Sheinin1
©"Заметки по еврейской истории"
Декабрь  2005 года

 

Борис Шейнин


"Не дай умереть ребёнку"

( воспоминания киносценариста)

(продолжение. Начало в №№ 9(58) и сл.)

 

 

"УЛИЦА ШОЛОМ-АЛЕЙХЕМА"


     Первая рабочая встреча с израильской заказчицей фильма о советских евреях Маргот Клаузнер - в московской гостинице "Националь". Задача встречи - обговорить содержание будущего фильма. Маргот настроена на многочасовую работу. С нами - интуристовская переводчица с английского. Маргот спрашивает меня:
     - Иврит знаешь?
     - Нет.
     -Идиш?
     -Абиселе - то есть немножко. Практически - едва-едва...
     Маргот не теряет надежды: - Немецкий?
     - Нет.
     -Французский?
     -Нет.
     -Английский?
     -Слабо...
     Конечно, стыдно быть таким дикарем. Но в оправдание могу сказать лишь то, что во времена моего студенчества, когда и положено было изучать языки, занятие это было абсолютно беспросветным, поскольку даже мыслей не могло возникнуть о том, что когда-нибудь доведётся встречаться с иностранцами и уж тем более - сам окажусь в другой стране, где мой русский язык для общения окажется непригодным.

     Маргот мое невежество не обескуражило. - Хорошо. - Объявила она.
     - Будем работать с переводчицей...
     Время пролетает незамеченным. Очень скоро выясняется, что переводчица " прикреплена" к Маргот всего лишь на три часа.
     - Что потом? - спрашивает Маргот.
     - На сегодня английской переводчицы больше нет.
     -Пусть будет немецкая...
     Мы работаем весь день. Маргот даже не замечает, как английскую переводчицу сменяет немецкая, немецкую - французская... Она свободно переходит с одного языка на другой. Родилась она в Германии. Русский - единственный важный для неё язык, которым она пока не владеет. Но это пока... Когда спустя две недели я приехал на вокзал провожать Маргот, (она уезжала в Европу поездом) она вдруг произнесла вполне понятно: - Борис, если захочешь мне писать, пиши по-русски. Я уже понимаю.
     Её лингвистические способности были поразительны. Помню, приехали в Киев. Повсюду, как и в Москве, на стендах, на заборах - огромные полотнища рекламируют новый фильм Бондарчука "Война и мир". Здесь, в украинской столице надписи - на украинском языке. В принципе - та же кириллица. И слова те же... Только между словами "война" и "мир" стоит латинское "i". Полагаю, что для человека, не знающего ни русского, ни украинского языков, деталь эта вовсе не существенна. Но, наблюдательная Маргот останавливается возле полотнища и констатирует: - Здесь написано не так, как в Москве...
     Запомнилась встреча Маргот с писателями Украины.

     Никто не предполагал, что посещение Союза писателей может вылиться в интересный и волнующий эпизод. Встреча эта заранее не планировалась и, к огромному сожалению, к съемке её мы не были готовы. Это сегодня съемочная группа кинодокументалистов мобильна: портативная видеокамера, компактные осветительные приборы... А тогда, в шестидесятых, о видео даже не слышали. Студия отправила нас в экспедицию налегке - громоздкую много килограммовую кинокамеру, предназначенную для синхронных съемок, вместе с осветительной аппаратурой резонно было не тащить с собой, а заимствовать у "братской" киевской киностудии. Так удобно. Но у киевлян - свои съёмочные планы. Свои экспедиции. И нет гарантии, что нам повезёт и удастся одолжить камеру именно тогда, когда она нам понадобится. Словом, посещение Маргот Союза писателей Украины мы не снимали... А снимать там было что. Встречу с израильской гостьей вел Микола Бажан - руководитель писательской организации, академик, человек огромного литературного и душевного дарования. У меня, пришедшего вместе с Маргот, в предынфарктной истоме замирало сердце от понимания того, что всё, чему я здесь стал свидетелем, уходит мимо нашего фильма...
     В беседу включались известные писатели. Они искренно и трогательно говорили о своих симпатиях к еврейскому народу и еврейской литературе. Русский поэт Вышеславский прочел удивительно тонкие и волнующие стихи об общей исторической судьбе украинцев, евреев и русских, столетиями живущих в соседстве на степных просторах Украины... И как бы наглядно демонстрируя это, в той беседе участвовали и украинские, и русские и еврейские литераторы - члены единого писательского Союза. Всё это казалось новым и необычным. В памяти ещё были свежи недавние запреты и ограничения, окрасившие время так называемой борьбы с космополитизмом.

     В Киеве в писательской организации Украины тогда только оформилась довольно многочисленная секция еврейских писателей - наследников Шолом-Алейхема. То были люди весьма солидного возраста. Те, кому посчастливилось вернуться из мест заключения. Секция строила большие издательские планы. Дело стояло только за "малым" - не было типографской базы, чтобы издавать книги. Точнее - своя типография у Союза писателей была. Но там не имели еврейский шрифт... А раздобыть его в советском государстве оказалось делом совсем не простым. Пока проблема шрифта решалась где-то в высоких инстанциях, а там по традиции должно было решаться абсолютно всё, еврейских писателей печатали в переводах на украинский и русский языки. Возглавлял секцию Гирш Полянкер. С ним мне довелось снова встретиться спустя двадцать лет. В моем фильме "Мелодии еврейской улицы" он ведет нас по музею Шолом-Алейхема. Но тогда, при первой нашей встрече, музей существовал лишь в дерзких мечтах энтузиастов... А ещё в те дни киевские писатели готовились отметить дату, связанную с днем рождения великого еврейского писателя. Сама мысль об этом казалась невероятной. Ведь все послевоенные годы, и особенно после кампании борьбы с космополитизмом, еврейская тема на Украине была под запретом....
     К тому времени, когда в Киеве состоялся вечер памяти Шолом-Алейхема, Маргот уже отбыла в Израиль. Эту съемку мы проводили без неё. Накануне, к концу рабочего дня, я пришел в Союз писателей. Двери в кабинеты руководителей были растворены настежь. Там хозяйничал калека - полотер. Забавно пританцовывая на щётке, зигзагами скользившей по покрытому мастикой паркету, он произнес многозначительную фразу: - Я простой человек, но значение этого вечера понимаю... Мудрец-полотер, похоже, разбирался не только в секретах паркетной технологии. Он был еврей. Один из тех, кому чудом довелось уцелеть в огне минувшей войны, пережив своих родителей и детей.

     Вечер проходил в лучшем в Киеве помещении - в зале Государственной филармонии. Пригласительных билетов оказалось намного меньше, чем желавших сюда попасть. В переполненном зале царило ощущение чего-то доброго и значительного... Таким вечер и запомнился всем, кому тогда посчастливилось протиснуться в зал филармонии.
     Вступительное слово произнес Микола Бажан. В тот вечер для многих это стало открытием: оказалось он, крупнейший деятель украинской культуры - давний и истинный знаток творчества Шолом-Алейхема… Кстати, Бажан знал еврейский и древнееврейский языки. Речи писателей звучали и по-украински, и по-русски, и по-еврейски... Артисты читали Шолом-Алейхема. Это был благодарнейший материал и для исполнителей и для слушателей.
     Лишь одно подспудно тревожило собравшихся - пролетит отпущенное время, и всё это кончится, как кончаются волшебные сказки, как кончаются радостные сны...
     Всех покорила Сиди Таль - еврейская актриса из Черновиц. По залу пронесся обнадёживающий слух, что Сиди создала еврейский музыкально драматический ансамбль и, как будто бы уже имеется решение Инстанций превратить его в театр. Первый после войны еврейский театр на Украине!
     Вечер, безусловно, удался. Чего, к сожалению - в который раз, не могу сказать о нашей съёмке.

     Я уже писал о том, что не все на студии с одобрением относились к нашей работе над фильмом о советских евреях. Одни косо смотрели на нас, искренно убеждённые в том, что на еврейскую тему АПН могло заказать лишь антисемитский боевик. Другие так же рьяно доказывали, что мы выполняем заказ преступного "международного сионизма". Под влиянием и тех, и других, с нами под разными предлогами порой отказывались работать операторы, даже считавшиеся нашими друзьями. Буквально за день до командировки в Киев мы с трудом уговорили поехать с нами одного из операторов, заведомо зная, что съемки в помещении, и тем более - в большом зале - вовсе не его амплуа.
     Как обычно, свободной синхронной камеры, которая работает бесшумно и дает изображение, сочетаемое с записанным на магнитофоне звуком, для нас на студии не оказалось. По традиции нам рекомендовали одолжить такую камеру в Киеве и там же набрать команду осветителей.
     К нашей радости, на этот раз всё складывалось на редкость удачно. Заранее привезли в филармонию камеру. Выбрали точку... Подключились к сети... Убедились - камера исправна. Установили свет - несколько мощных юпитеров. И стали наблюдать, как стремительно наполняется публикой зал. Очень скоро в нём уже не оставалось свободных мест. Люди стояли в проходах, толпились в дверях. Волнующее ожидание праздника охватило и нас. Сейчас начнётся событие, которое, конечно же, запомнится многим...
     Но... Увы, без "но", как и у героев Шолом-Алейхема, у нас не обошлось. Надо же было такому случиться - занимаясь хлопотами по организации той съёмки, наш администратор, как потом оказалось, упустил одну мелочь: не заплатил какому-то электрику филармонии, который к нашей работе никакого отношения не имел, но почему-то очень хотел... Электрик затаил обиду. И в самый важный момент вечера, когда Бажан поднялся для выступления, у нас, вдруг, перестала работать синхронная камера. То была коварная месть обиженного электрика. Где-то, на каком-то щите он отвернул рубильник и этим обесточил линию, к которой была подключена синхронная камера. Свершив свое черное дело, мстительный электрик благополучно исчез.

     Итак, с самого начала вечера стало ясно, что синхронных съёмок, на которые возлагались все наши надежды, нам не видать... Для подсъемки крупных планов оператор имел вспомогательную ручную кинокамеру, которая к счастью работает не от сети, а от аккумуляторов. Чтобы успеть снять хоть что-то, надо было без промедления менять всю, установленную заранее, схему освещения. Выполняя указания растерявшегося оператора, по залу, беззастенчиво гремя коваными сапогами, заглушая голоса выступавших, ошалело носились киевские осветители, вызывая справедливое возмущение публики и даже подозрение, что всё это безобразие специально кем-то подстроено.
     Совсем не многое из того, что удалось тогда положить на пленку, мы смогли использовать в фильме. Основные события того вечера остались запечатленными не на экране, а только в нашей памяти...
     Когда, спустя ещё почти год, мы приехали в Киев с группой американских туристов, ставших героями нашего фильма, я не мог не вспомнить о том, какой сердечной была беседа Маргот с украинскими писателями. В программе туристов не было посещения Союза писателей. Но, несмотря на недовольство интуристовских гидов, мне удалось его организовать.
     В этот раз гостей принимал один из руководителей Союза, прекрасный писатель и удивительный человек Юрий Смолич. Нам, наконец, повезло. Встречу с американцами удалось снять без каких-либо помех, и она достойным эпизодом вошла в фильм. Писатели пригласили наших героев принять участие в митинге по поводу присвоения имени Шолом-Алейхема одной из киевских улиц. Естественно, нам уже виделся ещё один волнующий эпизод фильма. Надо сказать, что с именем Шолом-Алейхема связано многое в проблеме украинско-еврейских отношений. Известен факт: Шолом-Алейхем навсегда покинул родину, потрясенный кошмаром погрома 1903 года, очевидцем которого он оказался. Когда мы с Маргот приезжали в Киев, на доме, где в начале века жил Шолом-Алейхем, белела мраморная мемориальная доска. Надо сказать, в Киеве писателей чтут. На доме, где после войны получили квартиры члены писательского союза, сегодня, словно на стене колумбария - множество мраморных досок. Разумеется, каждый, отмеченный доской, при жизни был знаменит...

