Fedin1
©"Заметки по еврейской истории"
Декабрь  2005 года

 

Иштван Харгиттаи

 

Наши судьбы. Встречи с учеными

 Главы из книги

Перевод с английского Эрлена Федина

(продолжение. Начало в № 11(60))

 

 

Розалин Ялоу



     Розалин Ялоу, урожденная Зуссманн, родилась в Нью-Йорке в 1921 году. Ее родители - выходцы из бедных еврейских семей иммигрантов из Восточной Европы - окончили только шесть классов школы, но твердо решили, что их дети поступят в колледж. Розалин Зуссманн училась в школе, расположенной в Бронксе - районе еврейской бедноты. Школа тоже была бедной, но учителя в ней были хорошие, а ученики - с сильной мотивацией к учебе. После школы Розалин, как и Труди Элион, поступила в Хантер Колледж. Там ее взяли под свои крылья три профессора физики, и вскоре она уже не мечтала ни о чем другом, кроме карьеры физика. После окончания Хантера ей повезло больше, чем Элион: она получила должность преподавателя в университете Иллинойса в Урбане, а затем стал и доктором физики. Несколько лет разницы в возрасте предопределили это преимущество Розалин. Война открыла путь в аспирантуру многим еврейским студентам и студенткам. Розалин повезло и с научным руководителем ее диссертационной работы. Морис Голдхабер к этому времени хорошо знал, как трудно женщине сделать академическую карьеру. Его жена, Гертруда Голдхабер, сама известный физик, не получила места в университете Иллинойса из-за их правил относительно непотизма. Голдхабер характеризовал Ялоу как очень способную и целеустремленную студентку. Однажды он назвал ее агрессивной, и она восприняла это как комплимент.

     Непростая жизнь

     В первый же день обучения в аспирантуре Розалин встретила другого аспиранта-физика, Аарона Ялоу, и в 1943 году они поженились. После получения докторской степени она преподавала в Хантере. Со временем она стала ассистентом расположенного в Бронксе Медицинского Центра Администрации ветеранов. Аарон Ялоу стал профессором физики Купер Юнион колледжа в Нью-Йорке. Он очень поддерживал свою жену. Когда двое их детей были совсем малы, им регулярно помогала ее мать. Кроме того, у них были няни, первая постоянно жила в доме, последующие приходили на время. Это были 50-е г.г., и супруги Ялоу вспоминают этих чудесных толковых негритянок, в поисках счастья приехавших с Юга в Нью-Йорк; учиться они не могли и устраивались нянями. Их нелегкое положение позволило Розалин продолжить свою работу, и она отмечает, что сегодня это было бы невозможно.

     Ялоу получила Нобелевскую премию 1977 года за создание радиоиммуноанализа, РИА, - нового метода измерения концентрации пептидных гормонов в крови. Наиболее известен один из таких гормонов, инсулин, который легко поддается очистке. Физик Ялоу вместе с доктором медицины Соломоном А.Берзоном (1918-1972) исследовали реакцию инсулина с антителами и, шаг за шагом, разработали метод наблюдения за этой реакцией в крови человека. РИА обладает высокой чувствительностью, достаточной для регистрации этих пептидных гормонов, концентрация которых в крови чрезвычайно мала. Теперь тысячи лабораторий во всем мире применяют РИА для измерения сотен биологически активных веществ. Берзон умер за пять лет до присуждения Нобелевской премии Ялоу, а за несколько лет до своей смерти покинул Администрацию ветеранов.
     По-моему, самая трогательная, захватывающая, пикантная история в жизни Ялоу - это ее партнерство с Берзоном. Они составили сильную команду. В течение многих лет они работали в одной комнате, ежедневно обсуждая ход исследований. Она никогда не изучала биологию, и Берзон учил ее всему, что ей надо было знать, а она учила его физике. Между ними не было конкуренции, была только кооперация. Но, соблюдая равенство в отношениях между собой, во внешнем мире они равны не были; причем даже в глазах Берзона. Когда они вдвоем появлялись на научной конференции, чтобы сообщить о своих результатах и ознакомиться с работами других, Берзон не сомневался, что она должна сидеть среди жен. С другой стороны, Берзон всегда настаивал на том, что все результаты их совместной работы в равной мере принадлежат и Ялоу.

