Rumer1
©"Заметки по еврейской истории"
Декабрь  2005 года

 

Михаил Румер-Зараев


Союз с дьяволом

Агенты гестапо в Варшавском гетто



     В аду, который представляло собой Варшавское гетто, были свои демоны, свой Мефистофель. Я имею в виду не немцев. Немцы воспринимались как некая потусторонняя сила, нечто роковое, находящееся не внутри, а вне мира гетто. Глухая и ровная ненависть, которую к ним испытывали, не имела ничего общего с острым чувством, вызываемым коллаборантами - своими еврейскими полицейскими и агентами гестапо.


     Симпатичные и упитанные люди


     Общественное сознание гетто пропитывали исторические ассоциации. Все реалии его жизни имели прецеденты в прошлом народа, история которого была столь богата трагедиями. Еврейская полиция в диаспоре прецедентов не имела. Полиция - всегда инструмент оформившейся государственной власти. Общины диаспоры в таком инструменте не нуждались, они всё-таки не были государством в государстве. И в нашем случае инициатива исходила не от юденрата.
     Загоняя людей в гетто в октябре 40-го, немцы приказали юденрату сформировать еврейскую службу порядка с ограниченными полномочиями - контроль уличного движения, соблюдение чистоты во дворах, подъездах, предупреждение преступлений (не совсем ясно, что под этим подразумевалось), участие вместе с немецкой и польской полицией в охране входов в гетто и выходов из него, борьба с контрабандой.

     Во главе службы порядка стал выкрест, бывший полковник польской полиции Юзеф Ширинский, считавшийся профессионалом. Зато все остальные офицеры этого довольно обширного формирования, насчитывавшего к концу существования гетто 2 тыс. человек, к профессионалам не относились. То были, как правило, молодые люди свободных профессий из состоятельных семей, на первых порах безвозмездно взявшиеся за наведение порядка в гетто. Среди них имелось много адвокатов и бывших офицеров польской армии.
     Первоначально к ним испытывали даже некоторое расположение, прощая коррумпированность, которая воспринималась как неизбежное зло в подобных обстоятельствах. В середине декабря 1940 г. историк Варшавского гетто Эммануил Рингельблюм писал в своем дневнике: "Еврейская полиция образована из опытных и симпатичных людей". Считалось, что наличие собственной службы порядка - благо. Всё же свои - не поляки, и тем более не немцы. Легче договориться.

     Но чем строже становились требования немцев, чем круче разворачивались события, тем дальше еврейской полиции приходилось идти по дороге компромисса. В памяти гетто остались так называемые "лапанки" (от слова "лапать", "хватать") весной 41-го, когда эти "симпатичные" люди хватали на улицах прохожих, отпуская только тех, кто был в состоянии откупиться, и отправляли их в трудовые лагеря... Теперь уже облик полицейских - упитанность, чистая одежда, дубинка, а главное, хорошо вычищенные сапоги - вызывал отвращение. Их главный аргумент: "Что вы от нас хотите: не мы, так немцы сделают это", - не принимался обществом во внимание.

     Спустя год тот же аргумент приводился во время массовой депортации, когда те же "симпатичные" и упитанные люди, спасая себя, вылавливали и загоняли кого ни попадя на сборный пункт для отправки в Треблинку.
     Но спасения не было никому. Немцы относились к своим еврейским подручным как будто бы с доверием и доброжелательством, но то был союз с дьяволом. В один из последних дней депортации семьи полицейских внезапно были уведены эсэсовцами якобы для перерегистрации - уж отцы-то этих семейств понимали, что означают эти эвфемизмы. В своих начищенных сапогах, с дубинками, они стояли под прицелом немецких автоматов в ужасе перед открывшейся бездной, которая скоро поглотит их самих.


     "Тринадцатка" и ее шеф


     Но и еврейская полиция находилась не на самой нижней ступени моральной деградации. Еще ниже была тайная полиция, агентура гестапо, в просторечии называемая по номеру дома, где располагалась ее штаб-квартира, - "тринадцатка" (Лешно 13). Собственно, это была целая сеть различных учреждений, названия которых - отдел по борьбе со спекуляцией, бюро контроля плакатов, "скорая помощь", бюро контроля мер и весов и т. д. - служили камуфляжем для тайных функций: слежки, доносительства, контроля слухов, настроений, намерений. Во главе этой системы стоял человек в высшей степени примечательный - Абрам Ганцвайх. Именно его я имел в виду, упомянув выше о Мефистофеле геттовского ада.
     О нем ходило множество легенд. Загадочным виделось как его появление в Варшаве, так и исчезновение. Кое-что, правда, известно достоверно. Известно, что родился он в 1904 г. в Ченстохове, служил учителем в ивритской школе, сотрудничал в провинциальных еврейских изданиях, принадлежал к правому крылу партии Поалей-цион. В начале 30-х оказался в Вене, после аншлюса Австрии перебрался в Лодзь, где издавал на польском языке антифашистский еженедельник "Вольность".