     На доске, к которой мы подошли с Маргот, по-украински было написано, что в этом доме жил известный писатель Шолом-Алейхем. Мрамор был светлый, не помраченный временем. И буквы сверкали свежей, будто только вчера покрытой позолотой... Трогательно. Но киевляне поведали нам, что прежде, еще с довоенного времени, здесь висела другая доска. Текст её сообщал, что в этом доме жил великий еврейский писатель. И имя Шолом-Алейхема было высечено на русском и еврейском языках. Оказывается, в разгар кампании по борьбе с космополитизмом, в одну прекрасную ночь, ту доску убрали и на её месте установили новую. В тексте, высеченном на ней, Шолом-Алейхем уже не назван ни еврейским писателем, ни тем более - великим.
     Когда спустя двадцать лет я приехал в Киев для съемок фильма "Мелодии еврейской улицы", здесь по-прежнему, но уже весьма потускневшая, висела "новая", украинская доска. Но время изменилось. И на соседней улице Саксаганского, где тоже когда-то жил Шолом-Алейхем, появились не только доска с соответствующей надписью на еврейском и украинском языках, но и бронзовый бюст писателя. А в сотне километров от Киева, в городе Переяслав-Залесском, на родине Шолом-Алейхема, открыт музей. Вокруг деревенской избы, в которой размещены экспонаты, задумчиво шумят кроны дубовой рощи. Её, в честь классика еврейской литературы, сажали украинские писатели... Надо сказать, что в среде писателей, подлинных украинских интеллигентов, мы встретили воистину совестливых людей, которым не по нутру была антисемитская политика властей.

     Но вернусь к киевской съемке американских туристов, которых пригласили участвовать в митинге по поводу присвоения новой улице имени Шолом-Алейхема. Предыстория события была такой: давно, после Октябрьской революции, главную улицу Подола - одного из районов Киева, называвшуюся в честь великого князя Константиновской, переименовали в улицу Шолом-Алейхема. Тогда в этом был определенный резон - на Подоле издавна жили еврейские бедняки - герои рассказов и повестей Шолом-Алейхема. Здесь размещались и синагога, и еврейская больница, и школа, и, наконец - еврейское кладбище... Киевляне привыкли к новому имени улицы. Даже в годы немецкой оккупации, когда все евреи с Подола, и не только с Подола, нашли свой конец на дне Бабьего Яра, даже тогда никто названия улицы не тронул. То ли оккупантам было не до этого, то ли они резонно решили, что давно покинувший наш мир Шолом-Алейхем никому больше не мешает... Но вот, развернулась уже не однажды упоминавшаяся в моем рассказе борьба с космополитизмом, и тогда припомнили, что в 1903 году из Киева Шолом-Алейхем уехал не куда-нибудь, а в космополитическую Америку. Да еще и в своем завещании пожелал своим потомкам оставаться евреями... Выходит, не чист был в идейном плане еврейский классик. А коли так - не должно улице столицы Советской Украины носить его сомнительное имя. И порешили - вернуть прежнее название - Константиновская. Всё бы хорошо, да время не только движется, но еще и меняется... Как сказал бы классик: - Маятник качнулся в обратную сторону...
     Как и по всей стране, в Киеве стали вызревать новые идеи. Хорошо бы забыть о той позорной кампании, избавиться от её примет и следов. Писательский союз предложил простой выход: вернуть Подолу улицу Шолом-Алейхема...

     Всё это я узнал от самого Миколы Бажана, который был не только академиком и руководителем Союза писателей, но и членом украинского правительства. Бажан рассказал мне, что вопрос обсуждался на самом Верху. В принципе все согласны, что ошибку надо исправлять. Но партийные вожди сомневаются - надо ли ворошить прошлое? Не лучше ли позабыть о том, что было сотворено. В конце концов, к чему разжигать страсти? Почему бы, не назвать именем Шолом-Алейхема другую, совсем новую улицу? Так сказать, начать историю с чистого листа... Назавтра был назначен митинг по поводу открытия улицы Шолом-Алейхема. Бажан собирался на нём выступить.

     Но вот, в конце предыдущего дня, когда казалось, что всё уже как надо спланировано, чем-то озабоченный Бажан предложил мне поехать с ним на место предстоящего митинга, чтобы получить о нем представление. Помощник развернул план города. Быстро определили, что улица Шолом-Алейхема пролегает среди новостроек Дарницы - района на противоположном берегу Днепра. Приехав в Дарницу, мы долго кружили среди намытых барханов песка и вырытых траншей. Какое-либо подобие улицы нигде не просматривалось. Всё было еще в проекте. Случайно встречавшиеся нам люди с удивлением смотрели на черный правительственный лимузин, увязший в песчаном море, и с почтением здоровались со знаменитым писателем. Но подсказать нам, где проляжет улица Шолом-Алейхема, никто не мог. Наконец, когда мы выбрались на какую-то дорогу, Бажан сказал: - Мне стыдно. Я должен перед вами извиниться. Митинга не будет.
     Спустя двадцать с лишним лет, снимая "Мелодии" я всё-таки попал на улицу Шолом-Алейхема. Удивительно, но власти не обманули. Одну из магистралей новой многоэтажной типовой Дарницы на самом деле именуют улицей Шолом-Алейхема. Правда, к полному недоумению новосёлов. О том, чтобы на этой улице жил какой-то еврейский писатель, никто из них никогда не слышал... Но в Киеве у Шолом-Алейхема снова есть своя улица. И пусть люди на ней всегда будут счастливы.


     "БРАТСКАЯ СОЛИДАРНОСТЬ?"


     Работа над сценарием начиналась с того, что консультант Рабинович ввел меня в "еврейское общество". Тогда единственным местом в Советском Союзе, где открыто собирались люди, интересовавшиеся еврейской культурой, была редакция журнала " Советиш Геймланд" - Советская Родина. В тот день в редакции проходила встреча с делегацией израильских коммунистов.
     В кабинете Главного редактора Арона Вергелиса сидели активисты журнала - литераторы, актеры, музыканты. Были даже - военачальники. Один из них - Герой Советского Союза генерал артиллерии Гирш Пласков.
     Гостям и активистам Вергелис представляет меня как автора фильма о советских евреях. Я смущён. В таком качестве обо мне официально говорят впервые. Для собравшихся это новость - готовится фильм о евреях. Каким он будет? Что и кого в нём покажут? Какие проблемы охватят? Не станет ли он примитивной и постыдной агиткой? Вопросы сыплются со всех сторон. Но что я могу ответить, если сценария ещё нет, а до фильма и подавно далеко?
     Есть замысел, точнее - подход к теме. В фильме я постараюсь показать, что собой сегодня социально представляют евреи - потомки бывших обитателей "Черты оседлости". Похоже, присутствующих такая позиция удовлетворила.
     Но вот генерал Гирш Пласков, с солдатской прямотой и истинно кавалерийским наскоком задает вопрос: - Антисемитизм ты покажешь в картине?

     Я согласен с генералом в том, что в стране есть такое явление. ( Официальная пропаганда тогда утверждала, что в результате победы ленинской национальной политики, с антисемитизмом у нас покончено навсегда.) Повторяю, я согласен с генералом. Но в фильме пойдет речь о другом, не менее важном. О том, каким сегодня является "социальный портрет" евреев в нашей стране. Какие перемены произошли в географии проживания, в образовании, в приобщении к профессиям? Какова роль в общественной и государственной жизни? Всё это и будет ответом антисемитам. Генерал согласно кивает, но продолжает своё: - Ты скажи прямо, покажешь антисемитизм, или не покажешь?
     Я снова терпеливо разъясняю концепцию будущего фильма. Наконец генерал утихомирился. А когда встреча закончилась, он подошел ко мне, дружески обнял и сообщил, что я ему очень понравился. Удовлетворен был и я. Выступление в редакции явилось для меня своеобразным "боевым крещением". Впервые вот так, на публике, я " обкатывал" замысел фильма, вовсе не представляя, что работа над ним затянется на годы и потребует от меня колоссальных сил и адского упорства.
     Делегацию израильских коммунистов (это был их второй приезд после того, как Советский Союз порвал дипломатические отношения с еврейским Государством) возглавляла Рут Любич - невысокая, нескладная, даже уродливая женщина. Кажется, она единственная из членов делегации знала русский язык.

     Во время моего выступления она кивала головой, показывая, что понимает, о чем идет речь. И это даже как-то приободряло меня. Но вот, спустя какое-то время, Рабинович показывает мне газету израильских коммунистов с отчетом Рут Любич о поездке в страну Советов. Эпизод в редакции журнала в изложении Рут Любич выглядел так: "В редакции произошел спор между известным советским генералом Пласковым и молодым кинематографистом Борисом Шейниным. Герой генерал дал достойную отповедь Шейнину, который посмел утверждать, что в Советском Союзе есть антисемитизм".
     Вот так, оказывается, поняла наш диалог Рут Любич, непрерывно кивавшая во время моего выступления. Естественно, с тех пор я стал с опаской относиться к израильским коммунистам, хотя не сомневаюсь, что среди членов этой партии, как и у нас, имелись порядочные и достойные уважения люди.
     После Шестидневной войны в тогдашней израильской компартии, как известно, произошел раскол. Как и вся партия, на идейной платформе раскололась и коммунистическая семья Рут Любич. Её муж, человек мягкий и интеллигентный, остался в той партии, которую возглавлял Микунис. Рут вошла в Политбюро партии Вильнера, которого поддерживало руководство КПСС, всецело ставшее на сторону так называемых прогрессивных арабских режимов, потерпевших в той, затеянной ими же войне, сокрушительное поражение. Уже после того, как Советский Союз порвал дипломатические отношения с Израилем, Рут Любич приехала в нашу страну во главе делегации от своей партии. То были её звёздные дни. Она моталась по стране, выступала на митингах, давала интервью журналистам... Характер всех её выступлений был, конечно же, догматичным. Но при всех популистских нелепостях, которыми изобиловали её высказывания, сам факт появления в нашей стране хоть какой-то делегации из "преступного сионистского государства", имел положительный эффект. Поскольку вступал в некое противоречие со стереотипами, навязывавшимися партийными идеологами, под воздействием которых советские люди в каждом израильтянине готовы были видеть агента ЦРУ. Разумеется, во время той первой поездки Любич в Советский Союз мне с ней встречаться не довелось. А после того, как я познакомился с ней в редакции "Советиш Геймланд", мы снова встретились с ней лишь четверть века спустя в Израиле.

     Я остановился тогда у Мириам, в доме, где когда-то жила её мать Маргот Клаузнер, и Рут Любич приехала, чтобы увидеться со мной, советским кинематографистом. Время сполна отразилось на ней: Рут ещё больше сплющилась. Она плохо слышит и её подводит зрение... Я попробовал напомнить ей эпизод в редакции " Советиш Геймланд", но оказалось, что в её памяти он не сохранился. В этот раз Рут говорила о трудностях, с которыми в своей работе встречаются израильские коммунисты, о том, что их не всегда правильно понимают. Особенно она озадачена тем, что в компартию не стремятся евреи, приезжающие в Израиль из России и других республик бывшего Советского Союза. Для неё это полная неожиданность. Ведь она привыкла считать, что взгляды наших людей определяют классовый подход и пролетарская солидарность...
     Мне было приятно услышать из уст Рут Любич добрые слова о Маргот Клаузнер, о её дочери Мириам, которая стала не только наследницей киностудии, созданной Маргот, но и продолжательницей её добрых начинаний...
     Справедливости ради надо признать - какими бы узколобыми догматиками не выглядели бы израильские коммунисты, жёстко стоящие на платформе классовой борьбы, их интернациональная позиция, зовущая к поискам формулы мира между арабами и евреями, конечно же, не может не вызывать симпатий. Но вот, помню, узнал, что в Москве в киноинституте обучаются израильские студенты. Познакомился с ними. Оказалось - все они арабы. Учиться в Москву их направила израильская компартия. Конечно, это хорошо. Но почему среди московских студентов - израильтян был только один еврей - сын Вильнера?