     Я слышал, как Ялоу называли "трудной". Она очень целеустремленно вела себя в науке. Ей пришлось выстоять как жене, матери и ученому. Когда Берзон уволился, а затем умер, она должна была показать миру, что в их команде она не была вторым номером. Она знала, что в обратной ситуации - умри она и останься Берзон один, - никто бы не усомнился в том, что он достоин этой Нобелевской премии. Вопрос был в том, признают ли, что достойна этой премии и одна она. Зная о мужском преобладании в нобелевских делах и прошлых несправедливостях по отношению к женщинам, решение о присуждении этой премии следует признать триумфом женского равноправия.
     Непримиримый характер Ялоу проявился и в ее Нобелевской лекции. Она продемонстрировала письмо редактора журнала с отказом от публикации статьи Берзона, Ялоу и их сотрудников. В этой статье они доказали ничтожно малое присутствие инсулин-связанных антител в образцах, обработанных инсулином. Это открытие было ключевым для их метода РИА. После внесения исправлений, Джорнэл оф Клиникал Инвестигейшн опубликовал эту статью, первоначальный вариант которой был отвергнут также и журналом Сайенс. Эта статья содержала открытие. Часто легче опубликовать солидную рутинную работу, чем истинно новаторский взгляд на вещи, потому что и в науке имеют место консерватизм и инерция. Обычно следует предполагать, что статья, открывающая новые перспективы, будет с некоторым трудом пробивать себе путь к публикации в ведущих научных журналах. Поэтому Нобелевские лауреаты редко напоминают миру о своих трудностях на стадии публикации результатов, но Ялоу забывает не так легко.

     Когда я готовился к своей беседе с ней, я не знал о перенесенных ею инсультах и нынешнем нездоровье. Дать интервью в таком состоянии - это был очередной барьер, который должна была преодолеть доктор Ялоу. Я уходил под сильным впечатлением от ее самоотверженной увлеченности и внутренней силы. Мое интервью осложнилось из-за технической ошибки. Уже ближе к концу записи я понял, что мой диктофон не работает. Я быстро сменил батареи и успешно записал последнюю часть нашего разговора. Я не мог просить Ялоу повторить интервью с начала, т.к. очень ясно видел ее крайнюю усталость. Наш разговор был довольно долгим, но он не слишком далеко вышел за пределы воспоминаний о детстве и схематических описаний эпизодов ее дальнейшей жизни. Разрушительные инсульты частично парализовали ее, и она говорила с видимым трудом. Тем не менее, она считала необходимым ежедневно появляться в своем офисе, читать почту и быть в курсе всего происходящего вокруг.

     Выйдя из ее офиса, я сел в соседнем холле и записал все, что помнил из ее рассказа. Видимо, эта работа мне удалась, потому что потом, получив мою "реконструкцию", она сделала очень мало поправок и написала, что ей очень понравилось то, что у меня получилось. Я еще находился в холле, когда она выехала из офиса на своей коляске. Это было печальное зрелище. Во время разговора, пусть лишь не надолго, она заставляла меня забыть о своем состоянии, и при этом забывала об этом сама. Но когда она выехала из своего офиса, я вспомнил историю из ее автобиографии. После первого инсульта она была в коме, скорая помощь увозила ее в больницу совершенно бесчувственной. Оценив ее вид и состояние, медики боялись, что она будет лишь бременем для больницы. Они не знали, с кем имеют дело. Это была больница при университете, который приглашал ее читать лекции, и присудил ей почетную ученую степень.
     Ялоу - женщина, которая полностью состоялась как ученый, но она не феминистка. Даже получив уникальную возможность для двухминутной речи после церемонии вручения Нобелевской премии, она этот свой звездный час выбрала, чтобы заявить:

     Женская несостоятельность в борьбе за высшие руководящие посты обусловлена, в основном, социальной и профессиональной дискриминацией… Мы все еще живем в мире, где значительная доля людей, включая женщин, верит, что женщины принадлежат, и хотят принадлежать, исключительно дому, что женщина не должна стремиться превзойти своих мужских партнеров, а в особенности - своего мужа… Мы должны поверить в себя, или никто другой в нас не поверит… Этот мир не может позволить себе потерю талантов половины своего населения, если мы хотим разрешить все те проблемы, которые нам угрожают.

