Rabinovich1
©"Заметки по еврейской истории"
Ноябрь  2005 года

 

Иосиф Рабинович


С вершины

(Окончание. Начало в №№ 10(59) и 11(60))


 



     МЕЧ КОРОЛЯ

     Мы четыре сезона кровавую глину месили,
     Мы друзей оставляли в разверзнутом чреве Земли…
     Имя грозного бога поруганной им же России
     Мы на страх всей Европе на штыках до Берлина несли!

     Вот окончен поход, я домой из Германии еду
     Весь в медалях и шрамах, и кажется мне, что не зря,
     Но украли у нас нашу юность и нашу победу,
     И пошли мы пахать, кто в колхозы, а кто в лагеря.

     Полстолетья с тех пор мы пахали, месили, носили,
     Хоронили ребят, тех, кто с нами Европу прошли…
     Много было вождей у растраченной ими России -
     Мы по площади Красной их портреты как знамя несли!

     Но и это прошло… Только я никуда не уеду:
     Нет ни веры, ни сил, понимаю, что прожили зря -
     Вновь они украдут нашу старость и нашу победу,
     И мы тихо исчезнем, как вечером гаснет заря.

     Мы у них для себя ничего никогда не просили,
     Не за них в сорок пятом в атаку последнюю шли…
     Сколько ж будет еще благодетелей бедной России?
     Наши внуки! Простите, что вам мы помочь не смогли...

     Я уже вторично видел его в этом месте. Место было замечательное, облюбованное мной давно. Здесь среди хаоса скал необычного печеночного цвета за высоким мысом, выступающим в море, притаилась бухточка. Галечное дно круто ныряло вниз от самой кромки воды. Там в глубине, возле обросших водорослями камней-чемоданов гуляли стаи сытых пестрых зеленух, носились стройные как торпеда лобаны, а у самого дна под камнями таились иссиня-сизые горбыли - такого на загаженном Черном море я больше нигде не видывал. Правда рыба была, как и везде пуганная, но очень здорово было забираться сюда "пешком" по морю - другой дороги попросту не было: приходилось огибать маленькие мысы по колено, по пояс в воде. Сверху бухта была прикрыта нависающими как козырек скалами, и когда я попадал сюда, то казалось, что на свете нет ничего кроме меня, скал и моря. До одури ныряешь в этой синей лагуне, гоняясь за рыбами, а потом с жадностью наваливаешься на принесенный с собой серый хлеб, виноград и колбасу, благо запивать можно было из чистейшего родничка, бившего из-под скалы. Конечно, не думал я, что о "моей" лагуне никто не знает, просто раньше никого там не встречал, кроме той парочки с довольными глазами, шедшей мне навстречу из лагуны, когда я пробирался туда. Помню, сжег я тогда в очаге из серых камней остатки их пира и выбросил далеко в море пустую бутылку из-под коллекционного "Шампанского". Видимо любить друг друга без предварительной выпивки им казалось не так интересно. И снова я остался в лагуне один. А теперь этот мужик и уже второй раз. В прошлый, это было неделю назад, мы не обменялись и двумя словами. Я пришел позже него, а когда уходил, он еще лежал на маленьком коврике, грызя кончик спички. Рядом на камне часы, какие-то буржуйские сигареты, и сумка, как видно, с одежкой. Тогда, обойдя по морю и поднявшись на скалу, я увидел стоящую под деревцами белую "Волгу". Сегодня, спускаясь, заметил ту же "Волгу" на том же месте и как-то сразу понял, что незнакомец в бухточке. Он и впрямь лежал на том же коврике и в той же позе: часы, сигареты и сумка, спичка в зубах - будто все эти десять дней караулил меня, не сходя с места.

     Я прошел к своему любимому камню, сбросил рюкзачок с ластами, маской, ружьем и нехитрой пищей, прикрыл вещи курткой - незнакомец даже бровью не повел в мою сторону. Натянув одну маску, я нырнул в лагуну, чтобы немного охладиться с дороги. Вода сразу же настраивала на мечтательный лад. Хоть и грязное оно наше Черное, а недаром морскими купаньями психов лечат. Вылез, отфыркался, отряхнулся - незнакомец все так же лежал как сфинкс. Однако не успел я развалиться на своем любимом камне, как он встал, передернул плечами и направился к воде. На вид ему было лет 60 с гаком, а может и больше. От левой ключицы через плечо тянулся рваный рубец.

     Неровный, вовсе не курортный загар покрывал крепкую фигуру, плотно поставленную на жилистые ноги еще не старого человека. Остатки светлых волос гладко зачесаны назад, светло - карие глаза под выгоревшими ресницами слегка прищурены, короткая щетка рыжеватых усов над прокуренными зубами. Упав в воду, как подстреленный, незнакомец пронырнул под водой метров десять и уверенно поплыл мощными саженками, с такой одержимостью будто бы торопился с официальным визитом в Турцию. Загадочный пловец, подумалось, кто он? Местная власть, тогда, зачем ему бухта, у него должна быть дача на море. С другой стороны он не приезжий - "Волга" с крымским номером. А может это не его "Волга" - взял у друзей, а может вообще он не на "Волге" - мало ли народу приезжает сюда, правда, редко кто решится оставить машину наверху одну без присмотра, тем более чужую. Между тем голова незнакомца уже мелькала очень далеко от берега моря.

     Растянувшись на песке в тени скалы, я отдыхал - куда-то разом уходила усталость, отступало на задний план все, что осталось за этими скалами - разговоры, работа, семейные неурядицы, бессмысленные прокуренные споры о "наболевшем" - оставались только солнце, воздух, вода и камень; вечное, первозданное, все как было при генуэзцах, скифах и греках. В такие моменты время как бы останавливается, наступает блаженное ощущение первобытной свободы и покоя. Вдруг в один момент все это кончилось - всплеск воды, тяжелые шаги по песку, это вернулся сосед. Затем чиркнула спичка, и легкий дымок от престижных сигарет донесся до моих ноздрей. Блаженная нирвана была все равно упущена, и я потянулся за "Явой" и спичками в рюкзак. Спичек почему-то не было, я внимательно обследовал рюкзак, брюки, рубашку, даже ласты и чехол от ружья - не видать, как сквозь землю провалились. Терпеть не могу прикуривать, а здесь у этого захватчика моей территории...