     Как-то у меня состоялся откровенный разговор с одним из членов ЦК компартии Израиля. Тогда партия готовилась к очередным выборам в Кнессет. Я спросил: - Допустим, на выборах ваша партия победит и придет к власти. Вы начнете строить социализм?
     - Если наша партия победит на выборах, - размышляя, ответил мой собеседник, - я уеду в капиталистическую страну...
     Мне это не показалось шуткой.
     Знакомство мое с израильскими коммунистами не ограничилось Рут Любич. Еще когда мы только приступали к съемкам фильма, Большаков сообщил, что АПН прикрепляет к нашей группе представителя израильской компартии Клару Тума. Зачем? Клара хорошо знает израильского зрителя, и она сможет дать нам полезные советы. К тому же, она обучается в киноинституте. Я позволил себе усомниться в том, что рассказ о советских евреях следует согласовывать с кем-то из Израиля. Даже заказчица фильма Маргот Клаузнер в этом целиком полагается на нас. Большаков был вынужден раскрыть карты: оказывается, на включении Клары в нашу группу настаивают его шефы из отдела пропаганды ЦК. Он вынужден подчиниться. Пришлось подчиниться и нам. Я познакомился с Кларой Тума. Высокая, стройная, прямые черные волосы, крупное лицо, пухлые, как у ребенка, губы...

     Клара немного говорит по-русски. Родом она из Кишинева. В Израиле вышла замуж за араба-коммуниста Эмиля Тума. У них сын - ровесник моей дочери. Сейчас Тума обучается в Москве в Высшей партийной школе. Готовит диссертацию. Клара занимается на сценарном факультете киноинститута. Пишет сценарий художественного фильма о совместной борьбе евреев и арабов против английских колонизаторов Палестины.
     В наш дом Клара пришла со своим сыном Мишей. Она рассказала, что Миша ходит в Москве в привилегированную школу, где обучаются дети цековских работников. Там в первый же день одноклассники обозвали его... евреем. Ситуация для родителей - коммунистов была, мягко говоря, неожиданной. Тем более это было неожиданным для ребенка, которому с пеленок внушали, что в Советском Союзе нет, и не может быть национальных и расовых проблем. Своего обидчика Миша схватил за грудки и, заикаясь от гнева, произнес самое страшное, что мог произнести: - Ты никогда не будешь коммунистом!
     Дома, уже успокоившись, он рассуждал: - Кто же я есть? В Израиле меня дразнят арабом. В Москве - евреем. Кто же я?
     - Ты человек! - отвечала Клара, и это был достойный ответ настоящей коммунистки.
     Из бесед с Кларой я узнал, что в Израиле её брак с арабом вызвал осуждение соседей и знакомых. Против неё ополчилось общественное мнение. Она с горечью вспоминала о нанесённых ей обидах и оскорблениях. Мне не трудно было понять Клару. Ведь и мой брак был смешанным. И хотя, упрёков и гонений, подобных тем, что выпали на долю Клары в Израиле, мне в моей среде испытать не довелось, переживания семейства Эмиля Тумы были мне понятны. Но всё же, должен признать, что Клара была продуктом, взращенным определенной политической и идеологической реальностью, и потому вскоре у меня с ней возник серьезный конфликт.

     В представленном Большакову сценарии был эпизод, который предполагалось снимать в академическом драматическом театре Украины. Оказалось, все послевоенные годы, не смотря ни на что, в репертуаре знаменитого украинского театра стоял спектакль "Тевье Молочник" - инсценировка знаменитой повести Шолом-Алейхема. Трагичного, мудрого, земного еврея Тевье играл великий украинский актер Бучма. Играл, являя потрясающую глубину проникновения в национальный характер другого народа, в печальную и в то же время жизнеутверждающую атмосферу Шолом-Алейхемовского творчества.
     Я включил в сценарий эпизод из спектакля, где Тевье, оставшись без близких людей, обращается к единственному существу, с которым, как ему кажется, у него имеется общий язык - к Богу: - Боже, зачем ты придумал евреев и неевреев? Смысл этой реплики, по-моему, понятен любому разумному человеку. И Тевье и Шолом-Алейхем не согласны с тем, чтобы людей непроходимой стеной разделяла принадлежность к различным религиозным конфессиям или этническим группам. Ведь бог у всех один. Только дороги к нему разные...
     Именно это, общечеловеческое начало делает Шолом-Алейхема одинаково близким и понятным людям разных национальностей и культур. В спектакле украинского театра это был самый сильный по драматическому и психологическому накалу эпизод, который неизменно сопровождался тем, что гробовую тишину зала разрывал гром аплодисментов, а за ними начиналось то, что репортеры обычно называют шевелением в зале. Это зрители доставали из сумочек и карманов носовые платки. Уже в перестроечное время "Тевье Молочника" поставили в различных театрах бывшего Советского Союза. Была запомнившаяся многим телевизионная постановка, в которой старика Тевье сыграл знаменитый Михаил Ульянов. В Москве в театре "Ленком" образ Тевье создал другой великий актер Евгений Леонов. Но какими бы разными ни были актеры, именно сцена трагичных раздумий Тевье о смысле бытия, именно эта сцена неизменно вызывает адекватную реакцию зрителей.

     Тогда, как оказалось, Большаков дал мой сценарий на рецензирование Кларе. Конечно, интересно знать мнение израильских товарищей, да и самой Кларе, обучающейся в киноинституте, наверно, будет полезно познакомиться с работой профессионального сценариста. Клара добросовестно исполнила поручение своей партии. Рецензию она написала от имени её ЦК. Эпизод из спектакля "Тевье Молочник" она рекомендовала исключить, поскольку он работает на пропаганду... сионизма.
     - Причем тут сионизм! - Возмущался я, когда Большаков дал мне ознакомиться с заключением представителя братской компартии. Я возражал. Я доказывал. Я ссылался на авторитеты. Но странная вещь - все мои доводы только усиливали подозрения Клары в моем стремлении каким-то образом "протащить" в картину опасные сионистские идеи. Дальше - больше. Впервые мы проводили съемку в московской синагоге во время праздника Симха Тойра. В советском обществе тогда начинались серьезные перемены. Власти, привыкли к тому, что, опасаясь неприятностей, евреи избегали посещать синагогу, тем более в дни религиозных праздников... А тут, вдруг, у синагоги собралось множество народу... За все годы советской власти - явление небывалое. Молодые люди плясали, пели еврейские песни, веселились... До нас в синагоге ни разу не появлялись кинематографисты. Еще бы, синагога, как и церковь, и мечеть - оплот мракобесия. Показывать синагогу в кино - значит пропагандировать мракобесие. В нашем атеистическом обществе у религии нет, и не может быть будущего... Посещать храмы - это удел стариков...

     На съемку Клара поехала с нами. К счастью, она не могла нам мешать работать, поскольку по традиции, которая соблюдается в синагоге, женщинам не дозволено находиться вместе с мужчинами в "партере". Для них отведены места на хорах... Мы благодарили Бога за эту недемократическую традицию, которая позволила нам хотя бы на время этой съемки избавиться от навязчивой "помощи" Клары. Сверху, издалека, бедная Клара, рвавшаяся в бой, следила за каждым нашим движением, за тем, куда и на кого направлен объектив кинокамеры. Но, к счастью, она не могла нам помешать. Когда съемка, наконец, завершилась, мы собрались в нашем автобусе и, естественно, стали обмениваться впечатлениями от того, что увидели в синагоге. Для каждого из нас это было впервые... Оказалось, все мы обратили внимание на единственного мальчика, который там был. Плечи его покрывал талес. На голове, - кипа. Мальчик, как взрослые, проникновенно читал молитвы, и для нас, с детского сада воспитанных в атеистическом духе, это было непонятным и удивительным... Единственный ребенок в синагоге. Мы пытались угадать - кто он - наш, советский или американский мальчик?
     Со своей "верхотуры" Клара тоже видела мальчика. Её присутствие при нашей беседе ничего плохого не предвещало. Но вот, на следующий день меня вызывает к себе Большаков и грозно отчитывает за то, что мы снимали... мальчика. Откуда взял он, что мы снимали мальчика? И что плохого в том, если и снимали? Большаков показал мне записку Клары. Оказывается, Центральный комитет Израильской компартии считает, что, снимая мальчика, мы протаскиваем в фильм реакционную идею. Что я мог сказать? Я сказал, что Клара - набитая дура. И что в нашу группу мы больше её не пустим. Большаков со мной согласился. Хотя, в отличие от меня, он мог предполагать, что последует за этим моим заявлением. А последовало вот что. В АПН пришло официальное письмо, теперь уже за подписью самого члена ЦК израильской компартии товарища Эмиля Тумы. В письме Центральный комитет настаивал, чтобы Бориса Шейнина отстранили от работы над фильмом. Большаков сказал мне, что бумага эта поступила к нему через наше ЦК. Там всё понимают, но с братской компартией осложнять отношения не станут. А это значит, он вынужден подчиниться, и уже приготовил по этому поводу письмо на киностудию. Я ответил, что всем известно, кто составлял письмо израильского ЦК. Его писала Клара. Эмиля Туму я не знаю. Он не знает меня. Поэтому, прежде чем будет принято какое-то решение, я прошу дать мне возможность с ним переговорить...

     Звоним Туме. Трубку поднимает Клара. Она недовольна. Она считает, что говорить не о чем. Но мы настаиваем. И, в конце концов, она торжественно произносит: - Эмиль Тума ждет вас...
     Вместе с режиссёром Мандельблатом и директором картины Гаронкиным мчимся к Туме.
     Он живет в общежитии аспирантов Высшей партийной школы. Знакомимся. Тума производит приятное впечатление. Этакий сельский учитель - деликатный, интеллигентный. Как не похожа на него рвущаяся напролом Клара!
     За перегородкой Клара готовит кофе. Хотим приступить к беседе и тут выясняется, что Тума не знает русского языка. Английским не владеем мы. Значит, переводчиком будет Клара. Я произношу страстный монолог. Смысл его в том, что впервые за многие годы в нашей стране создаётся фильм, который должен рассказать о том, что собой представляют евреи в Советском Союзе. Такой фильм нужен. У нас в стране о евреях говорят много несправедливого и обидного. Говорят, что евреи не воевали с фашистами. Что все евреи - торгаши. Что евреи не занимаются созидательным трудом. Много чего нам приходится слышать. И всё это на руку антисемитам. Они, антисемиты, есть в нашей стране, что бы ни писали об этом газеты. Так почему же, израильские коммунисты, мешают нам создать фильм, который принесет пользу, расскажет правду о советских евреях, о том, какое место занимают
они в нашем обществе?
     Я доказывал, горячился. Клара переводила. Но, вдруг, я почувствовал, каким-то подспудным чутьём: переводит она совсем не то, что я говорю. Более того, я начинаю понимать, что перевод она сопровождает своими комментариями и эти комментарии совсем не в мою поддержку. Тогда я неожиданно говорю: - Клара, я хорошо понимаю английский язык...
     Я блефовал. Но после этого моего заявления она как-то сникла. Наша беседа прервалась неожиданно. Тума высказал желание немедленно поехать с нами к Большакову. Мы без сожаления расстались с ароматными запахами приготовленного Кларой кофе. Покинули общежитие аспирантов Высшей партийной школы, сели вместе с членом ЦК израильской компартии в нашу машину, и помчались в АПН.
     Появление вместе с нами Тумы, было для Большакова полной неожиданностью. Еще большей неожиданностью оказалось то, что произошло дальше. Тума попросил дать ему злополучное "Заключение ЦК" и на глазах у изумленного Большакова порвал его в мелкие клочья.
     Да. Мы убедились - Тума был достойный и умный человек. Жаль, что больше мне не довелось с ним встречаться. Я слышал, что впоследствии, очевидно, после защиты диссертации в ВПШ, он стал членом Политбюро своей партии. Часто бывал в Москве. И еще я слышал, что он болел раком и тяжело и мучительно умирал в госпитале в Будапеште...
     После того, что между нами произошло, Клара больше в нашу съемочную группу не являлась. Как-то, спустя год или более, я встретил её в Доме кино. Разговор у нас не сложился.
     Не знаю, удалось ли ей поставить фильм, сценарий которого она писала, занимаясь в киноинституте. По-моему, сценарий был неплохой. Но, наверно, в Израиле, как повсюду, судьбу сценария определяет не только его качество...
     Знаю, что сын Клары и Эмиля подрос. Жить он не пожелал ни в Израиле, ни в Советском Союзе. Учился он в университете в Берлине. Эпизод, снимавшийся в присутствии Клары в синагоге, украсил наш фильм. А вот снять спектакль в киевском театре имени Ивана Франка нам не довелось. Никто не запрещал. Просто, поначалу помешали какие-то организационные неувязки. А потом пришло известие, что великого артиста Бучмы не стало...