     Ныне дискриминация может проявляться в более тонких формах, чем раньше, и большинство этих случаев происходят не по злой воле, а в силу врожденных поведенческих обычаев. Мужчины вряд ли радует все то, через что женщинам-ученым доводится проходить даже сегодня, касается ли это дискриминирующего предубеждения или покровительственного превосходства их рецензентов, боссов или даже подчиненных. На опыте Магди я имею об этих видах дискриминации некоторое представление, почерпнутое по большей части из наблюдений, а не из ее жалоб.


     Магди


     Мы с Магди поженились в 1967 году. Это была простая свадьба в районном бюро в Будапеште. Мы попросили удивленную регистраторшу не произносить ее обычную речь, а ограничиться стандартными фразами, предписанными процедурой. Это было вызвано и нашей бережливостью, и моим нонконформизмом - друзьям мы послали сообщения о нашем браке, а не приглашение на свадьбу. К счастью, Магди жила одна. 35 лет назад мы с ней очень различались во многих аспектах, но время подтвердило, что на нашу долю выпал не просто очень хороший брак. Он стал идеальным браком, в котором мы самые близкие друзья, а не только преданные друг другу муж и жена. Для меня, когда мы встретились в университете в 1965 году, это была любовь с первого взгляда. Для Магди это, вероятно, происходило не так быстро, и нам потребовался период более полутора лет, прежде чем мы поженились. Как бакалавр, я снимал очень маленькую комнату; после женитьбы мы были очень счастливы, найдя комнату побольше. Приобрести дом в Будапеште тогда было практически невозможно, и нам понадобились годы, чтобы решить эту проблему.

     Влюбившись в Магди, я не знал, что она еврейка (по матери). В ряду ее предков была знатная еврейская семья, получившая дворянство от Франца-Иосифа Первого в 1886 году. Ее мать пережила последний год войны, скрываясь в каморке дома друзей семьи. После войны она вышла замуж за сына этих друзей; он и стал отцом Магди. Он сам в конце войны скрывался, дезертировав из венгерской армии. Мать Магди из своего опыта вынесла, что быть евреем - означает только нищету, дискриминацию и преследования. Выйдя замуж, она постаралась все это изгнать из своей памяти, так что Магди в детстве ничего не слышала о еврейской теме. Из их разветвленной семьи многие погибли в Освенциме. К нашему стыду мы ничего не знаем о них, они исчезли бесследно.

     Когда мы с Магди решили пожениться, настало время представить меня ее родителям. Мы поехали в Печ, на юго-западе Венгрии, где они жили. Родители были любезны, но не без напряжения. Мать Магди хотела бы уберечь своих детей от всех тех проблем, с которыми в своей юности столкнулась она сама; ее ужасала мысль о том, что Магди выйдет замуж за еврея. Магди доказывала ей, что дни, терзающие ее память, миновали навсегда, и антисемитизм никогда не возвратится в Венгрию. Мать Магди умерла в 1991 году, и Магди помнит мамины страхи по поводу явного возвращения антисемитизма в Венгрию. Но тогда, весной 1967 года, речь не шла о получении "согласия" матери на наш брак; Магди, хотя и была весьма послушным ребенком, но для нее существовали вещи, не подлежащие обсуждению.

     После завершения образования Магди, мы с ней продолжали работать вместе. Сначала это не вызывало каких-либо возражений. Однако, когда мы начали получать результаты, некоторые наши коллеги по лаборатории выразили неудовольствие. Однажды руководство лаборатории, так называемый "квадрат" - директор, парторг, начальник отдела кадров и профорг - пригласили меня на беседу. Мне было сказано, что совершенно неприемлемо, когда муж и жена работают вместе. Они были откровенны и не скрывали того, что ситуация не привлекла бы такого внимания, если бы мы работали не столь успешно. Я ответил, что понимаю их озабоченность и тотчас начну искать себе работу где-нибудь в другом месте. У всех четверых мужчин буквально отвисли челюсти. Они полагали несомненным, что раз мы не можем работать вместе, то уйти из лаборатории должна Магди: ведь так положено в нашем обществе, где доминируют мужчины. После нашего обмена мнениями, они больше никогда не возвращались к этому вопросу и, поскольку никакого прямого запрета не было, мы с Магди продолжали работать вместе. Ретроспективно, я совершенно не представляю себе, куда бы я смог устроиться; я был полностью поглощен своими исследованиями, а в Венгрии не было другого места, где их можно было проводить. Так что я не хочу слишком уж хвалить свое поведение; это был мгновенный отклик, скорее инстинктивный отказ повиноваться, чем обдуманный акт, основанный на рациональной оценке положения.