     Огоньку, парень?- услышал я хриплый голос почти над своей головой.
     Незнакомец стоял, протягивая мне коробок - видимо он заметил мои суетливые поиски с не зажженной сигаретой в зубах. Бери, у меня еще есть.
     Ну да, - подумал я про себя. - Ты же питаешься спичками, - а вслух сказал:
     Спасибо, подевались куда-то. Чтоб им.
     Выронил, когда шел сюда, - тоном, не допускавшим возражений, подвел итог незнакомец и вдруг добавил, - Пива хочешь?
     Причем сказал он это настолько естественно, что язык мой сам, без помощи мозгов ответил:  "Да".
     Он повернулся и пошел к воде. Отвалил здоровенный камень и достал пару жестянок "Карлсберга". Ну, это уже было слишком. К счастью у меня в рюкзаке был добрый кусок вяленого горбыля, четвертушка серого хлеба, два здоровенных помидора и банка мясного паштета. Все это я вывалил на разложенный рюкзак, достал свой страшный водолазный нож, приглашая соседа к импровизированному столу.

     А ты здоров пожрать, - сказал он, опускаясь на камень. - Еще, что ли, пива принести.
     Потом, - сказал я, понимая, что сегодня охоты уже не будет. Что за охота с набитым брюхом и под пиво.
     Жестянки были откупорены, мой нежданный компаньон сделал пару здоровых глотков и, не спеша, начал грызть помидор и отрезать куски рыбы. Я незаметно наблюдал за ним. Все он делал как-то ловко и ладно, просто, без тени рисовки.
     - Сам горбыля вялил? - спросил он, пробуя желтоватый в капельках жира кусок.
     Сам, - ответил я. - Покойник, - указал я, - родом из-под тех камней, завещал останки захоронить на родине.
     Ты что, с Москвы сам? - снова он повернул разговор, в мою сторону.
     Да, а в чем дело? Ни в чем, разговор у тебя московский с подъелдычинкой, а в Москве, если не секрет, чем занимаешься?
     В КБ работаю, раскладушки проектируем.
     - С вертикальным взлетом? - он улыбнулся, ощерив свои вперемешку желтые и золотые зубы.
     На воздушной подушке, - ответил я, уже немного удивленный этими вопросами, и чтобы перехватить инициативу спросил:
     А вы чем на этом свете занимаетесь?
     А сам как думаешь?
     Я глянул на его крепкие, но явно не рабочие руки и, не желая остаться в долгу, брякнул
     Руководите чем-нибудь. Направляете и организуете, подхватываете и обеспечиваете в обстановке непрерывно нарастающего трудового подъема.
     Ну, чистый москвич, такому попадись только на язык!
     Это уж как водится.
     А главное, что ты прав - ни хрена я парень не делаю, - в ДОСААФе тружусь, зампредгоркома ДОСААФ. А вообще-то я пенсионер.

     Военный, полковник?
     Вообще-то военный, но пенсионер гражданский, и не полковник, а капитан.
     Надеюсь, первого ранга?
     Нет, просто капитан, к морю этому и вообще к морю отношения не имею, по другой части, - сказал он и, откинувшись на камень, прищурясь, посмотрел на небо, крутя в зубах свою любимую спичку.
     И тут я понял, что ему хочется, чтобы я спрашивал, он рассказывал. Бывает, прорвет такое у человека, как накатит, должен кому-то выплеснуть. Перехватив его взгляд, я спросил:
     Что-нибудь с вертикальным взлетом?

     Э, куда хватил, не было тогда такого, а вообще-то в самый крест. Видишь ли, есть люди такие на свете, - и он перевернулся на живот, поудобней устраиваясь, - такие, что любят, что ли, один раз в жизни - неважно, что: бабу, работу, город... Черт его не знает с чего, но один раз. Нет, когда пацаном был, я на Алтае родился, ты Шукшина читал, поди, мы с ним считай земляки. Так вот, пацаном, я ни о каких самолетах не мечтал, и змеев не пускал, и вообще к небу отношения никакого не имел. Это потом, когда в клубе фото увидел, понял, что вот оно - мое. Сам никому не сказал - засмеют, боялся. Однако, стал у отца в город проситься, в ФЗУ. Время, сам знаешь, какое было, но мне повезло, попал я на Урал в железнодорожное ФЗУ - материна тетка там жила. А оттуда по комсомольскому набору уже в аэроклуб. Тут и война подоспела. Ну, как мы на фронт рвались, что и говорить - сталинские соколы не кто-нибудь - выше всех, дальше всех, быстрее всех. Ты не улыбайся, сейчас все мы умные, а тогда я тебе не скажу, что важнее для нас было: "За родину!" или "За Сталина!". Так и было: он за нас думает, мы за него в атаку. Ну, а на фронт я попал после Сталинграда, попал как к маме родной: командир у меня был золотой, всего на три года старше меня, - а по тем временам старик, ас, нянькался со мной, хотя и гонял безбожно... От него я всему научился, он меня первый раз вывез, в первый бой повел, а через месяца полтора и первого "мессера" мне на мушку подал - как на блюдечке. Помню, после этого сели мы и он майор нашему сказал: "А младшой у нас молодцом, фрица прямо в фонарь уработал". Я-то уже все понял: и попал я не так как хотел и "мессера" этого мне, я же говорю, командир мой Серега выложил - хотел он, чтобы я себя летчиком, бойцом почувствовал, я и почувствовал - еще полгода и уже звеном командовал, свой ведомый появился. А Сергей стал комэском и погиб - нового ведомого спасал. А я, я-то вообще везунчик - в сорок пятом уже к Берлину с немецких аэродромов летал. Вот там у меня и произошла история... Уже последние дни войны шли, когда мы встретили с ведомым эту карусель в небе.

     Мы тогда уже хозяевами летали, а тут глядим, два мессера "Харрикейн" английский доклевывают, а я уже один раз до этого "Харрикейн" в небе видел и сразу узнал - видимость хорошая, дело утром было, а мы с солнышка подошли. Я Юрке, ведомому своему, кричу "Прикрой, союзника выручать надо". И не поверишь, как-то все весело получилось - оно конечно, немец в сорок пятом уже не тот был, но, случалось, больно кусался. Короче сходу с высоты я одного и снял - они не ожидали, а Юрка по второму добавил и тот отвалил сразу. Смотрим, союзничек разворачивается, плоскостями помахал, да еще рукой так сделал, мерси, мол, и к себе пошел, а у нас свои дела, и мы ему тоже кивнули и двинули вдоль фронта. Ну, потом, когда домой вернулись, ребята смеются, поздравляют: "Витька очко набрал за войну", - и, правда, тот мессер у меня двадцать первым был. Я отшучиваюсь - мол, и от перебора не откажусь, однако и, правда - так очко и осталось. Войне, считай, через несколько дней конец. Про союзника у нас еще долго в полку треп шел, мы после войны в Германии стояли, чистились, все в порядок приводили, и я об том случае и забывать стал. Хотя начальству доложил все, как было. И тут шум, к нам командующий авиацией фронта едет, с ним - английский большой генерал. Офицеры встречают в парадном, построили нас. И как раз перед этим Никишов, особист наш, мне шепнул: "Витька с тебя причитается!" Сам думаю: "За что? " Звездочку мне уже вручили и обмыли мы ее чин по чину. И Никишов был - этот никогда не пропустит, но всегда трезвый был, хоть и поддать не прочь. Так вот построили нас, напротив английские офицеры стоят. Ихний генерал нас поприветствовал, ну командующий ответил, как положено. Затем англичанин достает папку и начинает читать королевский указ о награждениях, а переводчик переводит. Награждают нашего комполка, еще кое-кого и вдруг слышу "старшего лейтенанта Корнева Виктора Ермолаевича за спасение в бою жизни офицера воздушного флота его величества, и так далее". Вот думаю, змей Никишов, - всю жизнь при секретах и бумажках - все знает. Ну, вручили мне этот орден, дождались команды "разойдись", англичане к нам подошли, они нас сигаретами - мы их "Герцеговиной" (только что ее в Военторг завезли) угощаем. Ждем, когда позовут к столу. И тут переводчик ихний подводит ко мне такого шупловатого парня и говорит, что это и есть союзничек мой. Да так и оставил нас. Ну, мы руки друг другу пожали, он улыбается, по плечу меня колотит, я его тоже. Посадили нас на банкете рядом, и тут мы с ним навалились - хорошо посидели. Потом он через переводчика объяснил мне, как у него тогда вся эта неприятность вышла, но парень видать не промах, полетал порядком и в Африке, и в Италии, в общем, войны этой хлебнул полной ложкой.