     "МОЙ КИЕВ"


     Память часто возвращает меня в Киев. Не в тот Киев, по которому мы ходили с Маргот Клаузнер, готовясь к съемкам фильма о советских евреях, а в другой, который впервые открылся для меня, когда я, начинающий кинематографист, после сокрушительного фиаско на минской киностудии, приехал в этот город, надеясь связать с ним свою судьбу...
     Я уже писал, что из института я вышел со "свободным" дипломом. Он означал, что государство снимает с себя заботы о моем трудоустройстве. Но однажды, к моему удивлению, меня вызвали в Министерство кинематографии. Там меня представили директору киевской киностудии научно-популярных фильмов Глебу Михайловичу Смирнову. Оказалось, будучи по служебным делам в Министерстве, он случайно узнал, что в киноинституте, кроме актеров, режиссёров и операторов, готовят ещё и сценаристов - людей, для которых писание сценариев является профессией. В Киеве у Смирнова стали привычными конфликты с местными журналистами, всё драматургическое мастерство которых не редко сводилось к настойчивому выколачиванию авансов и гонораров. Прослышав о сценарном факультете киноинститута, Смирнов задумал пригласить на студию молодых профессионалов. Почему-то он начал с меня. Глеб Михайлович обрисовал заманчивую для любого начинающего сценариста перспективу стать постоянным студийным автором с гарантированным заработком не менее трех тысяч рублей в месяц. По тем временам - сумма более чем привлекательная.

     И всё же, я не сразу откликнулся на столь соблазнительное предложение директора научно-популярной студии. Ведь меня грела другая мечта, мечта о художественном кинематографе. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло... Спасибо классику белорусского кино Корш-Саблину. Это он радостно привёз из Москвы весть: "ваш дядя арестован". Речь шла о моём однофамильце, известном писателе, авторе популярных детективов Льве Шейнине, до которого незадолго до смерти Сталина, действительно, дошла очередь быть арестованным. Благодаря этой вести, минская студия, не тратя время на исследование моей генеалогии, поспешила расторгнуть со мной договор. Не прояви Корш столь рьяного усердия, возможно, был бы когда-нибудь в Минске поставлен по моему сценарию художественный фильм. Заурядный, по тем временам - правильный, за который мне пришлось бы краснеть всю оставшуюся жизнь...
     Возвращаясь памятью к тем далёким уже годам, я понимаю, что если мне довелось состояться как профессионалу в научном и документальном кино, то этим, конечно же, я обязан Глебу Михайловичу Смирнову. Для молодого сценариста иметь гарантированную и постоянную работу, да ещё и постоянный приличный заработок - об этом можно было только мечтать...

     Когда я, наконец, выбрался в Киев, я узнал, что Глеб Михайлович угодил с инфарктом в больницу. Но его указаний было достаточно, чтобы на студии меня окружили вниманием. А после того, как врачи разрешили ему снова приступить к работе, состоялись, наконец, мои с ним встречи, о которых я вспоминаю с теплым чувством благодарности. Родом Глеб Михайлович был с Волги. Об этом свидетельствовал его "окающий" говор. После инфаркта врачи запретили ему курить и волноваться. Смирнов добросовестно соблюдал указания медиков. В своем директорском кабинете, за огромным столом, в глубоком кожаном кресле утопал он - сухощавый, небольшого роста человек в татарской тюбетейке. Перед ним вместо чернильного прибора - объемная коробка с цветными леденцами. Смирнов постоянно сосал леденцы. Они заменяли ему папиросы, с которыми прежде директор не расставался ни на минуту. Подчинившись врачебному запрету на волнения, он, распекая за очередной ляп кого-либо из сотрудников, медленно, нараспев произносил все те слова, которые прежде лились из его уст ярко эмоционально окрашенными: - Что же ты, мать твою, туда - сюда...- на одной ноте, почти что ласково, произносил он, погружая в рот очередной леденец. Смысл сказанного оставался грозным, но никто на директора не обижался, и его "вегетарианские" разносы вызывали лишь сочувственную улыбку.
     К сожалению, на своей должности после выздоровления Смирнов продержался не долго. На его место пришел другой человек, имевший более глубокие корни в украинском кинематографе - оператор по профессии и одессит по происхождению Григорий Александров. Человек мнительный и мстительный. С ним у меня отношения не сложились. Вообще - то поначалу Александров меня даже примечал. Но вот однажды я получил приглашение в тот самый смирновский кабинет. Там всё оставалось по-прежнему, только не было на столе коробки с леденцами. Беседу новый директор начал доверительно. Оказывается, он мне симпатизирует, следит за моими успехами и даже радуется им. И вообще - интересуется работой всего сценарного отдела. Но, чтобы не ошибиться, и во время помочь коллективу, ему надлежит знать, что там происходит, как воспринимают указания директора студии, что вообще говорят?

     Тогда я ещё был по-юношески прямолинеен и груз навыков дипломатического общения с начальством на мои плечи ещё не давил. Я заявил:
     - Вы хотите сделать меня стукачом? Стукачом я не стану!
     Собственно говоря, с той самой "доверительной" беседы пошли под откос мои дела на Киевской киностудии научно-популярных фильмов.
     А Глеба Михайловича Смирнова, спустя несколько лет я встретил в... бане. К тому времени он окончательно оправился от своего сердечного недуга. Работал директором картины на киностудии художественных фильмов, которая тогда ещё не называлась студией Довженко.
     Узнав моего бывшего шефа в человеке, плашмя лежавшем на мраморной полке, закутанным в пушистую мыльную пену, я бросился к нему, едва не распластавшись на скользком полу. Он тоже обрадовался нашей встрече... Из бани мы вышли вместе. Глеб Михайлович расспрашивал о моих делах, рассказывал о себе. Я поинтересовался: почему тогда, в пятьдесят первом году, когда из кинематографа еще продолжали изгонять космополитов, почему тогда, взяв в отделе кадров Министерства папку с двадцатью делами выпускников сценарного факультета, из всех двадцати он выбрал именно меня? Глеб Михайлович хитровато сощурил глаза и, окая, знакомым мне распевом, ответил: - Смотрю тогда на тебя - худой, бледный... Дай, думаю, подкормлю человека на наших украинских хлебах... Ну, вижу - получилось...
     За те, украинские хлеба - бесконечно благодарен я Глебу Михайловичу Смирнову.

     В институте моим мастером, так там принято называть руководителя курса, был Александр Петрович Довженко. Человек гениального дарования, один из безусловных классиков советского кино, которого Отец народов сначала вознёс, а потом обвинил в украинском национализме. Дабы своим "национализмом" Довженко не развращал украинских коллег, его после войны отправили в почетную ссылку… в Москву. Седовласый, белолицый красавец с гордо поднятой головой и взглядом, устремленным куда-то в космические дали, как каждый гений, он чувствовал себя одиноким в искусстве. И на планете Земля у него была лишь одна мечта - иметь учеников - единомышленников. Он мечтал о режиссёрской мастерской в институте. Но, продолжая издеваться над ним, ему определили быть мастером нашего, сценарного курса. Мы чувствовали, что являем собой совсем не тот материал, с которым ему хотелось работать... Но он был художником огромного масштаба, и общение с ним много дало каждому из нас.

     Теперь опубликованы дневники Довженко, и мы читаем там нелестные строки о Сталине. Конечно, у него были основания не любить вождя народов. И надо было обладать большой смелостью, чтобы в то время даже бумаге доверить свои "крамольными" мысли. Но Довженко был человеком сложным и неоднозначным. Нам запомнились дни, когда вся страна, а по уверениям газет - и всё прогрессивное человечество, собирались отметить семидесятилетие Отца народов. В Москву отовсюду съезжались гости. Накануне того декабрьского дня, ради которого всё и устраивалось, завершая очередное занятие, наш мастер как-то торжественно объявил нам, что следующее по расписанию занятие не состоится, потому что " у Ёсифа Виссарионыча день рождения", и он, Довженко, должен быть в Кремле... Но почему-то приглашения в Кремль Довженко не получил. И вместо кремлевского банкета - острый сердечный приступ. Больше месяца не приходил на занятия наш Мастер. Но это так, к слову...
     Уже работая в Киеве, я как-то попал на семинар молодых кинодраматургов, который проводился в Доме Творчества кинематографистов в Болшево. В тот день участники семинара встречались с Довженко. Он неважно себя чувствовал. Лежал на раскладушке под деревьями. Увидев меня, обрадовался. К сожалению, должен сказать, что поводом для той его радости послужило чистейшее недоразумение. Я это очень скоро понял, но разочаровывать Мастера не отважился. В ту пору на Волге и Днепре разворачивались "Великие стройки коммунизма". Довженко был страстно увлечен идеей создания фильма на материале рождения в засушливой украинской степи рукотворного Каховского моря. Естественно, он интересовался тем, как освещался ход строек в прессе. Его внимание привлекли печатавшиеся в "Комсомольской правде" репортажи со строительства Куйбышевской ГЭС. Репортажи вёл мой однофамилец и почти что тёзка - Александр Шейнин. Эти публикации произвели на Довженко благоприятное впечатление, и он почему-то уверовал, что их автор я - его ученик.

     Был среди участников семинара журналист из Киева Борис Колодный, с которым вскоре меня свела судьба. Коренастый, плотный, в расшитой украинской рубахе, которую, вместо воротника, на шее стягивают тесёмочки... Тогда в Киеве у молодых людей входило в моду носить национальные одежды... Мой киевский друг Саша Шлаен, впоследствии написавший большую документальную книгу о Бабьем Яре, тогда в шутку называл эти рубахи "антисемиточками". Не берусь судить о настроениях других поклонников национальной моды, но про Бориса Колодного могу уверенно сказать, что подозревать его в антисемитизме несправедливо. В Киеве открылась тогда новая газета "Литаратура та мистецтво" и Бориса назначили её Главным редактором. На студии, где тогда уже был директором Александров, дела мои шли всё хуже и хуже. О гонорарах, которые мне гарантировал Смирнов, теперь речи быть не могло. Чтобы поддержать меня, Колодный стал заказывать мне рецензии на фильмы, демонстрировавшиеся в киевских кинотеатрах. Я написал несколько довольно обширных рецензий. Но, в очередной раз, раскрывая газету, я ни разу не обнаружил под моими текстами свою фамилию. Колодный объяснил: ситуация такова, что моя фамилия не может быть напечатана, поскольку арестован мой однофамилец Лев Шейнин. Он, Колодный, перевел мою фамилию с еврейского языка на русский. Шейнин - это от слова " Шейне "- красивый. Значит, по-русски моя фамилия должна читаться как Красавин. Вот Красавиным и были подписаны все мои рецензии в киевской газете " Литаратура та мистецтво". Впоследствии я несколько раз пользовался этим псевдонимом, который открыл для меня Главный редактор. Но тогда ситуация представлялась мне очень обидной. И я сказал, что не могу прийти в бухгалтерию и получать гонорар, выписанный на имя Красавина. Невозмутимый Борис Колодный не возражал. Он сам стал приносить мне полагавшийся гонорар. До конца дней я буду ему благодарен. Он поддержал меня и морально и материально в самое трудное для меня время. Увы, мне не известно как в дальнейшем сложилась его судьба. Во время приездов в Киев на съемки фильма я пытался найти моего спасителя, чтобы, став относительно благополучным, вместе вспомнить те далёкие уже дни. Но что-либо узнать о Колодном мне не удалось...