     Тяжкие вопросы


     Рассмотренные примеры выводят меня на арену политических проблем. Я считаю себя феминистом. Невыгодное положение женщин в науке выражается в том, что имеется много женщин-ученых вплоть до определенного иерархического уровня и очень мало на высших позициях. Ситуация еще более осложнена тем, что наука должна быть сферой человеческой активности на переднем крае прогресса общества. Обратимся к некоторым другим нелегким вопросам. Я особенно заинтересован в этом, т.к. когда я попросил друзей и коллег прочитать первый вариант рукописи этой книги, они сказали мне, что не нашли в ней моей собственной позиции по поводу различных тем, включая религию, Израиль и положение ученого в современном обществе. В предыдущих главах я не отвечал на эти вопросы, но мне хотелось бы коротко затронуть их здесь.
     Моя книга вообще не касается религии. Для меня быть евреем не означает исповедовать иудаизм. Я не религиозен и не считаю религиозность обязательной для еврея, хотя полностью признаю важную роль иудаизма в выживании евреев на протяжении тысячелетий. Исходя из этого, я не думаю, что, сменив религию, некто перестает быть евреем. Однако, мне не нравятся попытки дать определение, "кто есть еврей", потому что любое определение неизбежно будет неполным. Я верю, что возможна множественная идентификация без расщепления личности. Недавно я встретил испанскую даму, которая преподает в одном из первых в США женских колледжей. Она недавно обнаружила, что она, по крайней мере, частично, еврейка - через своих испанских предков. Она глубоко заинтересовалась еврейской культурой и историей; она пополнила свои знания об этом. Затем она пришла в местную еврейскую общину и попросила принять ее, но эта община не захотела иметь с ней никаких отношений. Она урожденная католичка, но она не религиозна и полагает "обращение" бессмысленным. Она ощутила себя еврейкой, узнав о своих предках и приобщившись к их культуре, но местную общину это не удовлетворило. Я сказал ей, что для меня она еврейка, т.к., по-моему, еврейская идентификация - прежде всего вопрос культуры, происхождения и образования, а также и солидарности, потому что быть жертвой преследований это тоже признак еврейства. Здесь кто-то может насторожиться, ибо, при доведении этой мысли до предела, ее можно понять так, что если исчезнет антисемитизм, то вместе с ним исчезнут и евреи. Я так не думаю, потому что культура, история и образование гораздо важнее для еврейской идентичности, чем антисемитизм.

     Точно так же, как я не приравниваю еврейство к религии, в моей книге нет ничего о взаимоотношениях между наукой и религией. Однако, я не хочу уклониться от того, чтобы высказать свой взгляд на эти взаимоотношения. Попросту говоря, для меня наука и религия не имеют ничего общего. Я не вижу никакого способа их примирения; попытки примирения науки и религии я нахожу не заслуживающими критики. В то же время, я понимаю, что религиозная вера - более широкая концепция, простирающаяся от фундаментализма, который мне отвратителен, до взглядов Эйнштейна, мною уважаемых.