     А переводила уже наша переводчица - из штаба фронте "лейтенант" - такая девочка... гимнастерочка из генеральского сукна по фигуре, а фигура с ума сойти - талия рюмочкой и нога под ней, под лейтенантом, доложу, маленькая, складненькая, в шевровом сапожке заказном и на каблуке, чулочки трофейные, и такими духами от нее чуть-чуть пахнуло - оторопь берет. Ну, соколы наши вокруг нее на виражах так и ходят, но я, конечно, преимущество имею, она мне международные отношения помогает наладить. По первости я на нее глаза больше пялил, чем на своего "британского союзника". "Вы ему Светлана Анатольевна, переведите. Спросите его Светлана Анатольевна", и так далее. А она веселая и хороша собой до невозможности, не только по-фронтовому, хороша, а по самой мирной мерке. Ну, я, конечно, петухом, знай наших, мне только что старшего лейтенанта присвоили. На груди звезда, ордена, да этот английский. И чувствую, что Светлана эта из какого-другого мира, куда мне с суконным рылом... не понимаю, а именно чувствую, но ничего не могу с собой поделать. Танцевать с ней пошли. Ну, я не особенно, чтобы - в госпитале месяц был - так сестричка одна учила, да с нашими девчонками с БАО, а она Света-то не на фронте танцевать учена, и как золушка по паркету порхает, даром, что в старом замке каком-то банкет был. Потом англичанин пошел с ней - он-то в танцах знал толк и в вальсе держал курс, не хуже чем в воздухе в бою. Подходят они после вальса ко мне и Света говорит: "Сидней, - так англичанина звали, - хочет пригласить вас к себе в гости, домой, он через три дня в короткий отпуск летит". "Он-то пригласит, а начальство?" - отвечаю. "Виктор, он со своим генералом говорил, тот словечко замолвит перед командующим, тогда я думаю "наш" не откажет - он, в общем-то, добрый мужик", - она назвала командующего по имени, отчеству, как какого-нибудь штатского совхозного бухгалтера. Мы-то в армии по имени отчеству, кроме штатских и Сталина никого тогда не звали.

     Сначала я на это приглашение внимания не обратил, меня Света больше занимала - как ее в штабе фронта найти, если как-нибудь судьба занесет. Она смеется, зубы у нее белые как чесночины, глаза темно-серые, с какой-то золотинкой внутри, а голос, знаешь, есть женщины, у которых голос ну такой, что хочется голову на плечо ей положить и глаза зажмурить - вот по программе "Время" спорт комментирует теннисистка бывшая Дмитриева, что ли - так вот у нее похожий голос. Ей бы детям сказки рассказывать, куда лучше, чем дядя Володя-то.
     Однако Света координаты свои оставила и как-то вдруг по-серьезному сказала: "Сумеете вырваться, заходите, жду, но не раньше чем через три недели, я уезжаю к американцам в зону". "Привет Трумэну! - только и сказал я. Она руку подает - а рука у нее гладкая, белая, ноготки розовые, как фасолинки - я не танкист, конечно, дело у нас тоньше, но своей грубой лапой я эту ручку слегка только пожал, боялся, что хрустнет, как чашечка фарфоровая, из которой в тот вечер кофе пили. Тут и англичане собираться стали. Сид этот подходит - мы с ним посошок и по плечам друг друга снова колотим, он большой палец показывает, мол, все "о'кей" будет.

     Вышло, и правда, все чудно. Через пару дней вызывает меня комполка и говорит. "Ну, орел, собирайся в гости. К командующему приглашение на твое имя пришло, чуть ли не от Монтгомери, так что Черчиллю привет передай! Да к Никишову зайди, у него для тебя ЦУ есть, и к помпохозу. Оборудует тебя так, хоть к королю, хоть к Черчиллю, хоть куда". Ну, к Никишову я зашел, он меня усадил и начал, как в тыл врага на разведку. "Сам, понимаешь, имей в виду, возможно всякое, провокации." Я на него как на дурака смотрю, говорю: "Да ведь союзники!" А он - "Союзники, союзники, а ухо востро, есть мнение, там люди поумнее нас с тобой, - и пальцем в потолок показывает. Понять ничего не могу, да с этой компанией, лучше и не спорить - они всегда могут в компот нагадить, а на иного поглядишь - пень-пнем, но вид важный, что твой маршал, потому как при секрете. Тот же Никишов за нами всю войну проехал, теперь, небось, если жив, пионерам рассказывает, как от Волги до Эльбы дошел. Я. вот не люблю, если в школу позовут, а пацанов нагонят учителя, и с боков из зала отходы прикрывают, а ты бубнишь им про подвиги. Было такое пару раз - девчонки вопросы задают, а пацаны молчат, а ведь есть хорошие ребята, хорошего его по глазам видно, такого, которому спину свою доверить можно - знаешь там наверху, в кутерьме-то, ох как всё зависит от того, кто тебя прикрывает; если о спине не думаешь - тогда ты король и все путем. Так вот Никишову то я бы не то, что спину, я бы зонтик над человеком держать не доверил, ну так дело прошлое. Сказал, что все понял, расписался где-то даже и двинул к помпохозу. Видишь как, казалось бы, помпохоз да Никишов одного поля ягоды, по фронтовой мерке тыловики, а поди ты.