     А ещё запомнился сам процесс моего вхождения в украинский кинематограф. Тогда, для того, чтобы могла осуществиться идея Смирнова в приобщении меня к студии, потребовалось официальное "благословение" Главного редактора Министерства кинематографии Украины. Им был Александр Левада - молодой тогда украинский драматург и поэт. Левада встретил меня приветливо и покровительственно. Узнав, что я приехал из Белоруссии, да при этом еще и являюсь учеником Довженко, он в несколько минут решил все мои проблемы. И ещё заверил, что и в дальнейшем будет оказывать мне свое высокое покровительство. Левада оказался перспективным для скорого роста деятелем. Через короткое время он был уже заместителем министра, а затем стал и самим министром.
     Интересно, как с восхождением на ступени власти менялось его обхождение с такими как я, рядовыми кинематографистами. Как шагреневая кожа ужимался уровень его приветливости и доступности. Это притом, что практически объем дел у него не увеличивался - на художественной студии фильмов почти что не ставили. Оставались - кинохроника и наша научно-популярная студия, которыми теперь занимались его подчинённые. Конечно, положение диктует. Но разве за это можно кого-либо упрекать? И разве он первым подтвердил эту вечную, как сама жизнь, истину?

     Когда Смирнов, вытребовав меня в Министерство, уговаривал принять его предложение и поехать в Киев, среди доводов, которые я приводил, отказываясь от этого соблазнительного предложения, был и такой: - Я читал в газетах, что сейчас на Украине "громят" космополитов. Я не украинец и не русский. Значит, и меня там зачислят в космополиты... Глеб Михайлович деликатно дал понять, что кампания та ему вовсе не по душе. И еще он заверил, что мне, молодому специалисту, он гарантирует "полную неприкосновенность". В этом Смирнов оказался прав. По крайней мере, на Украине иезуитская "борьба" велась не с теми, кто ещё только переступал порог в трудовую жизнь, а с людьми, уже успевшими завоевать определенный авторитет и вес в обществе. Но иногда рвение борцов за "идейную чистоту " оборачивалось забавными курьёзами... Жил тогда в Киеве мой коллега со странной фамилией Шварцзоид. Он кончал институт лет на шесть раньше меня. Талантливый и неприкаянный человек, он держался тем, что на студии Кинохроники иногда получал заказы на написание дикторских текстов к киножурналам. Поначалу казалось, что возня с разоблачением космополитов прошла мимо него. Но вот, однажды, в газете "Вечерний Киев" появляется разгромная статья о студии Кинохроники. Среди множества упреков и обвинений было и такое: "... В качестве автора на студии подвизается некий Шварцзоид, который нигде не работает, только пишет сценарии..." Тонко чувствовавший юмор, Шварцзоид с нескрываемым удовольствием и даже с гордостью показывал всем посвященные ему строки. Тогда он еще не предполагал, что дурацкая статья эта надолго закроет для него киностудию, лишив его единственного более ни менее надёжного заработка. Надо сказать, что Сергей вовсе не был евреем. "Подозрительную" фамилию он унаследовал от каких-то не то немецких, не то польских предков. Надо же!

     После знаменитого пленума ЦК, на котором сторонники Хрущева разгромили "антипартийную" группу, состоялось собрание творческих работников Киева. О событиях в Москве, о том, как "здоровые" силы Партии отстояли Хрущева, докладывал сам Александр Корнейчук - драматург, занимавший все мыслимые и немыслимые посты в высоких партийных и государственных инстанциях Украины.
     Затем начались прения. Один за другим выступавшие заявляли о своей безусловной поддержке решений Пленума ЦК, одобрении всего, что услышали от своего знаменитого земляка. Мне запомнилось шокировавшее многих жёсткое и энергичное выступление известного писателя Александра Малышко. Из сообщения Корнейчука он узнал, что, решая судьбу Лазаря Кагановича - соратника Сталина и одного из тех, кого объявили участником " антипартийной группы", московские власти вспомнили, что он - выходец с Украины и предложили компартии республики принять обратно своего опального теперь земляка.
     - К нам хотят прислать Кагановича. - Патетически обращался к собравшимся Малышко.- Того самого Кагановича, который убивал людей только за то, что они имели счастье родиться украинцами... Каганович несколько десятилетий в когорте "вождей" был единственным евреем. В толковании Малышко перипетии партийной борьбы обрели яркую антисемитскую окраску. Развивая дальше еврейскую тему, он утверждал, что " На Украине евреи живут лучше, чем украинцы. Наши Оксаны ходят у них в домработницах. Но ни одна Хая не служит у наших людей!"

     Гнусным было это выступление. Но пафос преодоления диктатуры сталинистов, радостное возбуждение от понимания того, что сторонникам Хрущева удалось отстранить от управления страной тугодумных догматиков, к концу собрания как-то отодвинуло на задний план брезгливое ощущение чего-то постыдного, вызванного высказываниями знаменитого писателя.
     Живя в Киеве, я бывал на многих собраниях, которыми в те годы бурлила общественная жизнь. То я становился свидетелем того, как при обсуждении проектов восстановления Крещатика скрещивали свои копья сторонники противоположных архитектурных направлений. То попадал в водоворот литературных споров и дискуссий...
     Помню, на киностудии писатель Стельмах читал свой сценарий "Над Черемошем". Кинематографического образования талантливый писатель не имел. Сценарий он записал в манере, которую сам же изобрел. Из дискуссии, которая развернулась после, я узнал, что написан сценарий на так называемом галицийском наречии, которое даже не всегда понимают восточные, левобережные украинцы... Я был покорен удивительно певучим и мелодичным строем галицийской речи. К сожалению, по сценарию Стельмаха был снят ординарный фильм, который успеха у зрителей не имел. Но это была вина не писателя, а постановщика - серого, посредственного режиссёра, которого почему-то руководство числило Мастером.

     Живя в Киеве, я быстро стал понимать украинскую речь. Стал читать написанное по-украински. Но, естественно, моим рабочим языком оставался родной - русский. Большая часть картин на Киевской киностудии научно - популярных фильмов тогда делалась на русском языке, поскольку заказчиками их были московские ведомства. Но события развивались своим чередом. Менялись настроения руководителей украинского кинематографа. И, надо полагать, не только кинематографа. По крайней мере, дважды за те семь лет, что я прожил в Киеве, приходили распоряжения о том, чтобы студия озвучивала фильмы только на украинском языке... Но заказы республиканских ведомств и прежде часто выполнялись в сопровождении украинских текстов. А вот то, что заказывалось из Москвы? Озвучивать по-украински, а потом переводить на русский язык? Это было бы нелепо. Ещё более нелепо было бы отказываться от московских заказов. Они занимали основное место в продукции студии.
     Вот накат очередной волны "украинизации": В просмотровом зале директор принимает чей-то готовый фильм. От того, что картина озвучена по-украински, удачней она не стала. Это очевидно всем, находящимся в зале.
     Вдруг Александров обращается ко мне:
     - Что вы скажете о фильме?
     Ругать коллегу не хочется. Пытаюсь как-то обойти углы. Говорю, что фильм озвучен по-украински, и я поэтому не всё в нем понял.

     Александров вспылил: - Вы должны знать язык народа, который вас кормит!
     Возможно, он в чем-то и прав. Но это унижение. И я в ответ выхожу из зала.
     Я понимаю - пришло время расставаться с киевской студией.
     А в эти дни в Союзе писателей - очередная встреча творческой общественности с мастерами кино. На сей раз в Киев приехали кинорежиссёр Михаил Ромм и редактор журнала "Искусство кино" Людмила Погожева. С Погожевой я знаком. У нас во ВГИКе она преподавала русскую литературу. Встречу вел недавно возведенный на пост Главного редактора киностудии художественных фильмов Григорий Зельдович. К округлому, как у снежной бабы, телу, почти без шеи, прилажена крохотная головка. За толстыми не протертыми мутными линзами очков - косящие в разные стороны глаза...
     В Киеве многие не могут понять, почему, вдруг, в такое время, еврея назначили Главным редактором украинской студии? Для меня же Зельдович - не новый человек. Учась в институте, мы часто слышали эту фамилию. Тогда грозный и недоступный Зельдович был Главным редактором Министерства кинематографии Союза. В предыдущие годы от него зависела судьба многих людей, след которых затерялся в водоворотах бесконечных "разоблачений".

     Но вот пришла хрущевская оттепель. Из Гулага стали возвращаться люди, о существовании которых уже успели позабыть. Начинался процесс реабилитации. Невинным жертвам произвола давали ознакомиться с "делами", из которых они узнавали, чьим доносам и чьей клевете обязаны крутым поворотам жизни. Когда речь заходила о людях кино, то часто в их "делах" всплывала фамилия Зельдовича. Объявился в Москве сценарист Яков Тайц - хрупкий, застенчивый, мягкий, деликатнейший человек. Перелистав своё "дело", он твердо заявил: - Убью Гришу! В то, что Яша Тайц способен не то что убить, но и просто ударить человека, никто не верил. Но, похоже, нашёлся один человек, который всё-таки поверил. Это был сам Зельдович. Буквально за несколько дней он собрался, бросил свою должность в Москве и вернулся на "историческую родину"- в Киев, откуда когда-то начинал восхождение на чиновнично-кинематографический Олимп. В Киеве его неожиданно тепло приняли и назначили на высокую должность, о которой он возможно, даже и не помышлял. И вот - встреча с приехавшими из Москвы кинематографистами. Зельдович ведет её на украинском языке, который не сразу понимают гости. Первым поднимается на трибуну Левада. Он уже министр. Он говорит только по-украински. Говорит о задачах развития национального кинематографа: - На Украине, кроме киевской, - говорит он, - у нас нет украинской студии.
     Кто-то замечает: - А одесская? - К тому времени на одесской студии были сняты несколько фильмов, имевших успех у зрителей.
     - Одесская студия - не украинская. - Твердо отвечает Левада.
     - Она лишь территориально украинская. Но продукция её - не украинская...

     После Левады слово получают Ромм и Погожева.
     Естественно, гости говорят по-русски. Но председательствующий упорно обращается к москвичам на украинском языке. Будто и не знает другого. Те ощущают неловкость. Но они - гости...
     Вдруг, увлеченный диалогом с Погожевой, Зельдович забылся, и, как-то непроизвольно, заговорил на одном с ней языке. Гостей, да и публику, это явно позабавило. С запозданием заметив свою оплошность, Зельдович обратился к залу: - " Прошу пробачання, што зараз мовил российскою мовою. Знов перехожу на ридну украинску... "Ситуация была столь неловкой и постыдной, что в зале раздался чей-то хохот.
     Однако, часть публики отнеслась к высказываниям Главного редактора студии с явным одобрением и даже поддержала его аплодисментами, от чего еще больше углубилась неловкость, окрасившая встречу.
     Вот тогда-то я окончательно решил, что будущего в Киеве у меня нет.

