Degen1
©"Заметки по еврейской истории"
Декабрь  2005 года

 

Ион Деген


Приобщение



     В ту пору я ещё верил в случайности. Следовательно, совершенно случайно я зачем-то вытащил том Горького, хотя даже "Клима Самгина" читал за много лет до этого, а "Девушку и смерть" знал (и знаю) наизусть. "Мать" и всё прочее, как вы понимаете, перечитывать не собирался. Итак, я вытащил том Горького и тут же наткнулся на удивившую меня статью о каком-то еврейском поэте Хаиме Бялике, поэма которого "Сказание о погроме" - одна из вершин мировой поэзии. "Для меня Бялик, писал Горький, - великий поэт, редкое и совершенное воплощение духа своего народа, он - точно Исайя, пророк наиболее любимый мною, и точно богоборец Иов".
     Огорчению моему не было предела. Шутка ли! Отбросив даже намёки на скромность, я считал себя знатоком мировой поэзии. О русской поэзии я даже не говорю. Одни и те же стихи немецких, испанских, итальянских, английских, французских поэтов я не просто читал, а сопоставлял переводы, сделанные разными авторами.

     Я хвастался тем, что знаком с поэзией персидской, латиноамериканской, турецкой, филиппинской, даже с японскими танками. "Витязь в тигровой шкуре", "Джангар", "Калевала".
     И вдруг я, еврей, впервые услышал о существовании еврейского поэта, да ещё создавшего поэму, являющуюся одной из вершин поэзии.
     В каталоге библиотеки, которой я пользовался, имени Бялика не было. Но в этой библиотеке, одной из самых больших и самых престижных в Киеве, был закрытый отдел, проникнуть в который можно было, только имея особый пропуск. Надо ли говорить, что мне КГБ такой пропуск не обеспечил. И, хотя у меня не было пропуска, но нелегальный доступ всё-таки был. Отделом заведовала моя благодарная пациентка. Именно к ней я обратился:
     - Марта Васильевна, дайте мне, пожалуйста, Бялика, - сказал я ей таким тоном, словно с этим самым Бяликом я был, по меньшей мере, знаком лично.
     Марта Васильевна съёжилась, явно раздумывая, дать или отказать. Затем она скрылась в недрах своего отдела и вышла ко мне с солидной книжкой в руках. Судя по внешнему виду, эту книгу никто не читал. Она была словно только что из типографии.
     - На одну ночь. Завтра по пути на работу мы встретимся, и вы вернёте мне книгу.

     - Спасибо. Договорились.
     Я не могу описать эту ночь. Единственное, что я могу сказать, у меня то ли прерывалось дыхание, то ли прекращалось сердцебиение. Стихи Бялика были в переводах Валерия Брюсова, Вячеслава Иванова, Фёдора Сологуба, то есть, в переводах знаменитых русских поэтов серебряного века. Но подавляющее большинство стихов, в том числе поэма "Сказание о погроме", в переводе какого-то Вл. Жаботинского. Эту фамилию я услышал впервые. Вернее, впервые я услышал о таком переводчике. Фамилию Жаботинский я знал хотя бы потому, что Леня Жаботинский, чемпион мира по тяжёлой атлетике в тяжёлом весе, был моим пациентом.
     Утром следующего дня после бессонной ночи по пути на работу я встретился с Мартой Васильевной и вернул ей книгу. Как мне не хотелось её возвращать!

     Возможно, я так ничего не узнал бы о переводчике Вл. Жаботинском, не получи в тот же день скромный подарок, небольшую книжечку стихов Эдгара По. Стихотворение "Ворон" потрясло меня. Но что самое удивительное: перевёл это стихотворение с английского Вл. Жаботинский. А вы говорите случайность! Не кажется ли вам, что цепочка случайностей становится длинноватой?
     В один из ближайших дней я пошёл к поэту Мыколе Руденко, с которым я был в добрых отношениях. Имя Вл. Жаботинского ему было так же неизвестно, как и мне. Но у него была небольшая брошюрка - перечень всех переводчиков на русский язык. Вл. Жаботинский в этом перечне отсутствовал. Странно. Человек переводит с древнееврейского (я ещё не знал слова иврит) и с английского, а переводчиком не считается. Вернее, не числится. Советский человек, я не без оснований предположил, что это личность, не угодная моей родной власти. Более того, оба перевода убедили меня в том, что Вл. Жаботинский личность очень не ординарная.
     Я пришёл в библиотеку.
     - Марта Васильевна, кто такой Жаботинский?
    - Тссс! Вы не знаете? Это же знаменитый сионист. Фашист. Злейший враг Советского Союза.
     - Марта Васильевна, пожалуйста, дайте мне прочитать Жаботинского.
     - Вы с ума сошли! Мы оба попадём в тюрьму!
     - Марта Васильевна. Марта Васильевна.
     - Ну, хорошо. На одну ночь. Но даже ваша жена не должна видеть эту книгу.