     Впрочем, мерка эта фронтовая, она тоже для всех разная. Пехоту на переднем крае спроси про летунов, так и мы тыловиками покажемся, хоть корешков своих мы от Волги до этого логова положили - не счесть. Но пехота она по уши в грязи, в снегу, под огнем бывает месяц без вылазу, а как поднимут в атаку, тут и Сталина забудешь, одно из глотки "ЫА." и мат….
     Сам не был, не видел, но хорошие ребята рассказывали - им верить можно. Так, на их взгляд, я Витька Корнев или ведомый мой последний, Юрка Береговский, в хорошем блиндаже на простынях всю войну проспавшие, - самый тыловой народ. A noмпохоз наш и подавно. Однако когда у нас на аэродроме горело все - в сорок четвертом это было: сами себя не прикрыли, юнкерсов профукали, то Никишов бумаги свои спас и тем успокоился, а помпохоз Георгий Валентинович и боекомплекты и все остальное спасал, обожгло его по страшному, два месяца в госпитале валялся, потом вернулся, лица не узнать, но вернулся и даже шутил: "Это вам гусарам девицам куры строить, меня Нина Андреевна и такого примет, да и дети, думаю, не испугаются. Был он до войны бухгалтером в Челябинске, и хозяйство полковое берег и жалел. А сам ходил в штопаной гимнастерке, хотя и наглажен всегда. На фронте такое заметно - все на виду - и шутили над Валентинычем за жадность вроде, так для отдыха и чесу языка. Валентиныч встретил меня сурово и торжественно, как профессор перед операцией. Сначала тоже прошелся про короля, Черчилля и Монтгомери, затем одел в такое - и где достал неясно. Ну и все причиндалы, понятно, вплоть до французского одеколона для бритья. Через Военторг выписал мне, как бы теперь сказали, сувениры - икорки, водочки, коньячку - вот уж Никишову фитиль, тот все пугал: "Рюмочку и не больше".

     Короче, через три дня я на командирской эмке был доставлен вместе со своим трофейным шикарным черным лакированным чемоданом к англичанам на аэродром. Сид встречал меня с радостной физиономией, он тоже был уже собран, в ладной форме, хотя и не столь шикарен, как я. Сели мы в транспортный Дуглас, солдат принес нам по клетчатому одеялу, закутаться на высоте.
     В небе болтало и вообще пассажиром лететь, тухлое дело: бездельем мучаешься - только ухо давить, но в болтанку не очень-то и выйдет. В общем сели мы в этой "туманной Англии", а день солнечный был и море под нами, когда летели под стать небу - синее, синее, и тут я подумал, что на море-то никогда не был, да и вообще нигде я не был: все внове было, кроме моего "Лавочкина" и аэродромов фронтовых. Кстати, сели мы на военный аэродром. Подхватили чемоданы, сошли по трапчику, смотрю, машина длинная черная подъезжает, на дверце корона золотая. Из машины дамочка выходит молоденькая, солидная, лицо бледное, вся какая-то сероватая, и волосы, и глаза, и пальто, почти до полу. За ней плотный мужичок семенит, в возрасте. Сид, как увидел ее, расплылся, чемодан поставил, обнял, а она его по голове гладит, фуражку сбила. Я тоже чемодан на землю поставил, тут его мужичок-то вместе с Сидовым подхватил и к машине тащит, там уже шофер вышел, укладывают. А Сид дамочку за руку берет, ко мне поворачивается, а она довольно чисто по-русски говорит: "Я должна сама себя вам представить - я старшая сестра Сида - Маджи, а русский язык изучала немного еще до войны, а в войну в организации миссис Черчилль работала, отправляли посылки в Россию - с вашими представителями практику языковую получила. Будем знакомы", - и руку протягивает. "Виктор Корнев", - говорю и пожимаю ее руку в перчатке.