     Моя книга не касается Израиля или моего отношения к Израилю. Для меня существование Израиля - неоспоримый факт, не подлежащий никакой дискуссии. Этот факт выходит за пределы спасения жизней и предоставления дома миллионам. Он имеет также моральное и духовное значение. Я не считаю Израиль гарантом личной безопасности, я не буду искать там убежища в случае опасности. Вместо этого Израиль для меня источник гордости, и я верю, что это чувство разделяют многие. По поводу актуальной политики государства Израиль я, однако, испытываю некоторые сомнения. Я не чувствую, что евреи за пределами Израиля обязаны или имеют право указывать, какой должна быть политика еврейского государства. Не могу не отметить те двойные стандарты, с какими мировое сообщество оценивает акции Израиля и проблемы собственной безопасности. Эти двойные стандарты особенно заметны, когда имеют в виду конкретные события, такие как захват Эйхмана и его депортация из Аргентины, или бомбардировка Израилем завода атомных бомб в Ираке. Я мечтаю об Израиле, который живет в мире со своими соседями к взаимной выгоде для всех.

     Относительно большое число евреев среди лауреатов Нобелевской премии и относительно большое число евреев среди ученых вообще уже отмечено во многих книгах и в разнообразных статистических отчетах. Обсуждены также социально-экономические причины этого. Остается выяснить, нет ли в этом и генетической составляющей. В любом случае, образование и наука стали обширным полем растущих возможностей для тех, кто унижен, кто угнетен, кто негативно дискриминирован.
     Я упоминал о современном антисемитизме в предыдущих главах. Некоторые из моих друзей предупреждали меня, что, указывая на антисемитизм, особенно в Венгрии, я поощряю его проявления. Они говорили мне, что антисемитизм всегда был и всегда будет; это общее место и отмечать его унизительно. Я, однако, предпочитаю бороться со злом, а не игнорировать его. Я восхищаюсь американским опытом, когда в течение жизни одного-двух поколений был достигнут огромный прогресс не только в области прав человека, но и в улучшении общей обстановки в стране. Я верю, что антисемитизм - для общества яд, с которым надо бороться евреям и неевреям, и, в особенности, обществу в целом, ибо антисемитизм отвлекает внимание от реальных проблем и их решения. <…>

     Холокост и антисемитские проявления, упомянутые ранее, измерению не поддаются. Но я уверен, что только венгерский антисемитизм позволил венгерскому Холокосту с такой полнотой и так гладко пройти в 1944 году, когда война уже близилась к концу, и поражение Германии было предрешено. Я был склонен думать, что существует глубокое различие между газовыми камерами Освенцима, с одной стороны, и антисемитизмом, окружающим вас в повседневной жизни, с другой стороны. Почувствовать по-иному мне помог, десятилетия назад, фильм Михаила Ромма Обыкновенный фашизм. Я не хотел смотреть его, т.к. боялся, что увижу тривиализацию Холокоста (это было за много лет до того, как это слово вошло в разговорный язык). Фильм Ромма показал мне, как малые и кажущиеся незначительными элементы повседневной жизни постепенно и незаметно ведут к более существенным деталям постоянно нарастающего ужаса. Вся история Венгрии, особенно в период с 1938 по 1944 г.г., говорит мне, что страну постепенно готовили к Холокосту посредством антиеврейских законов и венгерской нацистской пропаганды. Правительства в этот период приходили и уходили, отличаясь в оттенках - одни были откровенно прогерманскими, другие пытались уберечь Венгрию от войны. В школе нас учили, что одним из самых позитивных эпизодов этого периода была администрация Миклоша Каллаи. Эта администрация вела политику колебаний между Германией и западными державами. Но сам Каллаи был известен своими злобными антисемитскими заявлениями, в которых он видел средство умиротворения Германии. Однако, их последствия не зависели от того, хотел ли Каллаи ослепить ими Германию, или выражал свои собственные чувства. Когда началась депортация, этими призывами Каллаи управлялось, среди прочего, поведение венгерских масс. Сегодняшний антисемитизм в Венгрии даже хуже тогдашнего - в том смысле, что если антисемитизм до 1945 года мог заявлять о своем неведении относительно Освенцима, то антисемитизм теперешний полностью осведомлен о том, к чему он привел в 1944 году.