     "Фельетоны". Дешёвое издание в мягкой серо-зелёной обложке на плохой бумаге. Публицистика. Но какая! Я вчитывался в каждую букву. За всю ночь я осилил только половину совсем небольшой книги. Её нельзя было читать быстро, в обычном темпе. Я не имел представления об авторе. Я не знал, где и когда он родился, где живёт, когда написана эта книга. Она была настолько злободневна и современна, что, казалось, написана буквально на днях. Через неделю я получил книгу ещё на одну ночь и дочитал её до конца. Я пытался представить себе гиганта, написавшего "Фельетоны".
     В ту пору мы были очень дружны с Виктором Некрасовым. За пятнадцать лет до этого я прочитал его книгу "В окопах Сталинграда". Тогда она называлась просто "Сталинград". Я даже мечтать не смел, что когда-нибудь встречусь с автором этой замечательной книги. И вдруг не только встретился, но и приобрёл в его лице друга. Я спросил его о Жаботинском. Виктор, как и я, знал только тяжёлоатлета Леонида Жаботинского. Я рассказал ему о переводах, о публицистике этого необыкновенного незнакомца. Но Некрасов, так мне показалось, остался равнодушным к моему рассказу. И уже перед самым уходом, когда мы говорили совсем о другом, он вдруг сказал:
     - У меня к тебе просьба. Хватит с тебя одного Жаботинского, твоего пациента. Без нужды не нарывайся на неприятности.
     Только спустя пять или шесть лет, после нашего весьма неприятного спора по поводу моего намерения уехать в Израиль, я по-настоящему понял совет Виктора Некрасова. По-видимому, он всё таки знал, кто такой Вл. Жаботинский.

     Благоразумному совету моего друга я не последовал. Вскоре моими пациентами стали два человека, владеющие ивритом. Один из них даже преподавал иврит в подполье. Он рассказал мне, что "Ворон" Эдгара По на русский язык переведен семнадцатилетним одесским гимназистом Владимиром Жаботинским, что он стал очень видным журналистом, оставшимся на Западе после Октябрьского переворота. Затем я узнал, что Корней Чуковский гордился своей дружбой с Жаботинским, считая его своим наставником. Затем я узнал, что Жаботинский, зная десять языков, занимался переводом многих поэтов на русский язык и сам писал стихи. Написал романы "Пятеро", "Самсон назарей" и много рассказов. Но даже Марта Васильевна не могла снабдить меня этими произведениями. Старый черновичанин рассказал мне, что он восхищался речами, безусловно, выдающегося оратора Жаботинского. Он называл его пророком. В тридцатых годах двадцатого века Жаботинский предупреждал евреев о надвигающейся на Европу катастрофе и призывал их спасаться в Палестине. Он говорил, что, если евреи не уничтожат галут, то галут уничтожит евреев. Но, увы, немногими были услышаны пророчества. Нет пророка в своём отечестве.
     Однажды мой коллега, видный украинский националист (его демонстративная безнаказанная фронда даже вызывала подозрение, не является ли он агентом КГБ) подарил мне две старых палестинских марки с изображением Теодора Герцля и ксерокопию двух страниц из книги стихов Жаботинского. Это тоже могло вызвать подозрение, потому что доступ к копировальным машинам в Советском Союзе был крайне ограничен. Стихотворение "Мадригал", посвящённое жене, было напечатано с ятями и твёрдыми знаками в конце слова. Коллега категорически отказался показать мне первоисточник.

     - Подякуйте мэнэ за подарунок и нэ задавайтэ запытань, - сказал он. - Поблагодарите меня за подарок и не задавайте вопросов.
     Я не задавал. Стихотворение я читал не только друзьям, но даже не очень знакомым, правда, в таких случаях не называя фамилии автора. Прочту и вам, надеясь на то, что память мне не изменила:

     "Стихи - другим", вы мне сказали раз,
     "а для меня и вдохновенье немо?"
     Но, может быть, вся жизнь моя - поэма,
     И каждый лист в ней говорит о вас.

     Когда-нибудь - за миг до той зари,
     Когда Господь пришлет за мной коляску,
     И я на лбу почую божью ласку
     И зов в ушах - "Я жду тебя, умри", -
     Я допишу, за час до переправы,
     Поэмы той последние октавы.