     - Ну, мальчики, скорее домой, - говорит она, сели мы в эту машину и поехали по узкой старой дороге.
     Брат с сестрой все говорят о своем, а я в окошко поглядываю, изредка домики попадаются, все как один, аккуратные - тишина покой, особенно после Европы, там, в развалинах все лежит... А здесь прямо рай, хотя слышал я, что и англичанам досталось от Гитлера здорово и бомбежки и "Фау". Но, это не здесь, в Лондоне, в крупных городах, а тут, как и войны не было. Конечно, и у нас на Алтае выстрелов не слышали, только жизнь - там сейчас не особенно хороша - война все взяла и мужиков, моя-то старшая сестра Николая своего не дождалась, в Севастополе его убили, двое ребятишек осталось, второй уже родился, когда призвали Кольку. Голодно там, на Алтае, еще после коллективизации негусто стало, а война последнее выбрала, подкосила жизнь, а ведь края у нас богатейшие, сам знаешь. Так ехали мы, об Алтае я вспоминал и вдруг за поворотом, там еще рощица была, показался замок - самый настоящий. Башни, стены толстенные, ров вокруг, через ров мост, и не успел я удивиться, как мы на этот мост вкатили. Ворота раскрыты, въезжаем во двор. Вылезаем, двор каменными плитами выложен, ну прямо как в кино, сейчас какой-нибудь рыцарь с копьем выедет, шляпа с перьями, латы блестят... Однако с рыцарями туго, а вот из дубовой двери выходит седой такой мужчина с усами и женщина в платье под горло, тоже с сединой и плачут оба - ясно, конечно, старики Седовы, мать руки вскинула и обняла сына, а он стоит - не шелохнется. А отец рядом топчется, тут я заметил, что прихрамывает он на левую ногу. А что думаешь, представил я, как к себе в деревню я бы вернулся, мать с сестренкой так же обнимать со слезами бросятся, а батя позади топтаться будет и тоже прихрамывать, правую его еще в первую мировую задело. Тут Сид поворачивается, на меня показывает, и отец мне руку протягивает, рука в у него суховатая, но крепкая, жмет и говорит что-то. Тут и Маджи с переводом. Добро пожаловать, - говорит, - Виктор в дом, двери которого отныне всегда будут открыты для вас, брата нашего сына, брата по оружию, а нет ничего святее братства по оружию. Прошли мы в дом, Маджи говорит: - "Поднимайтесь наверх, вам покажут вашу комнату, через двадцать минут спускайтесь к обеду". Иду наверх, передо мной мужичок чемодан мой тащит, я у него взять хотел - он-то мне в отцы годится, но старик только рукой так сделал, мол, иди себе сэр спокойно, я свое дело делаю. Привел меня в комнату, потолок высокий, окно острое кверху, штора на окне тяжелая, в глубине кровать под шатром, у окна стол, кресло. Старик глазами спрашивает, куда, мол, чемодан-то, я ему на пол тыкаю, мол, "о'кей", "сенк'ю" и весь свой багаж словесный враз и выложил. Ушел он, я в кресло плюхнулся, закурил и сам себе сказал: "Ну что, сэр Корнев, попался, тут и правда Черчиллем попахивает - отец - то дружка твоего не меньше, как граф будет, как же ты, сэр Корнев, с графьями-то гужеваться думаешь. А, бог не выдаст, свинья не съест, прорвемся, даром, что сибирский валенок. Тем более что граф-то со всем уважением - это уж точно. Но не успел я, понимаешь, папироску дотянуть, как в дверь "тук-тук"". Я машинально говорю "войдите" и входит давешний слуга с кувшином, тазом и полотенцем. Скинул я китель, побрился, умылся, причесался и пошел вниз, за этим слугой - вот, думаю, буржуем становишься, Витька. Подвел он меня к залу, я вошел и ахнул, Сид меня встречает, он уже в гражданском, и усаживает меня около отца своего по правую руку, а сам по левую садится. Озираюсь я потихоньку: мать честная - зал огромный, черным дубом до потолка обшит, на стенах портреты, стол длинный, стулья с высокими спинками; видел я в Германии богатые дворцы, но таких - не довелось. Отец во главе стола уже при полном параде, матушка и сестра тоже сидят, еще какие то люди, дальняя родня, потом я выяснил. Выяснил я еще многое. Не графом-то старик оказался, а самым, что ни на есть, герцогом, ну, да мне уже все равно было. А тогда - гляжу я - вилок, ложек, ножей, рюмок, бокалов передо мной уйма. И как же ты, Корнев, есть то будешь, думаю? Просто, буду по обстановке, как меня Сергей - мой первый командир учил. И решение сразу пришло: гляжу на Сида - что он делает, то и я, какое блюдо, какой вилкой, и я туда же. Старик тот сказал "за победу", значит, нашу общую над тевтонами, потом за Сталина и Черчилля выпили. И хотя у них тогда уже другое начальство было - Этли, но он для герцога, как я понял, нуль без палочки, другое дело Черчилль, тоже герцог, можно сказать, брат молочный. Сид предложил тост за меня и сказал, что мы с ним теперь как братья, вот бы, подумал я, Никишова сюда бы. Чувствую, что мне ответить надо. Я и сейчас-то на людях говорить не мастак, а тогда тем более. Но посмотрел я на хозяйку дома, как она на сына глядит, и глаза хоть и сухие, а вот-вот слезу пустит, матушку свою Анну Ерофеевну вспомнил у крыльца в телогрейке драной и сказал: "Выпить я хочу, леди и джентльмены, за матерей наших, что все глаза свои выплакали, нас с вами дожидаясь, за то, что вырастили нас, выкормили и силы дали на эту войну ". Маджи перевела и тут хозяйка и впрямь разрыдалась, да и у хозяина глаза затуманились. Хозяйка уже после сказала: "Храни вас господь, Виктор, и дай бог здоровья родителям вашим". Потом за столом уже спокойный разговор пошел и опять на моих родителей скатился. Хозяйка спрашивает: "Ваши родители в городе живут, или как мы в основном в деревне, сельским хозяйством занимаются?". "В деревне, - отвечаю, - сельским хозяйством", - а сам избу свою вижу, что вместе с соседскими избами и клубом сельским в этом зале поместятся, руки вижу материнские, работой разбитые, батю своего в старом пиджаке, косу возле дома отбивающего, амбар колхозный покосившийся, и такая меня грусть заела и тоска по дому... Честно скажу, ни зависти к хозяевам, ни классовой этой ненависти не было - понимал: просто им свое, а мне свое. А Сид уже ко мне в гости напрашивается на Алтай - шуткой правда, но я представил его в нашей избе и чуть рыбой копченой не поперхнулся, хоть и маленький кусочек взял. Ел всего помаленьку и рюмочки наполнял крохотные, хоть и не сам - за стульями прислуга стояла. Тут и обед на посадку пошел, а вроде, как и не ели - но в чужом монастыре, как говорится.

     Маджи мне: "Ну, вы мальчики устали, наверное, с дороги, идите, отдыхайте до чая. Направился я опять к себе наверх, только зашел, прилег, как был, на кровать, опять в дверь "тук-тук", опять тот же слуга в дверь входит и норовит, старый, сапоги с меня снять. Я, конечно, ему нет, нет и на дверь показываю, иди, мол, папаша, сам отдыхай, а то мне перед Никишовым не отбрехаться за буржуазное разложение. Закурил я и сам себе думаю, а что если из своего НЗ стопочку организовать. И только подумал, как в дверь снова стучат. Вот, думаю, их разбирает. Смотрю, Сид входит, сверток под мышкой и в руках здоровенная бутылка, корзинкой оплетенная. А он палец к губам прикладывает - "тсс". Ставит весь этот боекомплект на стол, достает из кармана две кружки, нож складной, трофейный, видать, немецкий, разворачивает сверток, а там приличный кусок окорока и полкраюхи хлеба. Нарезает он два огромных бутерброда, дальше я уже и сам все понял, открыл зубами пробку, по кружкам разлил, говорю "Ну будем". И врезали мы с ним по-пилотски, в полном ажуре. Уже после я узнал, что старик, что наши чемоданы на аэродроме обустраивал, к Сиду с детства приставлен был, вроде няньки, и на лошади он ездить его учил и многому другому чему. Вот когда Сиду после фронтовой жизни чинный обед непривычен показался, Джафри (так старика звали) по его просьбе все необходимое довольствие раздобыл и наверх ему приволок, а уж тот ко мне, чтобы по фронтовому приезд отметить. В общем, приняли мы нормально и только потом разошлись. Я спать с таким смаком завалился, до вечера аж ухо придавил.

     Ну, дальше, что рассказывать. Все, что надо сделали, в Лондон смотались, я в нашей военной миссии отметился, по гостям меня возили, на лошадях катались. Тут уж я в полном порядке был, еще пацаном в ночное лошадей гонял, и даже под седлом ездил. Лошади у них добрые были и отец-герцог меня похвалил: "Вы, Виктор, настоящий русский казак". Маджи со своими подружками знакомила, но глядеть мне на них радости мало было - Светлана все вспоминалась, и вообще назад тянуло - в гостях то хорошо, а дома все-таки... В последний вечер старики настоящий бал устроили, съехалось народу порядочно, и совсем старые и молодые и военных много было. Женщины в открытых платьях, в мехах, с бриллиантами. Опять тосты пошли за все и про все. И вдруг в середине вечера хозяин просит внимания. "Леди и джентльмены", - говорит. - "Вы уже знаете, присутствующего здесь нашего русского друга. Вы знаете, что он, рискуя жизнью, спас нашего сына Сиднея, единственного продолжателя рода, единственного мужчину в своем поколении. Король наградил русского героя орденом, достойным этого мужественного юноши.
     Шестьсот лет назад король так же наградил нашего далекого предка, в битве заслонившего собою принца-наследника, спасшего будущее короны. Эта награда - рыцарский меч, с тех пор в добрые и дурные времена не покидал нашего дома. Я не король и не в праве награждать орденами, но я думаю, будет правильно, если отныне этот меч будет принадлежать Виктору - он показал себя настоящим рыцарем в этой страшной войне, в которой бог даровал нам победу".
     Берет старик этот меч, я встаю, подхожу к нему и думаю, что делать-то надо? Потом, как в книжках читал, преклонил колено и принял меч из рук старика. Все захлопали, а я встал с этим мечом и что-то там говорил, но сейчас и не упомню что. И все. На следующее утро и уехал, провожали меня все, хозяйка снова крестила меня и бога за меня просила, хозяин родителям моим привет передавал. С Сидом мы потискали друг друга, а с утра пораньше и посошок из оплетенной бутылки приняли. Раздарил я хозяевам и прислуге все бутылки, банки с икрой и папиросы, даже Маджи, на что серьезная девушка, на прощание в щеку чмокнула и протянула конверт с фотографиями, которые за эти дни наснимала, там я и на лошади и с Сидом и с ней и со стариками и на башне, короче, толстенький конверт получился.