     Существует разновидность антисемитизма, которую я нахожу истинно зверской. Это преуменьшение Холокоста. Я чувствую свою ответственность, в меру моих возможностей, от имени тех, кто погиб и не может говорить сам. Именно поэтому я пытался соединить стихи Радноти с рисунками детей из Терезиенштадта. Именно поэтому я чувствую, что никто не имеет права забыть преступления нацизма, или японские преступления того же рода. Я не подписываюсь под заявлением "простить, хотя и не забыть". Никто, включая выживших, не имеет права простить то, чего не претерпел сам.
     Здесь и в предыдущих главах я критиковал условия и события в Венгрии. Это всегда была критика изнутри, а не извне. Многие годы я имел сколько угодно возможностей покинуть Венгрию, но она всегда была для меня домом. Я помню шок от моего постепенного осознания большого сходства между нацизмом и коммунизмом, но я рассматриваю этот шок как знак способности признать также и важные различия между ними. В своих разговорах с Примо Леви итальянский автор Фердинандо Камон отмечает,

     …в концлагере Ивана Денисовича звучат голоса узников в адрес тюремщиков… они говорят нечто вроде: "Вы не советские люди! Вы не коммунисты!" Но в концлагере Примо Леви такое обвинение состоит не в поругании идеи, а в точном ее осуществлении, что звучало бы, например, так: "Вы совершенные нацисты, вы - воплощение ваших идей".

     Леви: "Я полностью согласен. Это кажется мне точным различием".

     В моих дискуссиях с друзьями часто возникал вопрос, как кто-нибудь повел бы себя в тех трудных обстоятельствах, о которых мы пытаемся судить сегодня. В этих суждениях, по-моему, нельзя руководствоваться возможностью своей собственной несостоятельности. Я полагаю, что мы обязаны осудить преступление, даже если могли бы сами совершить его в сходных обстоятельствах, и мы должны быть осуждены, если когда-нибудь совершим то преступление, которое мы осуждаем сегодня. В соответствии с этим, мы подлежим суду, если демонстрируем безразличие к людским страданиям и нищете в сегодняшнем мире.
     Я уже упомянул в Предисловии, что назвал главы этой книги именами не просто великих ученых, а именами Нобелевских лауреатов из соображений целесообразности. Мне хотелось выбрать на эту роль признанных ученых, причем тех, кого рядовой читатель мог бы легко идентифицировать, если не по имени, то по уровню общественного признания. Нобелевская премия и служит этой цели, причем, возможно, только она одна. Я отношусь с глубоким уважением к каждому из ученых, выбранных мною за их вклад в науку, но я не обязательно подпишусь под каждым их мнением или заявлением, к науке не относящимся. Выбор Нобелевских лауреатов был удобен, потому что не требует никаких дальнейших соображений и уточнений. Мне несравненно труднее было бы выбрать 19 лучших ученых из всех тех, с кем я встречался, вне зависимости от того, увенчаны они Нобелевской премией или нет.

     На основе моих встреч с великими учеными, а в моей коллекции их около 160, включая более 80 Нобелевских лауреатов, я не смог построить их особый взгляд на мир, в котором мы живем. Это может несколько разочаровывать, но лишь подтверждает, что все они просто люди, подобные другим группам людей за пределами науки. Они совершили нечто особенное, но эти достижения не снабдили их особыми свойствами в других аспектах. Мне симпатичны те великие ученые, которые уверены в том, что они недостаточно информированы за пределами своей специальности, и меня смущают те, кто высказывают стандартные мнения по поводу случаев, о которых, быть может, они недостаточно осведомлены. С другой стороны, они, а Нобелевские лауреаты в особенности, имеют больше возможностей и получить информацию о событиях за пределами области их первоначального признания, и добиться того, чтобы их мнение было услышано. И уже от их индивидуальности зависит, воспользуются ли они этими возможностями, а если воспользуются, то как и в какой мере. Ученые несут социальную ответственность за то, как они используют свои интеллектуальные способности, за полученное ими образование и за оказанную им финансовую поддержку. Но если они открыли нечто, их ответственность заканчивается, и уже общество отвечает за использование этих открытий.
     Науку долго называли "занятием джентльменов", но она теперь превратилась в промышленность. Многие ученые, даже высококвалифицированные, поглощены рутинной работой, в которой индивидуальные творческие способности играют все менее значительную роль. Но всегда будет существовать граница науки, фронтир, где продвижение возможно лишь старомодным способом; там действуют исследователи, о сообществе которых Поляни писал:

     Такое сообщество стремится к неведомому будущему, которое предполагается и достижимым, и заслуживающим этого. Когда речь идет об ученых, такие исследователи стремятся к скрытой реальности ради завоевания интеллектуального удовлетворения. И удовлетворив свою потребность, они просвещают всех людей, помогая тем самым обществу выполнить свои обязанности на пути интеллектуального самоусовершенствования.