     Чтобы перебраться в Москву, надо было получить разрешение на обмен моей киевской комнаты на московскую жилплощадь. К моему удивлению, в городском обменном бюро я получил разрешение, чуть ли не на следующий день.
     Но я член партии. Надо сниматься с партийного учета. Как к моему бегству из Киева отнесется партийная организация? Работы к тому времени на студии у меня практически не было. Никто меня здесь не удерживал. Утвердить решение студийного парткома должны в райкоме. Там поинтересовались причиной моего отъезда. К этому я был готов. Я отвечал, что сейчас на студии решено все фильмы делать на украинском языке. Я понимаю, сколь важно это для Украины. Но помочь тут я не могу, поскольку не знаю языка. А мешать - не хочу... Члены бюро райкома согласились со мной. Больше нет препятствий! Я уезжаю в Москву!
     Много воды с тех пор утекло. Украина теперь не республика в Советском Союзе, а самостоятельное независимое государство. Фильмы там теперь выпускают на единственном - государственном языке.
     Не знаю, на каком языке общаются между собой кинематографисты, но это точно: киностудия стала украинской не только территориально, но и по сути.
     Наверно, так и должно быть. И, слава Богу, я этому не мешал.


     "САМОЛЁТОМ     В... СОЦИАЛИЗМ"


     "Шефом" нашего фильма на киностудии был человек, который, несомненно, оставил свой след в советском кинематографе, придав нынешнюю значимость жанру фильмов - кинопутешествий. Это Владимир Адольфович Шнейдеров.
     Крупный и грузный, он держался внешне весьма независимо, при случае намекая на имевшиеся у него важные связи. В том, что намеки эти не являлись блефом - никто не сомневался. Не спроста же человек в то время имел возможность часто выезжать за границу, быть приглашаемым на различные приёмы, в которых участвовали иностранцы.
     Он был прекрасным организатором. На нашей киностудии "Центрнаучфильм" он создал творческое объединение "Географических фильмов", и руководил им до своего последнего дня. Объединение, кажется, сохранилось и в нынешнее время, пережив множество других.
     На Центральном телевидении он создал "Клуб кинопутешествий", который в то, как теперь его называют, "застойное" время, являлся для миллионов советских людей практически единственным окном в огромный и незнакомый мир зарубежья. Осторожный политик, съевший не один пуд соли на кинематографических интригах, Шнейдеров позаботился о том, чтобы понятие "клуб" лишить его содержания, предполагающего дискуссии и борьбу мнений. "Заседания" клуба сводились к тому, что ласково улыбавшийся зрителям Владимир Адольфович объявлял заседание открытым, называл порядковый номер заседания, затем перечислял сюжеты, которые предстояло зрителям увидеть, желал удачных путешествий и всё. Заседание закрывалось.

     Как ни странно, но именно это сделало Шнейдерова любимцем публики. Может быть потому, что в этом человеке с улыбкой сказочника, каждому представлялась возможность увидеть своего единомышленника?
     Интересно, что одновременно с "Клубом кинопутешествий" на телевидении рождалась и другая передача - "Кинопанорама". Её создателем и ведущим был Алексей Каплер. Кинодраматург, известный не только ленинскими фильмами, поставленными по его сценариям, но и тем, что был сослан в Гулаг по настоянию самого Сталина, за то, что им увлеклась дочь вождя - Светлана. Каплер был на редкость эрудированным и обаятельным человеком. Принцип ведения его передач был полной противоположностью шнейдеровскому. Он вел доверительный разговор со зрителями и в этих беседах высказывал не установочные, а свои собственные суждения и оценки, которые порой вовсе не совпадали с официальными.
     Шнейдеров, однажды посмотрев "Кинопанораму ", предсказал Каплеру "большие хлопоты в казённом доме ". Кто-кто, а уж он точно знал "правила игры " с партийными службами. И, в полном соответствии с предсказаниями Шнейдерова, однажды, под каким-то пустяковым предлогом, Каплера отстранили от ведения "Панорамы ". Никакие обращения Союза Кинематографистов к высокому руководству не смогли вернуть кинодраматурга на телевидение. А Ведущий программы "Кинопутешествий" оставался на своем почетном посту до самой смерти, которая случилась внезапно.
     Когда-то, в начале тридцатых годов Шнейдеров предпринял киноэкспедицию на Ближний восток. Результатом стал этнографический фильм о Йемене. Не без гордости Шнейдеров вспоминал, что коллеги называли его советским Лоуренсом. Не скажу за Лоуренса, но своего кинематографического коллегу Каплера он блестяще переиграл.
     Был у Шнейдерова безусловный талант руководителя. Руководителя особого типа, который умел использовать способных молодых людей, а затем вовремя поставить их на место, когда начинало казаться, что те становятся слишком уж самостоятельными.

     Излюбленный приём: Владимир Адольфович - за столом. С улыбкой приглашает присесть рядом молодого режиссёра и затевает с ним доверительную беседу. О чем? О политике партии, о руководителях кинематографа, о последних публикациях в газетах... Во время разговора, как бы между прочим, достает авторучку и начинает что-то выводить на листке бумаги... Поощряемый одобрительными возгласами собеседника, молодой человек не обращает на это внимания. Шнейдеров поддерживает разговор. Поддакивает, сам подбрасывает критические реплики. А потом, вдруг, по-прежнему улыбаясь, останавливает собеседника: - Всё сказали? Очень хорошо. Вот я тут написал на вас докладную... Самым забавным в этой ситуации являлось то, что никто не мог сказать, было это шуткой, или чем-то более серьезным. Во всяком случае, исписанный листок Шнейдеров аккуратно складывал и отправлял в папку, лежавшую тут же на столе. Всё это я постиг позже. А поначалу, как и многие, был очарован этим человеком, открыто демонстрировавшим независимость суждений, отвагу и вольнодумство.
     Вот почему, когда в АПН у меня спросили совета, где, на какой студии следует снимать, заказанный Маргот Клаузнер фильм, я, не долго раздумывая, назвал "Центрнаучфильм", "Объединение географических и этнографических фильмов".

     На следующий день я рассказал Шнейдерову о моей встрече в АПН и о том, что рекомендовал снимать фильм в его объединении. Владимир Адольфович категорически заявил: - Мы это делать не будем... Но прошло всего несколько дней, и он сам позвонил мне и столь же безапелляционно сообщил, что фильм соответствует тематике Объединения, и мы будем над ним работать...
     Поначалу он убеждал меня быть не только автором, но и режиссёром фильма. Я на такое тогда не смел замахнуться. Профессия режиссёра казалась мне столь сложной и таинственной, что прикасаться к ней я не отваживался. Уже потом, побывав на съёмках различных фильмов, и поработав в монтажных со многими режиссёрами, я понял, что ЭТО я тоже могу. Более того, могу не хуже. И доказал, сняв несколько документальных лент на минской киностудии и на Центральном телевидении. Но это было потом. А тогда мы искали режиссёра, который согласится взяться за наш "одиозный" фильм и я заботился лишь о том, чтобы создать для него максимально благоприятные условия. Поначалу на картину Шнейдеров пригласил Рафу Гольдина, поставившего в Свердловске несколько игровых фильмов. Он рьяно взялся за работу. Потом сломал ногу, и из-за этого съемки пришлось надолго остановить. К тому времени Шнейдеров понял, что его протеже абсолютно неуправляемый и, на всякий случай, решил избавиться от него. Гольдин проболел еще полгода, прежде, чем смог прийти на студию... К тому времени на картине был уже другой режиссёр - молодой Витя Мандельблат.

     Верный своему "творческому методу", Шнейдеров, отправляя группу на Дальний Восток и в Сибирь, требовал, чтобы заранее были расписаны и даны ему на утверждение не только задуманные эпизоды, но и тексты предполагавшихся синхронных съемок. Требования эти были нелепы. Ну, разве можно заранее составить "железный сценарий" документальных съёмок, когда мы даже не были знакомы с людьми, которых предстояло снимать, да и на местах съёмок никто из нас заранее не побывал!
     Шнейдеров выпустил нас в экспедицию лишь после того, как я дал обещание все синхронные тексты до съемки направлять ему по телеграфу, дабы он мог согласовать их с Заказчиком - АПН.
     Конечно, насколько нелепым было это требование, он понимал не хуже нас. Но на Ближнем Востоке сгущались военные тучи. Куда и как повернется "еврейский вопрос" предположить было трудно. Шнейдеров осторожничал. Это было в его правилах.
     Само собой разумеется, что, вырвавшись из Москвы на расстояние в десять часовых поясов, мы ощущали себя достаточно независимо - снимали то, что считали нужным. Но если бы тогда в нашем распоряжении оказалась хотя бы одна современная видеокамера! Конечно, результаты экспедиции были бы куда более результативными. Счастье наше заключалось в том, что мы не представляли, сколь архаичной была наша громоздкая съемочная техника, отнимавшая уйму времени на установку кадра, сковывавшая человека, у которого мы намеревались брать интервью. И, наконец - "лимит" кинопленки...

     Во время каждой съемки запасы её стремительно сокращались. И надо было сдерживать себя, снимать экономно, так, чтобы пленки хватило на всё задуманное... Справедливости ради, следует признать - не только мы тогда наивно полагали, что в преодолении всех подобных трудностей и кроется суть режиссёрского мастерства.
     А что касается согласований? Однажды, дабы пошутить, я всё же отправил в Москву телеграмму почти что анекдотичного содержания. Ответа на неё мы, конечно, не получили. Дело было вот в чем: замышляя в сценарии эпизод, посвященный Еврейской Автономной области, я, конечно же, знал, что евреев там не так уж и много. По официальной статистике того времени - где-то около семнадцати процентов от всего населения. Естественно, возникал вопрос: почему? Вот с этим вопросом по сценарию и предполагалось обратиться к живущим там евреям. Мне понравился ответ старого портного, с которым мы познакомились в городском сквере. Он сидел на скамье, читал местную еврейскую газету "Бирбиджанер Штерн". Услышав мой вопрос, он отложил газету в сторону, посмотрел на меня с хитроватой улыбкой и с настоящим еврейским акцентом, по которому я к тому времени порядком истосковался, ответил: - Вы считаете, что в Биробиджане мало евреев? Приезжайте, будет больше...

     Мудро ответил. Так же мудро, как не ответил на нашу телеграмму Шнейдеров, хотя она многих на студии позабавила.
     Ну, а если серьезно? К тому времени я уже многое знал об истории Еврейской Автономной области на Дальнем Востоке. История эта была трогательной и драматичной и рождала уважение к людям, связавшим свою судьбу с этой далеко не приветливой землей.
     Как известно, до 1917 года основная масса российских евреев жила в пределах так называемой "Черты оседлости". Иудеям запрещалось заниматься земледелием. Для них были закрыты многие профессии и области деятельности. Что представлял собой местечковый быт, достаточно наглядно рассказано в произведениях известных еврейских писателей. Обитатели еврейских местечек - "люди воздуха", как назвал их Шолом-Алейхем, жили в постоянной нужде и скученности. Всё это не могло не отразиться на физическом здоровье народа. Перед началом Первой мировой войны, где-то в 1913 году, еврейское население западных губерний России обследовала международная экспедиция антропологов. Этническими признаками евреев ею были названы такие черты, как низкорослость, узкогрудость, близорукость...