     Домой, то бишь в Германию долетел без приключений, меч при мне в специальной коробке, сигарет и виски мне подарили, будет, чем ребят угостить. Как только в воздух поднялись, только к спинке привалился, сразу Светлану увидел как живую и чем ближе подлетал, тем больше о ней думал. Решил при первом удобном случае разыскать, увидеть, поговорить - захороводила она меня до последней точки, понимаешь как-то сразу, такого со мной еще не было. Да и вообще, что у меня в жизни до этого было: деревня, ФЗУ, училище и война. А девчонки, ну были какие-то шашни вот в госпитале, например, - там сестра была, Татьяна высокая блондинка, халат затянут на талии, хороша, спору нет, смотрит свысока, чуть что, отбреет как ножом. Одному лейтенанту такое при всех сказала - над ним весь госпиталь два дня ржал. Так вот с этой Таней у нас была любовь. Расцветала она в дежурке - так уж в госпитале принято. Я ребятам не трепался, но соседи сами догадывались: шуточки отпускали, такие, что стол покраснеет - это в госпитале главное удовольствие. Но Татьяна была девушка деловая - нравился я ей, но она, видать, не лейтенанта ловила - от лейтенанта, известно, одно удовольствие и никакого продовольствия.

     Все у нас кончилось, считай, вместе с выпиской, и ни я, ни Татьяна, видать, об этом не жалели - письмами, правда, раз обменялись и, как говориться, вся любовь. Были и на аэродроме кое-какие шуры-муры, один раз я как скотина себя повел - тогда-то ничего, а теперь неловко даже вспоминать. Иногда думаю: не в наказание ли за ту историю мне судьба встречу со Светланой подкинула. Хотя какое же наказание. Никак сначала я выбраться из части не мог, наконец, добрался до штаба. В отъезде. Второй раз добрался. На переговорах. На третий раз только увидел - она уже в гражданском и еще краше, чем форме. И все вроде бы хорошо у нас начиналось, только в штабе мне показываться тошно было. Вот многие говорят, что фронтовики на тыловых свысока смотрели. Это, смотря на каких - вот на Урале мужики по две смены вкалывали и у станков падали, так такой тыловой во сто крат больше фронтовик, чем Никишов наш и некоторые штабные ребята. А форсу-то в них - будто они своими руками Гитлера за горло взяли. Нет, я не спорю - без толковых штабных, что за война, но и холуев - прикажут, он начальственным баском передал вниз - порядком было. И когда зайдешь в штаб, они на тебя свысока смотрят. Им на твою звезду чхать сто раз. Потому заходить к Свете для меня нож острый был, а не заходить, если хоть малая возможность, не мог. И ничего мне она не обещала и от серьезного разговора уходила, больше про Англию расспрашивала - она в этом хорошо разбиралась и о месте, где я был, и даже историю с предком Сида и принцем наследником знала, еще до того, как я ей про меч рассказал. А меня иначе как рыцарем и сэром Ланселотом и не называла. Про меч многие узнали, я и не скрывал, а Никишов особо расспрашивал - я ему и отчетик о пребывании написал, не особенно в подробности вдаваясь. Однажды он как-то спросил меня, что-то, мол, ты, Корнев, в штаб зачастил. Я тогда отшутился: "В академию проситься хочу, на генерала учиться. " А потом вдруг началось. Письмо мне с Урала пришло - мать совсем плоха - жизнь и работа ее, видать, укатали. Комполка наш добрая душа и пилот натуральный, а пилот пилота как рыбак рыбака. В общем, отпуск мне дал и на самолет до самой Москвы пристроил, оттуда с трудом добрался до дому и мать застал еще, правда, но не то что встать мне навстречу, а и подняться уже не могла - пластом лежала. Только глаза повернула в мою сторону, увидела награды мои и меня, бугая здорового и живого, и слезы у нее по морщинкам потекли. Чуть слышно сказала: "Витяша, сынок, живой, увидела и, слава богу, не зря я его просила". Ноги у меня как ватные стали, прямо на колени у кровати стал. "Мама, говорю, мамочка! Все хорошо будет, на поправку пойдешь". В первый раз в жизни я ее мамочкой назвал...

     Я смотрел на него, на его крупные жилистые руки, на пальцы с аккуратно подстриженными ногтями, мявшими в руках папиросу, и понял, что этого - этого он никому на свете до сих пор не рассказывал, и сейчас, здесь в отгороженном скалой от мира закутке под гул понемногу разгулявшегося моря он второй раз публично переживал сорок пятый год, год радости и горя, год счастья и отчаяния своего. Я уже знал, что он удачник, везунчик, герой, с одной раной прошедший, пролетевший на крыльях победы всю войну, ни разу не прыгавший с парашютом из подбитого самолета, он был так счастлив и так несчастен в том солнечном сорок пятом.