          Все на свете персонально


     Для меня наука всегда была призывом. Меня радовали исследования и преподавание, меня отвращала административная деятельность, от которой я уклонялся, как только мог. Для ученого администрирование - только скучное напоминание о том, что делают другие люди. Трудно описать радость научного открытия, радость переживания чего-то недоступного другим. Но эти чувства доступны не только первооткрывателям. Я помню свое состояние, то почти "паренье в небе", испытанное мной, когда я вывел формулу объема усеченного конуса, выполняя домашнее задание в школе. Я чувствовал то же самое во время лабораторной работы в химическом практикуме, когда первые капли неопентилового спирта появились в моем стеклянном приборе. И позже я чувствовал это, когда появились первые пики на кривой, которую строил громоздкий компьютер "Урал-2" в Будапештском университете, показывая, что через несколько минут в моих руках будет структура молекулы сульфурилхлорида. Я надеюсь, что нет ничего неприятного в том, что ученые могут испытывать столь огромную радость, совершенно не задумываясь о том, приносят ли они пользу человечеству или насколько она велика. С этой точки зрения наука не является альтруистическим занятием: ученый занят тем, что ему нравится делать больше всего на свете.
     В наши дни большая наука была бы слишком дорогим делом, чтобы преследовать одни лишь интеллектуальные цели, не говоря уж о радости ученых. Однако же, в долговременной перспективе, для общества трудно вообразить более удачные сферы инвестиций, чем наука и образование. Качество нашей жизни необыкновенно возросло посредством науки. Этот аргумент был все-таки для меня несколько абстрактным - вплоть до совсем недавнего прошлого.

     2 октября 2001 года у Магди во время ежегодного обследования нашли небольшую злокачественную опухоль. Биопсия показала, что опухоль агрессивна, хотя и невелика, и ее надо удалить. Операцию, через два дня после диагноза, сделал хирург в родном городе Магди. Этот хирург, который делает также и пластические операции, выполнил свою работу блестяще, и оставшийся шрам почти не виден. Анализ лимфатических узлов показал, что рак не распространился. После операции Магди перенесла 25-кратное облучение; в течение многих лет она будет принимать лекарства. Весь этот ужас мы перенесли по-разному. Магди чувствовала себя вроде заинтересованного зрителя, оставаясь как бы вне процесса. Я реагировал очень эмоционально, особенно когда мы ждали результата анализа лимфатических узлов. Когда мы говорили нашим друзьям о болезни Магди, они, помимо шока, воспринимали это как секрет. Жители Будапешта обычно не говорят вслух о раке груди, а кто-то даже спросил, сказали ли Магди о ее болезни. Магди с самого начала говорила об этом открыто; она чувствовала себя обязанной убеждать других в необходимости регулярных проверок. Ее рак не был бы обнаружен без маммографии, он притаился слишком глубоко.

     Месяцы, прошедшие после 2 октября 2001 года, означают для нас не только осознание нашей уязвимости. На каждом этапе этого процесса мы осознавали также и могущество науки. Эта встреча с наукой отличалась от тех, что у нас были раньше. В ходе своей научной работы мы применяли электронные лучи для изучения жизни молекул, а теперь те же лучи создавали в линейном ускорителе излучение для спасения Магди. Мы имели дело с химическими соединениями, а теперь это другое химическое вещество, которое увеличивает шансы на продление жизни Магди. Мы пользовались данными рентгеновской дифракции при обсуждении наших результатов, а теперь рентгеновское изображение сделало возможным своевременное выявление тихой опасности, угрожающей жизни Магди. В течение этих нескольких месяцев наука преобразовалась для нас из волнующего стремления в наиболее насущный элемент нашего физического существования. Эта, иногда аристократическая, наука растворилась в предельно заботливом простонародном присутствии.


   


    
         
___Реклама___