     Характерно, что после оккупации Лодзи немцы арестовали всех подписчиков этого еженедельника, но самого Ганцвайха не тронули. Ему дали возможность перебраться в Варшаву, куда он явился в сопровождении свиты - группы адвокатов и чиновников из различных провинциальных городов. Они-то и составили руководство "тринадцатки".
     Непонятны были истоки могущества Ганцвайха, которое он не уставал демонстрировать - то вызволит из тюрьмы Януша Kорчака, куда тот попал за отказ носить повязку, то освободит из заключения нескольких раввинов, то добьется оставления в гетто Сенной улицы - приюта еврейской аристократии. Говорили, что еще в Вене он выполнял секретные поручения австрийских нацистов, что в Лодзь перебрался для выявления антифашистских элементов, а Варшаве ему покровительствует шеф отдела пропаганды администрации Варшавского дистрикта доктор Оленбух, да и с гестапо у него, судя по всему, отношения доверительные. Еженедельные визиты в резиденцию гестапо на аллее Шуха, куда он приносил свои отчеты о жизни и настроениях в гетто, нередко заканчивались ответной информацией гестаповцев о событиях на фронтах и в мире. Такая информированность создавала Ганцвайху дополнительный ореол, который содействовал его проникновению в широкие общественные круги. Разумеется, это был не просто заурядный осведомитель. Он претендовал на весьма заметную роль в жизни общества. Собирал у себя интеллигенцию - литераторов, раввинов, политических деятелей. Его так боялись, что некоторые присылали заверенные врачом справки о болезни, не смея не придти просто так. Он был неплохим оратором, свободно владел ивритом, идиш, немецким, польским, знал еврейскую историю, культуру. Такая разносторонняя образованность помогала ему проповедовать изоляционистскую концепцию, имевшую известную притягательность в еврейских общественных кругах.

     Гетто - благо. Оно создает условия для культурной автономии, изолирует от ассимиляторских влияний польской культуры, позволяет народу оставаться самим собой. Да, сейчас невыносимо тяжело, но ведь идет война. Надо находить общий язык с немцами. Это позволит пережить войну в состоянии национальной целостности, а затем уехать за пределы Европы (чего, собственно, и добиваются немцы), сохранив культуру, традиции, религию.
     Такая апология гетто как альтернативы ассимиляции была широко известна и в прежние времена, находила немало сторонников, и требовалось нравственное чувство, чтобы не принимать ее из рук гестаповского агента. Впрочем, и его союз с дьяволом мог восприниматься тогда как допустимый компромисс, особенно если вспомнить, что на выживание надеялись многие, а окончательное решение еврейского вопроса в газовых камерах казалось невероятным.
     Ганцвайх был бешено честолюбив. Его устраивала лишь роль единоличного лидера гетто. Отсюда его жестокая и неустанная борьба с президентом юденрата Черняковым. Считалось, что второй арест Чернякова в конце 41 г., когда его подвергли особенно изощренным унижениям, - дело рук Ганцвайха. Главное его детище - отдел по борьбе со спекуляцией, род советского ОБХСС, - составлял постоянную конкуренцию еврейской полиции, отличаясь от нее лишь численностью (200-300 человек), особой формой и свирепым, переходящим всякие пределы лихоимством.

     Когда на очередном этапе борьбы "тринадцатки" с юденратом, за которой стояло соперничество ветвей германской власти, антиспекулянтский отдел закрыли, Ганцвайх организовал станцию "скорой помощи". Но и такое, казалось бы, вполне невинное учреждение приносило ему доходы (в машинах с красным крестом перевозились контрабандные товары) и служило прикрытием в агентурной работе.
     Вся деятельность этого человека являла собой причудливую смесь демагогии и доносительства, черного бизнеса и благотворительности, тайных интриг и явных амбиций. Конечно же, рано или поздно от него должны были избавиться. В ночь с 18 на 19 апреля 1942 г. немцы устроили чистку среди общественных лидеров гетто. В проскрипционных списках были и руководители "тринадцатки".
     Но Ганцвайх сумел исчезнуть из гетто, с тем чтобы появиться там уже в период массовой депортации опять-таки в ореоле тайны и могущества. Ходили слухи, что он выполняет поручения гестапо на арийской стороне. Затем он опять-таки бесследно и уже навсегда исчезает. Это, пожалуй, единственный деятель гетто, о судьбе которого ничего неизвестно. Погиб ли он в расстрельных подвалах гестапо или сумел перехитрить своих хозяев и уцелел, сменив обличье? Никто не знает.