     Сегодня мы видим, сколь "близорукими" оказались ученые мужи, не разглядевшие социальных причин возникновения описанных ими черт. С позорной "Чертой оседлости" покончила Февральская революция 1917 года. Октябрьский переворот "закрепил" новые тенденции в отношении государства к еврейскому населению. Одной из тенденций, проявившейся в обновлении жизни российского еврейства, стало стремление к занятию сельским трудом. За короткое время возникли еврейские сельские поселения на Украине и в Белоруссии, в Крыму и на Северном Кавказе. Но скоро стало ясно, что в этих, и без того перенаселенных районах страны, удовлетворить запросы всех евреев, пожелавших освоить сельский образ жизни - невозможно. Уж очень ограничены размеры свободных земель. И тогда родилась идея найти для освоения крупный земельный массив, который со временем мог бы стать еврейской административной территорией. Надо думать, в то время это была вполне здоровая идея.
     Немногочисленные энтузиасты, одержимые идеей создания еврейского национального очага в тогдашней Палестине, не смогли увлечь за собой основную массу российских евреев. Вероятность успеха их начинания казалась тогда весьма проблематичной. Здесь же, на Дальнем Востоке, речь шла о территории, на которую не претендовали другие народы, где всё можно было начинать " с нуля". Переселенцам на Дальний Восток предоставлялись заманчивые экономические льготы. Кроме того, они могли рассчитывать на помощь не только государства, но и различных международных организаций. Если добавить, что инициатива эта стала реализовываться в то время, когда в стране была безработица, а на Западе экономический кризис выбивал у людей почву из-под ног, то станет понятной та движущая сила, которая превратила в переселенцев десятки тысяч евреев не только из Украины и Белоруссии, но и из стран Запада и Латинской Америки.

     Конечно, пионерам было трудно. Но уж очень заманчивыми казались перспективы. И возможно, так бы всё со временем и произошло, если бы... Если бы не сталинские "чистки". Как и по всей стране, здесь в большом количестве "обнаружились" враги народа, шпионы и вредители. Уже после войны был физически уничтожен цвет национальной интеллигенции. А последние ростки национальной культуры были добиты в кампании по борьбе с космополитизмом.
     Зарождавшейся еврейской государственности в Советской стране был нанесен такой удар, после которого оправиться уже было невозможно. Были, правда, во времена Хрущева и даже Брежнева попытки стимулировать миграцию сюда людей интеллектуально труда. Говорили о возможном открытии высших учебных заведений, даже о создании Научного центра. Но выделяемые для этого средства, почему-то всегда застревали в Хабаровске, которому административно была подчинена Еврейская Автономная область.
     Приехав в столицу области Биробиджан, мы увидели барачного типа деревянные постройки, тихие провинциальные улицы. Размеренный, неторопливый ритм тамошней жизни уж очень контрастировал с тем, к чему мы пригляделись не только в Москве, но и в других городах, где успели побывать. В просторных комнатах деревянной одноэтажной гостиницы стояло несколько металлических солдатских коек... Это было даже удобно - вся мужская часть нашей группы разместилась в одном номере. В первое же утро к нам без стука вошла уборщица и, узнав, что мы из Москвы, охотно разговорилась. У неё мы неожиданно получили первое интервью. Нас интересовала национальная жизнь области. На этот счет у уборщицы было свое суждение: - Вот раньше, куда ни глянешь - всюду Абрам или Сара... А теперь им ходу не дают. Поприжали их...
     Ничего себе новость - Абрамов и Сар поприжали не где-нибудь, а в Еврейской области!

     И всё же, знакомство с областью мы начинали с поиска того, что называется национальной экзотикой. Мы всматривались на улице в прохожих и приходили в восторг, довольно часто обнаруживая в их лицах характерные семитские черты. Самым забавным было то, что весь город Биробиджан, а когда, мы поездили по области, то убедились, что и вся область, говорит с еврейским акцентом. Вот уж действительно могучая это вещь - еврейский акцент! С кем бы мы ни беседовали - и с русскими, и с украинцами, и с корейцами, мы неизменно узнавали его - неистребимый еврейский акцент. Одна или две вывески на еврейском языке, конечно же, не создавали впечатления встречи с национальной экзотикой. Неожиданно, следы её мы обнаружили в гостиничном ресторане.
     В меню были перечислены блюда, которые у нас привыкли относить к еврейской кухне: фаршированная щука, гусиные шкварки, морковный цимес...
     Испробовав всё это, и по достоинству оценив, мы решили снять для фильма интервью шеф-повара. Пусть расскажет, как он собирает старинные рецепты, как бережет и умножает традиции.
     От сопровождавшего нас инструктора Обкома партии мы узнали, что шеф-повар биробиджанского ресторана официально признан самым искусным кулинаром на Дальнем Востоке. Когда Брежнев, а до него - Хрущев, приезжали в эти края, шефа неизменно откомандировывали в распоряжение высоких гостей. Он потчевал их блюдами, секреты которых были известны нашим бабушкам, и всякий раз заслуживал восторженные отзывы. Но, как ни странно, человек с такой лестной репутацией, оказался на редкость застенчивым и робким. Мы провозились с ним на кухне у плиты весь вечер. Шеф легко рассказывал нам то, что мы хотели от него услышать лишь до тех пор, пока не начинала работать наша синхронная камера. Как только он замечал, что мы все замолкали (а замолкали, чтобы лишние звуки не попали на фонограмму) и оператор включал камеру, он сразу же стушевывался и бормотал вместо того, что мы ожидали, нечто совсем несусветное.

     Истратив на съемку шеф-повара уйму дефицитной пленки, мы вынуждены были от нашей попытки отказаться. Жаль, что этот милый человек, истинный патриот национальной еврейской кухни, так и не стал одним из героев нашего фильма.
     Поиски национальной экзотики привели нас в недавно возникший еврейский народный театр. Это был, безусловно, самоотверженный коллектив. Сцена Дома культуры тогда была единственным местом, где звучали еврейская речь и еврейские мелодии, и где можно было насладиться зрелищем традиционного еврейского танца "Фрейлехс".
     Возникновение народного театра простодушными жителями Биробиджана воспринималось как событие огромной важности и как предзнаменование начинавшихся перемен. Дело в том, что в Биробиджане, чуть ли не с первого дня переселения евреев на дальневосточные земли, был свой профессиональный еврейский театр. Есть театр - живет народ. Нет театра - народ обречен. Понимали ли это те, кто, разворачивая кампанию по борьбе с космополитизмом, начал её с ликвидации еврейского театра в Биробиджане. Не знаю, какие доводы к тому приводились, да и приводились ли, знаю только, что добрый десяток лет Еврейская национальная автономия была лишена своего театра. Трагичной оказалась судьба актеров. Ведь других еврейских театральных коллективов, куда можно было бы им перейти, в стране не было.
     Артисты заделались портными, сапожниками, бухгалтерами, продавцами...

     И вот, когда объявили набор в труппу самодеятельного театра, все они, теперь уже представители иных, не актёрских профессий, снова пришли на сцену, по которой тосковали столько лет. Тогда повсюду в стране делались попытки реализовать нелепую хрущевскую затею - на пути к коммунизму заменить профессиональное искусство самодеятельным. Вряд ли Хрущев прочитал хоть что-то из зануднейших трудов Маркса. Но референты услужливо подсунули ему цитату, из которой следовало утверждение, что в эпоху коммунизма искусство перестанет быть уделом профессионалов. Короче, в Биробиджанский народный театр, в качестве любителей, пришли настоящие профессионалы. Естественно, театр состоялся. На различных смотрах народных театральных коллективов дальневосточного региона биробиджанцы неизменно занимали первые места.
     Но вот, под лозунгом "Искусство принадлежит народу", в Москве, на сцене недавно построенного Кремлевского Дворца съездов затеяли смотры спектаклей лучших народных театров страны. Перспектива таких гастролей, конечно же, была привлекательной для каждого коллектива. Биробиджанский театр, после яркой победы у себя в регионе, по всем условиях конкурса, должен был ехать в Москву... К поездке трепетно готовились. Еще бы... Выступать в столице, зная, что среди зрителей будет сам Никита Сергеевич, которому десятки, а может быть и сотни тысяч людей обязаны возвращением из Гулага и реабилитацией...
     Но накануне предстоявшей поездки в Москву, где-то кто-то усомнился: правильно ли это будет, если искусство народов советского Дальнего востока будут представлять какие-то евреи, которых в Москве и без того полно?

     На смотр поехал Корякский ансамбль. Безусловно, интересный и самобытный коллектив. Но тем, кто имел законные основания показывать и свое искусство в Кремлевском Дворце съездов, была нанесена очередная обида.
     Знакомясь с жителями области в колхозах и на комбайностроительном заводе, мы неизменно отмечали скромность, добродушие и открытость людей - истинных патриотов своей области. И почти всюду нам не без гордости говорили, что здесь, в Еврейской автономной области - настоящий социализм. - У вас там, на западе, социализма нет, - с горечью добавляли они. А на вопрос: - Почему они так считают? - Убежденно отвечали:
     - Потому что у вас там есть антисемитизм. Если есть антисемитизм - то это не социализм. А социализм настоящий здесь, у нас. Добрые, милые, простодушные люди. Как мало им было надо, чтобы верить в утопию!
     Впрочем, первые строители кибуцев в Палестине тоже мало на что претендовали. Они были единомышленниками, и они строили свой, новый мир, основанный на равенстве и справедливости. Разница лишь в том, что кибуцникам удалось осуществить задуманное. Но почему не было до конца реализовано то, что замышлялось у нас? На этот вопрос нет однозначного ответа.
     Последняя волна евреев-переселенцев пополнила ряды биробиджанских тружеников в 1947 году. Тогда на Украине и в Крыму была сильнейшая засуха. По тем местам прокатился голод, подобный тому, какой испытала Украина в 1932 году. Из Крыма, из знаменитого еврейского колхоза "Дружба народов", переехали тогда в село "Валдгейм" несколько десятков семей земледельцев и животноводов.

     Во всех более поздних кампаниях переселения евреи уже не участвовали - резерв был исчерпан. Жителей больших и малых городов европейской части страны здесь, на Дальнем востоке, мало что могло привлечь. Рассказывали, как анекдот, про одного старика-украинца, который, когда ему предложили на выбор несколько мест для переселения на Дальний восток, сказал: - Поеду в еврейскую область. Евреи не дураки. Плохое место не выберут...
     И вот, после долгого и томительного путешествия, старик вышел на перрон биробиджанского вокзала. Не успел он оглядеться, как на него налетели огромные, как пчелы, здешние комары. Старик хлопнул себя по щеке один раз, второй... Снова хлопнул... И сказал: - Нет, мы здесь жить не можем...
     А евреи жили. И те, кто там жил, гордились барачного типа домами, которые строили своими руками, и зелеными улицами Биробиджана, чем-то напоминающими улочки привычного им Бобруйска или Бердичева.
     Когда они осушали болота, поднимали целину, той техники, какая используется в подобных делах сейчас, тогда еще не было. Всё делалось руками, потом, на истинном энтузиазме первопроходцев. Человеком-символом покорителя дальневосточной целины стал для многих Владимир Израилевич Пеллер - председатель знаменитого колхоза в селе Валдгейм.
     О Пеллере много написано. Много раз его снимали для кинохроники.

     Я впервые увидел его в поле, где шел сенокос. Крупный, в полотняной рубахе на выпуск, с солеными пятнами на спине, он ворочал вилами пудовые копны густого ароматного сена. Потомок черниговского балаголы, в тридцатых годах, демобилизовавшись из Красной Армии, он явился в Валдгейм. В тридцать седьмом его арестовали. Добиваясь признания в том, что он является чьим-то шпионом, следователи не проявляли особой изобретательности: просто зажимали его орган дверью, подвешивали к нему кирпич...
     Об этом Пеллер рассказал мне спокойно - давно было...
     Знаменит он стал не тридцать седьмым годом - тогда много кого "проверяли" следователи. Известность ему принес сорок третий год, когда шла война с гитлеровцами. Конечно, могучий и отважный Пеллер был на фронте разведчиком. Однажды послали его с напарником через линию фронта взять "языка", то есть украсть немецкого солдата или офицера, от которого можно было бы что-то узнать о ближайших планах противника.
     Немца оглушили. Взяли. Потащили на себе.

