пошел и куда?!
     Кому из наших современников под силу оценить подвиг этой пожилой еврейки в парике, осмелившейся шагнуть в неизвестность, в бездну, может быть, в гнездо разврата и безбожья? Я думаю, даже Орфей, спускаясь в ад за своей Эвредикой, не испытывал такого ужаса, как моя бедовая бабка.
     Они вошли в зал, где находились совершенно незнакомые люди, причем, одни мужчины. Посреди зала лежал толстый ковер, на котором копошилось десятка полтора парней. У бабушки зарябило в глазах, но Розенко усадил ее в удобное кресло и вдруг пронзительно свистнул. "Тоже гицель хороший", - вздрогнув, решила бабушка.
     После свистка ковер очистился, и в его центре остался только тренер.
     - В первой паре, - загремел он, - борются Мельничук и Этингер! Вес пера! Борцы - на ковер!

     Сразу же на ковер выскочили два парня, в одном из которых бабушка с трудом узнала своего Мордку. Вторым был какой-то коренастый тип, густо поросший рыжей шерстью. И явно не еврей. Оба были одеты в совершенно непостижимый наряд: короткие штанишки с нагрудниками на детских шлейках.
     - Абезоим**, - прошептала бабушка.
     Но вскоре ей стало не до их одежды, потому что этот гой схватил сына за руку и, кажется, попытался сломать ее. Но Мордка ловко вывернулся, и они с рыжим вцепились друг в друга. Бабушка с облегчением зажмурилась, а когда открыла глаза, то увидела, что сын стоит в странной позе, упираясь лбом и ступнями в ковер, а рыжий парень наседает на мордкино выгнувшееся дугой тело. "Ему же сейчас сломают шею!" - охватил ее ужас. Она хотела кинуться туда, на ковер, спасать Мордку, но почувствовала, что ноги не подчиняются ей. В это время тренер свистнул, борцы поднялись, снова сошлись в центре ковра и опять заходили по кругу.
     Конечно, бабушка ничего не понимала в действиях и перемещениях. Ей ничего не говорили дикарские выкрики Розенко, который не только судил, но и комментировал схватку:
     - Тур де бра! Бра руле! Суплес!..

     Но одно она понимала прекрасно: ее Мордка совсем не боялся этого гоя! Слыханное ли дело, чтобы еврейский мальчик не боялся здоровенного рыжего гоя! И не только не боялся, но и пытался одолеть его! И еще бесконечно удивляло бабушку, что сидящие в зале люди, явно не евреи, переживали за ее сына. Не все, конечно, но многие. Она же своими ушами слышала, как они кричали:
     - Марик, давай! Ма-рик! Ма-рик! Ма-рик!
     Хорошо пусть будет "Марик", если они сочувствуют ему и желают добра. В ее душе страх смешивался с гордостью и еще чем-то неведомым, непостижимым и волнующим. Всем материнским сердцем она желала Мордке успеха - в чем? страшно подумать! - в этой, как ее, французской борьбе! Кто бы мог представить такое? И Бейла не знала, что волею судьбы она сделалась первой в Житомире, а может, и в Российской империи еврейкой-болельщицей. Правда, за собственного сына, но все равно. И она могла по праву претендовать на место в книге рекордов Гиннесса, если бы такая существовала в то далекое время.
     Вдруг Мордка резким движением оторвал рыжего от ковра, чуть присев, с невероятной скоростью крутанул его вокруг себя и шмякнул на спину. А сам навалился сверху.
     - А-а-ах! - взорвался зал.
     - Туше! - крикнул Розенко и свистнул.
     Соперники поднялись и, отряхиваясь, встали в центре ковра. А Розенко громким и каким-то торжественным голосом объявил:
     - На восьмой минуте … приемом "мельница" … чистую победу "туше" … одержал… - и после паузы - … Марк Этингер!!
     И высоко поднял руку победителя. Раздались аплодисменты. А бабушка неожиданно испытала прилив такого счастья, какого не знала ни разу в жизни. И очень удивилась: неужели только семь минут прошло… А ей-то казалось, целая вечность.

     Розенко подошел к бабушке.
     - Как вам понравилось, мадам? По-моему…
     Она остановила его решительным жестом.
     - Спасибо. Я все видела. Пусть он будет этим … как вы сказали? Чем…?
     - Чемпионом.
     - Да. И еще вот что. Мордка будет платить вам, как все ученики. Мы не нищие.
     - Но, может быть, для вас это обременительно?
     Люди должны идти навстречу ближнему, не правда ли? Хватит и двух…
     - Я сказала: три! И ни копейки меньше!
     - Два - и ни копейки больше! Я тоже сказал.
     Несколько секунд они жестко смотрели в глаза друг другу, а потом одновременно кивнули и улыбнулись.
     - До свидания, господин Розенко. Теперь я спокойна за своего сына.
     - До свидания, мадам Этингер. Было приятно познакомиться с вами. Теперь я знаю, в кого уродился мой ученик.

     …Она возвращалась домой, мучительно думая, как залатать неожиданную брешь в бюджете. Шутка ли сказать: два рубля в месяц! Хорошо, что еще не три, спасибо господину Розенко…
     Вскоре ее догнал запыхавшийся сын и молча пошел рядом. Он ни о чем не спрашивал, боясь услышать что-нибудь, вроде: "Мне это не нравится!" Тогда все. Тогда конец. Но внезапно бабушка заговорила сама:
     - Ты не устал, зинеле***? Может быть, возьмем извозчика?
     Когда они вернулись домой, их встретило напряженное молчание мужчин, сидящих за столом. Бабушка сурово взглянула на них и сказала:
     - Он будет ходить туда. Он будет этим … чем…, ну, неважно. А вы, - обратилась она к старшим сыновьям, - тоже могли бы попробовать. Стыдно было смотреть, когда Мордка показал вам, что такое эта французская драка, перед тем, как мы пошли с ним в "Лурих-клуб", - твердо выговорила она такое трудное слово.

     Вот и вся история. Вернее, все, что я о ней знаю. Мой отец не стал чемпионом. Правда, он выиграл несколько второсортных соревнований, но не в это суть. Главное, занятия спортом, разрешенные моей прогрессивной, дальновидной, деспотической бабкой, закалили его морально и физически, и это не раз спасало ему жизнь в годы советского лихолетья. И еще - он унаследовал от матери хладнокровное упорство в достижении цели, что сделало его впоследствии крупным руководителем. И этот хорошо знакомый, так сказать, фамильный танковый напор я узнаю в своем сыне Анатолии. Когда я вижу его упрямо наклоненную голову и прищуренный взгляд, мне приходит мысль: вот они - его прабабка Бейла и дед Мордко-Туне! То есть моя бабушка и мой отец.
     … А как насчет меня самого? Должен с грустью признаться, что здесь генетическая линия несколько вильнула, проскочив мимо. Наверное, сказались рецессивные гены моих непутевых дедушек. Хотя, с другой стороны, не очень-то я верю в эту зловредную науку, или, как нас учили, буржуазную лженауку генетику. Отец мой борцом не родился, а стал. Наперекор всему. Значит, и для меня не все еще потеряно. Главное - труд и время. Можно попробовать. Чего-чего, а свободного времени у меня сейчас хоть отбавляй. А возраст - подумаешь, каких-то…, а впрочем, кому какая разница!

     *) Кувет (евр.) - почет, уважение.
     **) Абезоиим (евр.) - позор.
     ***) Зинеле (евр.) - сыночек


   


    
         
___Реклама___