     - Ну, какие у нас врачи там были, сам понимаешь, - один фельдшер и хоть старый и неглупый вроде, но только руками разводил. Короче, ночью мать умерла. Хоронили через день. Старухи плакали, попа я приволок, все честь по чести. Батя как каменный - жизнь прожили и хоть слова такого - любовь - там, в обиходе не было, а батя, уж, на что на левую ногу с первой мировой хром был, а тут как бы на обе охромел. На похороны все деревня пришла, и мать проводить и на меня, видать, поглазеть - моих-то годочков мало вернулось. Помянули мать по обычаю, чем с собой привез, деньги, что со мной были, все сестре отдал - ей-то без Николая детей растить надо было, и тронулся я назад домой в Германию, к Светлане своей любезной и к Никишову, сукину коту. Меч-то свой я домой привез и отцу оставил. С отцом перед отъездом посидели, добили бутылку виски из английских запасов, рассказал я ему и про Сида и про стариков его - он еще долго английский орден разглядывал и меч тоже. И про Свету - все как на духу выложил. Ну, отец всегда молчуном был, а тут крякнул как-то после последней стопочки и выдал: "Ты парень высоко летаешь, видать, тебе такая линия вышла, с графьями чаи распиваешь, за начальской дочкой ухлестываешь. Если силы в себе чувствуешь, валяй, отчего же, однако, смотри пупа не подорвать бы, хоть, однако, с другой стороны волков бояться, так-то парень, а я тебе какой уж советчик - у тебя стежка своя, другая. Скажу тебе, с мальства твоего понял я - землю пахать ты не будешь, не твоя это судьба, а потому, когда к тетке просился - не препятствовал. И не только из-за голодухи нашей. Поезжай парень за своей жизней-то. А сноха, сноха что ж, какую не привезешь - жив буду, рад буду, вот тебе и весь мой сказ". Добрался в Германию тоже через Москву, к родителям Сергея зашел, трудное я скажу тебе это дело к родителям друга убитого заходить - но я у них первым из наших был: в войну из полка только документы и личные вещи прислали. Жили они в Антипьевском переулке, рядом с нынешним музеем Пушкинским, просидели с ними целый вечер, Москву так и не посмотрел. Отец у него инженер крупный был, а мать в театральной библиотеке работала. Сергей-то, оказывается, в консерваторию хотел поступать, а пошел в летное. Мать показывала виолончель его - стоит в углу в комнате в футляре, а над ней фотография Серегина висит - губы пухлые, глаза мечтательные, и впрямь, артист. Не узнал я своего командира и понял, что и не знал его вовсе, а видел его перед собой жесткого, скуластого, со сжатыми губами и усмешливым прищуром глаз - глаз бойца и мужчины. Война многих другими сделала, и не все к мирной жизни вернуться потом могли - знаешь, как трепало, а уж инвалидов-то не приведи бог. Это им теперь все без очереди, да сколько их осталось. А раньше ребятки загадку загадывали: "Без рук, без ног, на бабу скок, что - такое?" - "Нет, не коромысло, а инвалид Отечественной войны"...

     Ну да вот, в Германию добрался я в срок, доложился и, как говорится, приступил к исполнению. Был я в состоянии довольно растрепанном, но работа, говорят, лечит. Хотя летать - это не работа, или такая работа, о которой говорят, что она при коммунизме будет. Только шасси от земли оторвешь - и ты уже в другом мире, и ничего кроме неба и тебя нет. И такая радость тебя охватит - я бы стрессы лечил полетами. Одно плохо - спускаться надо на грешную нашу землю. На земле все и началось. Естественно, к Светлане я в первый выходной поехал. Нет на месте, где, когда будет - неизвестно. Сколько ни пытался выяснить - ничего не выходит. Наконец, какой-то фендрик из штаба, окинув меня своим орлиным взором, многозначительно спросил: "Почему вы так настойчиво добиваетесь, где находится сотрудник оперативного отдела штаба? Ваше любопытство неуместно и может быть неправильно понято". "А откуда я знаю, что она из оперативного?" - начал я дурака валять. "От меня", - полоснул меня этот тип, - занимайтесь своим делом". "Спасибо за ценные указания, лейтенант, - сказал и вышел. Через пару дней начался цирк уже дома. Вызывает меня Никишов, официальный, важный, ну дальше ехать некуда.

     Издалека начинает и опять-таки насчет оперативного отдела - что, да как, да почему. "Есть сведения", - тянет бодягу дальше,- "о вашем времяпровождении в Англии, Корнев. В военной миссии отметились только в середине второго дня. Чуть ли не на коленях перед сомнительными личностями стояли, получали подарки. Что за меч вы привезли с собой? Ну, не будем о том, что это холодное оружие, важно другое, за что вам такие презенты?
     - А я, - говорю, - почем знаю, старик растрогался и от чистого сердца.
     - Классовый враг от чистого сердца - ничего умнее, Корнев, не придумал?
     - Да ты что, Никишов, - говорю, - с гвоздя сорвался, у тебя не температура?
     - Я абсолютно здоров, а вот вы, Корнев, по меньшей мере, проявили политическую слепоту и глухоту. Советский офицер, фронтовик..., а может, вы действительно, не по глупости, а сознательно - это уже совсем другой коленкор. Некрасиво получается, Корнев, очень мрачная картина вырисовывается. Напишите докладную и обстоятельно опишите ваше пребывание и объясните ваши поступки. Идите, завтра в тринадцать ноль-ноль жду. Вышел я, семиэтажным матом себя ругаю - все сведения из моего трепа с ребятами: я не скрывал ничего. Никишова я не испугался, ни от смелости, а по дури - ни хрена я не понимал тогда, да и знал немного, а главное, всему верил свято, особенно тому, что с самого верху-то шло.

     Поначалу хотел в бутылку полезть, к комполка ходил, но он меня не понял или не хотел понять. Утихомирить пытался по-хорошему. Но я то за собой вины не чувствовал - это теперь я знаю, что, такие как Никишов, мужикам, не мне чета, запросто шеи сворачивали, а тогда... Но в армии, сам знаешь как, война-то позади, цена мне уже другая была, через неделю приказ: в Союз переводят - под Киров. Вот тут-то я и скис, хотя наше дело солдатское - какие разговоры - "есть" и кругом. Думаю, комполка здесь руку приложил - просто спасти хотел меня, если не от беды, так от больших неприятностей. Наплел ему Никишов, а может и повыше кто. Вот до сих пор не знаю, отчего все вышло: из-за Светланы - чтобы меня, грубо говоря, отшить разом, или вообще по общей подозрительности. Никишову сверху намекнули, тот и рад стараться - он в таких делах, как рыба в воде. Светлане я сразу же написал, еще до отъезда, и потом писал, да без толку все. Вот такие, понимаешь, пироги с котятами - больше я ее не видел. А дальше что - дальше в Союзе служил, женился, она у нас в гарнизонном госпитале невропатологом работала, дочка у меня помоложе тебя будет, замужем она, дед я. Прослужил в разных местах до значительного сокращения уже при Хрущеве. Характер у меня мирным никогда не был, поэтому, когда полк наш расформировали, меня демобилизовали, до пенсии малость не дотянул. Думал, с ума сойду - пенсия бог с ней, а летать где? Пошел в ГВФ - хотя тамошним лайбам до МИГов далеко. Пассажиров терпеть не мог, грузы возил, аэрофотосъемку на севере делал. Моя-то с дочкой помоталась со мной по белу свету, вообще-то она у меня хорошая, прожили нормально. Ну вот, к пенсии сюда в теплые края перебрался. Квартиру дали, "Волгу" вот, как участник, купил, Потом сад, огород построил с домиком. Но на месте, на земле невмоготу. При авиации работать бы мог, но для меня нож острый. Теперь пошел работать - пенсионер - то я персональный, герой все-таки. Пошел я работать в ДОСААФ - ребята хорошие здесь, секция дельтапланеризма. Хотя по должности я зампред в городе, но в основном с ребятами вожусь. Сказать по правде, главное, что сам с ними летаю - это, понимаешь ли, главное. Моя не знает, а то началось бы. А скоро дельтаплан забабахаем, деньги, правда, нужны, с начальства хрен выбьешь, да я здесь в часть смотался, к перехватчикам, ребята там нормальные, подкинули кое-чего, а остальное сам прикупил, денег достал просто: в саду у меня навалом всего. На базар не носим, что раздаем, что так пропадает, так я половину урожая барыгам сбагрил, и тугрики в оборот на святое дело пустил. Ребята мои не знают этого - пусть думают, что начальство навстречу пошло.