     Благополучно миновав линию фронта, присели передохнуть. На радостях, по случаю удачно выполненного задания, приняли по глотку водки, предусмотрительно залитой во фляги. Размягчившись, угостили и пленника. Немец очухался. Стал рассказывать о себе. Язык для Пеллера понятный - похож на идиш. Немец достал из кармана фотографии. Вот фрау... Вот киндер... Вот нох кляйне киндер... Пеллер всматривался в глазенки чужих детей и думал о тех своих родственниках, которых фашисты расстреляли в местечке под Черниговом... Чем тогда пронял его рассказ немца, Пеллер не знал, как объяснить даже четверть века спустя. Но так случилось. Не смог этот крепкий человек совладать с нахлынувшими, вдруг, сентиментальными чувствами - отпустил он немца на все четыре стороны...
     В часть вернулись без "языка", которого так ждало командование. О том, что "язык" был и что его отпустил Пеллер, рассказал напарник. О ЧП доложили генералу Баграмяну. Тот негодовал: еврей отпустил немца! Генерал приказал расстрелять разведчика. Мягкотелость на фронте - преступление. Наверно, генерал был прав. Но трибунал смягчил наказание - направил провинившегося разведчика в штрафную роту. Штрафная рота - это вероятней всего - гибель солдата. Но есть на свете Бог, и он сотворил чудо - не погиб солдат Владимир Пеллер. Получил ранения, но выжил. Да не просто выжил, а вернулся с войны домой с орденами "Солдатской славы" всех трех степеней - самой высокой для солдата наградой. А когда руководил колхозом и вывел его в передовые, заслужил высочайшую за мирный труд награду - звания Героя Социалистического труда. Уже став знаменитым на всю страну человеком, на каком-то партийном съезде снова встретился он с Баграмяном, теперь уже не генералом, а Маршалом.
     Долгий вечер просидели они за бутылкой коньяку в номере гостиницы "Москва", и вспоминали ту давнюю историю, которая едва не завершилась для еврея- разведчика позорной смертью.

     В семидесятые годы в составе солидной делегации, кажется, по приглашению советского посла в Брюсселе, Пеллер впервые выехал за рубеж. Было это в дни, когда Всемирный Еврейский Конгресс проводил акцию" В защиту советских евреев". Как говорится, даже ежу было ясно, чем было вызвано появление там советской делегации. Хотя вряд ли это могло дать тот эффект, на который рассчитывали организаторы поездки.
     Но Пеллер появился в Брюсселе, и его нельзя было не заметить. В новом костюме, купленном в специальном магазине перед вылетом из Москвы, который был тесен ему; в забавно висевшей на макушке головы шляпе, тоже оказавшейся не по размеру, он, подобно ковбою, случайно забредшему в большой город, расхаживал по холлам пятизвездного отеля.
     Самое обидное - никто в Брюсселе не желал верить, что Пеллер - председатель еврейского колхоза. Но он-то не был "мифическим председателем мифического еврейского колхоза", как писала тогда западная пресса. Он был настоящим и прекрасным хозяином, который, несмотря на всю абсурдность происходившего в стране, сделал колхоз действительно рентабельным и обеспечил достатком каждого его члена.

     То, что еще при жизни он стал человеком, которым гордились его соплеменники, жившие в разных концах страны - это еще одна ему награда. И, пожалуй, самая высокая из всех им полученных.
     В Биробиджане нашу съемочную группу принял сам Первый секретарь обкома товарищ Подгаев. По существовавшей тогда государственной иерархии он был полновластным хозяином области. Обычно в национальных республиках и других национальных образованиях, первым секретарем всегда назначали представителя местной, так называемой "коренной" национальности. Но вторым секретарем неизменно был русский человек - " Старший брат", на которого Москва больше полагалась и, который, не номинально, а фактически заправлял всеми делами.
     В Биробиджане, со времен "борьбы с космополитизмом", было наоборот: первый секретарь - русский. Он-то и являлся здесь подлинным хозяином.
     Вечером он нежданно приехал к нам в гостиницу. Нормальная, можно сказать - задушевная беседа затянулась до ночи. Секретарь с теплотой рассказывал о людях, с которыми мы уже успели познакомиться. А еще рассказал, как недавно в отпуск ездил к родственникам на Украину в город Краматорск, и как ему, русскому человеку, было стыдно видеть, что там есть проявления антисемитизма.
     В Биробиджане, - говорил он с гордостью, - нет этого. Еще бы! Антисемитизм в еврейской области - это было бы забавно...
     Проникнув к нему уважением, расставались мы с Первым секретарем. На прощанье каждый из нас получил сувенир - гильзу от снаряда противотанковой пушки, наполненную землей с легендарной Волочаевской сопки, которая находится на территории Еврейской области, и в сражении возле которой, в двадцать втором году завершилась в России Гражданская война.
     Спустя несколько месяцев, когда работа над фильмом уже приближалась к какому-то финалу, нам понадобились фильмотечные кадры, имевшиеся на Дальневосточной студии в Хабаровске. Я полетел в Хабаровск. А поскольку от Хабаровска до Биробиджана всего четыре часа езды поездом, я решил попасть и туда и посмотреть, чем располагает любительская киностудия при местном Доме пионеров.

     Об этой киностудии надо говорить особо. Ею руководил Фельдман - мягкий человек, бесконечно преданный детям и кинематографу. Он сумел завязать деловые отношения со студией кинохроники в Хабаровске. И всё, списанное за ненадобностью профессиональное оборудование, поступало в Биробиджан, в Дом пионеров. Там его приводили в порядок. И под руководством Фельдмана ребята снимали документальные ленты, посвященные родному краю. Наладили даже выпуск мультипликационного киножурнала.
     Фильмы биробиджанских школьников участвовали во многих международных смотрах и неизменно завоёвывали призы. У Фельдмана было чутье на талантливых ребят. И его любительская киностудия стала своеобразным ВГИКом. Из биробиджанского "ВГИКА" вышли многие мультипликаторы, операторы и режиссёры, которые и сегодня трудятся на кинематографических и телевизионных студиях Дальнего Востока.
     В Доме пионеров я получил ролик, который предполагал использовать в нашем фильме. Естественно, оказавшись в Биробиджане, я решил навестить старого знакомого - Первого секретаря Обкома. Я рассчитывал на радушную встречу, такую же, как в тот раз, когда мы приезжали на съемку. Правда, тогда еще не случилась Шестидневная война на Ближнем востоке. А теперь она уже была реальным фактором. И эхом тех событий были многочисленные публикации в наших газетах, в которых вовсю ругали и "сионистских агрессоров", и тех, кто смеет им подпевать. Вот об этом я не подумал, когда направился в Обком.

     Секретарь принял меня не сразу. Он был хмур и насторожен. Для участия в беседе сразу же пригласил Начальника областного управления Госбезопасности. Оба поинтересовались причиной моего появления на Дальнем востоке. Я рассказал, что в работе над фильмом наступил монтажный период. Для эпизода о Еврейской Автономной области у нас недостаёт кадров, снимавшихся в разные годы кинохроникёрами. Эту, так называемую фильмотеку, я и должен получить на киностудии в Хабаровске. Я рассказывал о наших проблемах. Но странное дело, чем больше я углублялся в них, тем отчуждённей становились мои собеседники. Наконец, Секретарь перебил меня и сухо заявил: Ему точно известно, что по указанию ЦК работа над картиной о евреях прекращена, и мое появление в городе представляется ему, по меньшей мере, странным.
     Пока я доказывал, что информация, которой располагает Секретарь, устарела, и работу над фильмом нам удалось возобновить, Начальник управления Госбезопасности по вертушке дозванивался в Москву.
     Я видел, у них отлегло от сердца, когда выяснилось, что я говорил правду.
     Теперь, наконец, они заговорили приветливо и даже предложили помощь. Но неприятный осадок от этой встречи остался у меня надолго. Спустя несколько лет номенклатурная ситуация в Еврейской Автономной области круто изменилась. Как и полагалось по классическим канонам партийной жизни Первым Секретарем Обкома стал еврей Шапиро.
     В области, в городе на вывесках срочно выводили еврейским шрифтом названия различных учреждений, в школах вводили преподавание еврейского языка. Возникали еврейские эстрадные ансамбли. В Хабаровске в срочном порядке отпечатали еврейский букварь. Правда, в школы он так и не попал. Весь тираж прекрасно изданной книги стал подарочным. Теперь уже не гильзу с землей Волочаевской сопки, а еврейский букварь, в качестве памятного сувенира преподносили гостям области.

     А их становилось всё больше. Особенно много гостей из разных республик и из-за рубежа приехали в Биробиджан на празднование пятидесятилетия области. С грандиозным по меркам области размахом празднество проходило на городском стадионе. И тогда, впервые за многие десятилетия, над городом из мощных динамиков лились мелодии еврейских песен.
     Правда, надо сказать, что к возрождению национальной окраски в жизни области новый Первый секретарь имел весьма малое касательство. Технарь, окончивший московский институт стали и сплавов, проработавший сменным инженером, а затем и начальником цеха на заводе в Комсомольске-на-Амуре, он был избран там секретарем парткома. Когда в Москве решили, что пора Первым секретарем Обкома в Еврейской области поставить человека с еврейской фамилией, вспомнили о дальневосточнике Шапиро.
     Так, не по своей воле, а по велению партии попал он в Биробиджан.
     Похоже, новая роль его тяготила. Абсолютно ассимилированный, не знакомый с еврейским языком, и не проявлявший ни малейшего интереса к "еврейству" вообще, он оставался сторонним, скептически настроенным, наблюдателем процессов национального возрождения. Ему это просто не было интересно. Едва подошел возраст, он оформил персональную пенсию, и с нею вернулся в Москву.
     Но национальное возрождение в еврейской области не могло зайти дальше каких-то декоративных, внешних атрибутов. Для другого здесь не оставалось ни корней, ни почвы.
     Ну а был ли построен социализм в Еврейской Автономной области?

     Если главный признак социализма - отсутствие антисемитизма, то, наверное - да. Но помимо этого, во всем дальневосточном регионе Еврейская автономная область, в статистических сводках неизменно показывала низкие цифры потребления населением алкоголя, почти полное отсутствие бандитизма и хулиганства. Может быть и это - признаки социализма?
     Надо сказать, народ здесь удивительно терпеливо относился к тому, что в магазинах становилось всё меньше и меньше продуктов, хотя область превратилась в сельскохозяйственную базу всего Дальнего востока. Так может быть и это - признак социализма?
     Кстати, Биробиджан был единственным городом в Союзе, где в хлебных магазинах я видел ящики, в которые покупателям предлагалось сбрасывать приносимый из дома черствый хлеб. И люди аккуратно и добросовестно это делали, ощущая человеческую солидарность и вкладывая в неё надежду на светлое будущее.
     Так может быть всё-таки наш социализм - это сообщество людей, счастье которых заключается в том, что они не ведают, сколь обделены всем, что необходимо каждому?!
     Эта мысль пришла ко мне много лет спустя после наших съемок в Еврейской Автономной области.

     Но тогда меня не покидало теплое чувство восхищения и уважения к моим соплеменникам, потомкам тех еврейских бедняков, которые когда-то теснились в затхлой атмосфере проклятой "Черты оседлости" и которым советская действительность предоставила реальную возможность начать новую жизнь на просторах этой далёкой и не всегда приветливой земли. Работая над эпизодом о Еврейской Автономной области, я вспоминал наши беседы с Маргот Клаузнер - израильской заказчице фильма о советских евреях. Однажды, во время поездок по Москве, она доверительно попросила меня: - Давай поедем в район, где живет еврейская беднота...
     Она, многое знавшая о нашей стране, даже она не сразу поверила, что таких районов, таких улиц у нас нигде теперь нет.
     Да, много за что следует упрекать и даже винить бывшую советскую власть. Но в том, что у нас исчезло понятие "еврейская беднота" как социальное явление, в этом её неоспоримая заслуга. Справедливость требует такого признания. Ну, а что касается социализма, кому так уж хочется, может поискать его в израильских киббуцах. Антисемитизма там точно нет. За это я ручаюсь.



     (продолжение следует)


   


    
         
___Реклама___