     В ней много будет глав. Иной главы
     Вам мрачными покажутся страницы:
     Глухая ночь, без звезд, - одне зарницы…
     Но каждая зарница - это вы.

     И будет там страница - вся в сирени,
     вся в трепете предутренней травы,
     в игре лучей с росой: но свет, и тени,
     и каждая росинка - это вы.

     И будет там вся боль моих страданий,
     все родины, все десять языков,
     шуршание знамен и женских тканей,
     блеск эполет и грязь тюремной рвани,
     народный плеск и гомон кабаков:

     мой псевдоним и жизнь моя - качели…
     Но не забудь: куда б ни залетели,
     Качелям путь - вокруг одной черты;
     И ось моих метаний - вечно ты.

     Да, много струн моя сменила скрипка.
     Играл на ней то звонко я то хрипко, -
     и гимн, и джаз; играл у алтарей,
     и по дворам, и просто так без толку…
     Но струны все мне свил Господь из шелку
      Твоих русалочьих кудрей.

     В ту пору, очарованный этими стихами, я не понимал некоторых образов. Я не знал, что "блеск эполет" - это знаки отличия Жаботинского, лейтенанта английской армии, что "грязь тюремной рвани" - это о времени, когда он томился в тюрьме в Палестине, обвинённый в руководстве самообороной евреев против арабского бандитизма, что "качели" - это итальянское слово альталена, которое Жаботинский избрал своим псевдонимом. Я и сейчас, зная так много о Жаботинском, не имею представления, когда написано это стихотворение.
     Первые месяцы в Израиле. Центр абсорбции. Ульпан. Надо учить иврит. А я, грешный, дорвался до русской литературы, которой был лишен в Совдепии. Вот тогда я впервые прочитал романы и рассказы Зеэва (Владимира) Жаботинского. Иврит пришёл позже. Даже старым бейтаровцам, истинным старым последователям Жаботинского, а не тем, кто делает карьеру и творит нечистоплотные делишки под прикрытием "Ликуда", не имея ни малейшего представления о ревизионизме и основателе этого движения, на иврите я прочитал лекцию о Жаботинском. Не знающим русского языка я пытался рассказать о месте замечательного писателя и поэта в русской литературе, о том, что можно перевести на иврит прозу Жаботинского, но как перевести "вся в трепете предутренней травы"?
     Жаботинский. С этим именем в жизни нашей семьи связано всё положительное.

     Нередко приходилось слышать о конфликтах квартиросъёмщиков со своими хозяевами. В начале нашего олимовского существования мы сняли квартиру на улице Жаботинского в Рамат-Гане. Хозяином нашим был славный иракский еврей, оказывавший нам всяческое содействие.
     Нашими соседями в филармонии на абонементных симфонических концертах была пожилая пара - ивритоговорящий судья в отставке и его милая жена, владеющая русским языком. Мы сдружились уже в начале следующего сезона. Очень интересно было общаться с этой интеллигентной парой. Однажды они сделали нам царский подарок - два томика редчайшего издания прозы Жаботинского. В Париже в 1931 году эти два томика вышли номерным тиражом - двести экземпляров. У нас номер 199.
     Кажется, уже в первый год моей работы в Израиле у меня появился пожилой пациент. Я обратил внимание на его тяжёлый русский акцент в рафинированном литературном иврите. Я его спросил:

     - Господин Иуда, сколько лет вы в Израиле?
     - Всего шестьдесят лет, - ответил он Разговорились. Выяснилось, что господин Бен Ари был секретарём Жаботинского. Он с придыханием произносил "Владимир Евгеньевич". При этом глаза его озарялись молодым блеском. Господин Бен Ари рассказал мне, что в 1940 году, когда в Нью-Йорке умер Жаботинский, у Владимира Евгеньевича было пять долларов. "Богатством этого редчайшего из людей, - сказал господин Бен Ари, - всегда была его гениальность, его исключительная интеллигентность и пророческий дар. А ещё, знаете, мне трудно это произнести, но есть какая-то высшая целесообразность в том, что он умер так рано и не стал создателем еврейского государства. Этот смелый, этот отважный человек не сумел бы бросить на смерть десятки, сотни евреев, как сделал это Бен Гурион. Владимир Евгеньевич был очень человечным".
     Прошло более сорока лет с того дня, когда я случайно (случайно ли?) благодаря Горькому и Бялику впервые услышал о Вл. Жаботинском. Для Горького пророком Исайей стал Бялик. Для меня - Зеэв (Владимир) Жаботинский.

     Ноябрь 2005 г.


   


    
         
___Реклама___