     Так что, видишь, летаю, пашу небо понемногу, маленькое, низкое, а все небо. Ты скажешь, смешно - может быть, и не ты один скажешь, а я вот летаю и снова Витькой Корневым себя чувствую - а жизнь - то быстро прошла, кажется, вчера мы с Сидом виски эти дули, а уже четыре десятка лет побоку... Меч-то у меня теперь на стенке висит - было время я молчок, и никому его не показывал. Кстати, о Сиде. Я года три тому назад в "Советском спорте" прочел. Сэр Сидней, президент международной федерации, фамилия его - ни с кем не спутаешь. А потом и в "За рубежом" было. Слушай-ка, я вот что теперь думаю - за мной перед ним должок остался: он-то в гостях у меня не был, хоть и просился. А ведь теперь-то я могу пригласить его, квартира что надо, и "вилла с садом" - ну до его хором далеко, но вино у меня свое и вино прекрасное - хоть и в Крыму живем, а сорт армянский. Был у нас в полку механик Арик Мовсесян - черенки мне прислал в свое время. Так вот, Сида я хочу через комитет ветеранов пригласить. Это удобно, как думаешь? Не скажет ли, что, мол, сорок лет по кустам отсиживался, хотя, наверное, не скажет - поймет. И никакой мне помощи от начальства не надо, сам на "Волге" встречу, повожу везде, там шашлычки на лоне с винцом, рыбку половим, у соседа моего катерок есть - мечта. Захочет, на дельтаплане прокачу, захочет ли? Ну да, он ведь из наших, из летунов - как не захотеть. И молодость вспомним, и войну, и товарищей помянем. Может и нашу общую знакомую Светлану Анатольевну. Кстати, сказал, что не видел ее с тех пор ни разу - наврал, один раз видел по телевизору. Какого-то премьера встречали, канадского вроде, и ее показали, то ли она с мужем, знаешь как, это - присутствовали такой-то с супругой, то ли сама в деятели вышла. Спросишь, как узнал - узнал сразу, и сомнения никакого нет - она. Конечно, сорок лет вон даже на Софи Лорен подействуют, но честно скажу, и сейчас Светлана той Софи не уступит... Так-то вот. Слушай, что я все вино, да вино, расхвастался и растрепался тут, старый дурень. Соловья баснями не кормят. Пиво мы допили, охоту я тебе, поди, сорвал - извини. Только армянским винцом и могу грех замолить, бери шмотки - пойдем по морю, аки посуху, машина у меня наверху стоит, а то скажешь: травил тут, час целый, наплел с три короба, про Англию, про войну, про любовь, про вино. Всего не проверишь, кроме вина, конечно, верно я говорю, а?

     Сказал он тоном, не допускающим возражения, и своей уверенной походкой пошел вдоль кромки воды. Что я мог ему ответить? Что он мог бы быть моим тестем, что стройная Светлана Анатольевна увлекается теннисом и аэробикой, что и сейчас ее кожа имеет такой же фарфоровый вид. Что она член общества СССР-Канада и СССР-Англия, и что джинсы, майки и кроссовки на мне Светлана Анатольевна привезла мне из Лондона. Или то, что у ее дочери такие же серые глаза и фарфоровая кожа. Я-то это хорошо знаю, потому что Светлана младшая - моя жена, а Светлана Анатольевна - теща. И что от этих двух пар серых глаз я стараюсь чаще в командировки ездить, вот и сюда притащился в воинскую часть, и уже месяц торчу, и назад не тянет. Или рассказать ему, как Светлана Анатольевна рассказывала с восхищением о сэре Сиднее, с которым она танцевала на приеме в Лондоне в позапрошлом году. Вот это настоящий джентльмен. Первый раз мы танцевали с ним в сорок пятом в побежденной Германии, незадолго до того, как за мной стал ухаживать Евгений Константинович, - говорил она и вздыхает. Тесть мой скончался два года назад, понервничав после коллегии Совмина. О том, что в сорок пятом Светлана Анатольевна танцевала с Героем Советского Союза Витькой Корневым, она не говорила никогда.

     Рассказать ему об этом мог бы я, но - с какой стати? Капитан Корнев, летчик и герой, был несомненным счастливчиком. Его пощадила война, минуло и то, что было после. Великие Челюсти почти не коснулись его, ему оставили ордена, звание, честь, вон даже кусочек неба оставили. Семья, домик, сад… Если и случалось ему испытывать страх, это был страх - гордый, страх атаки и боя. Не тот корежащий, выжигающий душу страх, когда - в богатой, богато обставленной комнате с задернутыми портьерами, сжимая ледяными пальцами собственные трясущиеся колени, сидишь и неотрывно смотришь на черный молчащий телефон, который, ты знаешь это, вот-вот перестанет молчать… Меч короля доставил ему много тревожных минут, но, возможно, защитил от беды стократ горшей. Так мало шансов было у него уцелеть, остаться тем прямым и немного наивным алтайским парнем, что он, несомненно, заслужил свое сегодняшнее нехитрое счастье.
     А история эта, эта хрупкая и недосягаемая тростиночка-переводчица, кружившаяся с ним некогда в вальсе по немецкому паркету, в другом мире, в другой эпохе… Это - была его сладкая горечь, мечта, прекрасная именно несбыточностью своей, то зернышко перца в глинтвейне, без которого напиток сразу теряет свой вкус. И кто я такой, чтобы портить этот вкус? Пусть останется все так, как запомнилось Виктору в тот последний раз. Так будет правильно. Да и все равно он мне не поверил бы.
     - Уговорили, дядя Витя, - сказал я одобрительно, - попробую вашего винца с удовольствием. И меч посмотрю, если покажете. Шестьсот лет - не шутки, нынешнее железо столько не служит…
     - Покажу, отчего не показать, - согласился капитан, размашисто шагая впереди по кромке воды. - А завтра ты чего делать думаешь?
     - А завтра, если настроение будет, я вам свое небо покажу, зеленое. С аквалангом ныряли когда-нибудь?


   


    
         
___Реклама___