     "Мы народ, как все народы..."


     Анализируя материалы деятельности "тринадцатки" и ее лидера, я испытывал временами некое содрогание от противоестественности этого союза: евреи и гестапо. Мое национальное сознание не могло примириться с таким понятием: "еврейские агенты гестапо". По зрелом же и здравом размышлении понимаешь: это не бросает и не должно бросать тень на весь народ. Сто лет назад один из основателей сионизма Жаботинский писал в российской прессе: "Мы народ, как все народы; не имеем никакого притязания быть лучше. В качестве одного из первых условий равноправия требуем признать за нами также право иметь своих мерзавцев: точно так же, как их имеют и другие народы. Да, есть у нас и провокаторы, и торговцы живым товаром, и уклоняющиеся от воинской повинности... Краснеют разве наши соседи за то, что христиане в Кишиневе вбивают гвозди в глаза еврейских младенцев? Нисколько: ходят, подняв голову, смотрят всем прямо в лицо и совершенно правы, ибо так и надо, ибо особа народа царственна, не подлежит ответственности и не обязана оправдываться. Даже тогда, когда есть в чем оправдываться".
     "Тринадцатка" формировалась из представителей национального дна, да и сам Ганцвайх, этот инфернальный авантюрист, не так уж загадочен, как хотел сам себя представить. Между тем в гетто была другая, куда более крупная фигура, унесшая в могилу свою тайну. Это тайна превращения выдающегося еврейского мыслителя и общественного деятеля в осведомителя нацистов.

     Агент абвера

     Его имя - Альфред Носсиг - есть в обеих русскоязычных еврейских энциклопедиях - и в той, что перед Первой мировой войной Брокгауз и Ефрон издавали в Петербурге, и в той, что выпускалась в Иерусалиме в наши годы. Обе отводят ему немало места, что уже само по себе служит доказательством значительности личности, а новая энциклопедия даже дает портрет. На нем изображен красивый чернобородый человек с утонченным лицом и страдальческими глазами.
     Он обладал поистине леонардовской разносторонностью. Родившись во Львове в 1864 г., учился в немецких университетах, получил ученые степени по юриспруденции, медицине, философии. Писал пьесы, критические и музыковедческие статьи, сочинил либретто для оперы Падеревского. Его скульптуры были посвящены чаще всего библейским героям - "Царь Соломон", "Иуда Маккавей", "Вечный жид". K тому же он - основоположник еврейской статистики и демографии.

     В политической деятельности всегда был диссидентом. Участвовал в первых сионистских конгрессах, но вступил в конфликт с Герцлем. Однако считал себя защитником еврейских национальных интересов. Его идеи опережали время, но потом, как правило, усваивались политическими противниками. Так было с предложениями о создании Всемирной еврейской организации с участием несионистов, о планомерной и широкомасштабной переселенческой деятельности. Мышление его носило глобальный характер. Он то и дело создавал всевозможные общества для решения мировых еврейских проблем.
     После того как к власти пришли нацисты, Носсига высылают из Берлина, где он прожил больше 30 лет, в Варшаву. Здесь он целиком отдается осуществлению своей давней мечты - лепит скульптуру "Священная гора", которую хочет поставить в Палестине на вершине горы Kармел как символ всеобщего мира и еврейского национального дома.

     Всё это рисует нам образ человека высоких помыслов, художника и философа. И вот Черняков в конце 1940 г. года получает из гестапо приказ включить Носсига в состав юденрата. А тот и не скрывает своей связи с немцами, своих регулярных осведомительских докладов. Правда, в отличие от Ганцвайха, он не извлекает из них никакой особой материальной выгоды. Некоторые историки считают, что он вошел в контакт с немецкими властями, пытаясь добиться их согласия на еврейскую эмиграцию. Но ведь эти контакты продолжались и после массовой депортации, когда большая часть народа, защитником национальных интересов которого Носсиг считался всю жизнь, уже была уничтожена.
     Один из руководителей восстания варшавского гетто Марк Эдельман говорил мне, что у них, в штабе готовящегося восстания, не было сомнений в том, что Носсиг - многолетний, еще с довоенных времен, агент абвера.
     Долгое и бурное, почти 80-летнее существование этого человека оборвала 22 февраля 1943 г. пуля боевика еврейской подпольной организации. Мог ли он, один из пионеров и теоретиков сионизма, вообразить себе, что когда-нибудь умрет от руки молодого сиониста, выполняющего приговор своей организации?

Е.Г.


   


    
         
___Реклама___