Дмитрий Вайншельбаум
Безумство храбрых
Памяти Евгения Гуревича
Взяться за перо меня побудили публикации в нескольких последних номерах
сетевого альманаха "Еврейская Старина" о деятельности "Союза борьбы за дело революции" и судьбах его членов*). И дело не только в том, что я являюсь близким родственником одного из создателей и руководителей этого Союза - Жени Гуревича. Гораздо важнее то, что по верному замечанию Евгения Берковича, редактора упомянутого
альманаха, каждый, кто хоть что-то может рассказать об этих людях, не имеет права молчать.
Я не случайно назвал Женю Гуревича своим близким родственником, хотя формально по степени родства это не совсем так. Его мать, Вера Евсеевна Гуревич была родной тёткой моей мамы, но по возрасту они были близки между собой. Вера Евсеевна какое-то время жила и воспитывалась в семье своей старшей сестры, моей бабушки. Родители наши, мои и Жени, всегда любили друг друга и, начиная с 30-х годов, тесно общались между собой. Поэтому на памятной плите, установленной над могилой, где хранятся урны с прахом членов нашей большой семьи, на Донском кладбище в Москве, вместе с именами наших родителей выбито и его, Жени, имя. А когда родилась моя дочь, она в его честь была названа Евгенией.
Евгений Гуревич. Фото из семейного архива автора
В год ареста Жени в 1951 году мне было неполных 15 лет. Сейчас, более чем через полвека трудно детально воссоздать и передать все подробности нашего общения. В памяти остались отдельные яркие моменты и общие впечатления от его личности. Конечно, разница в 5 лет, существовавшая между нами, значила в том возрасте очень много. Он по праву относился ко мне, как к несмышлёнышу, обычному мальчишке тех послевоенных лет, в чью голову с помощью советской школы и всепроникающей пропаганды был крепко вбит идеологический мусор сталинизма. Он никогда не делал ни малейших попыток объяснить мне что-то, как-то повлиять на моё мировоззрение, оберегая мою голову от крамольных мыслей и прекрасно понимая, чем это грозит.
Единственное, что он пытался мне внушить, это необходимость окончить школу с медалью. Ясно вижу, как незадолго до его ареста мы идём с ним по нашему Капельскому переулку, я провожаю его от своего дома до остановки троллейбуса, и он всю дорогу повторяет одно и то же: "Ты должен учиться так, чтобы получить золотую медаль, иначе у тебя нет шансов попасть в приличный институт. Забудь про футбол и прочие глупости, занимайся!" Я старался учиться хорошо, но забыть про футбол было выше моих сил: круглый год, зимой и летом, мы гоняли мяч во дворе или на близлежащем стадионе "Буревестник". Помню ещё, как Женя настойчиво рекомендовал мне посмотреть спектакль "На дне" во МХАТе, куда попасть тогда было почти невозможно. Видимо он считал, что на фоне лживых пьес советских драматургов, где конфликт, как правило, заключался в борьбе хорошего с очень хорошим, в этом спектакле явственно ощущался призыв к правде.
Сам Женя между тем медали в школе не получил, и виной тому, по-видимому, было его раннее и очень серьёзное увлечение философией и историей. Ещё учась в 9 классе, он написал работу по философии, которая по оценке специалистов тянула на кандидатскую диссертацию. Тем не менее, на философский факультет МГУ он, разумеется, не был принят. Его срезали на экзамене по истории, причём сделали это нагло, открыто, хотя вопрос он знал, по крайней мере, не хуже экзаменаторов. В результате он вынужден был поступить в Пищевой институт, который, конечно же, был ему совершенно неинтересен.
Кем же был для меня Женя? Конечно, как старший брат - непререкаемым авторитетом. Он был умён, красив, начитан. А самое главное, от него исходила аура искренности, неприятия фальши, лжи, под каким бы соусом она ни преподносилась. Только позднее, уже после трагической развязки я понял, каким внутренним мужеством и силой воли обладал этот хрупкий юноша, не побоявшийся выступить против такого монстра, как сталинский режим. А ведь поначалу родители считали его взгляды, суждения мальчишеской бравадой, незрелостью, пытались его образумить. И неудивительно. Отец Жени, Зиновий Ильич Гуревич, коммунист, прошедший всю войну и закончивший её в звании гвардии-капитана, командира батареи "Катюш", имеющий ранения и правительственные награды, и представить себе не мог, что его сын может усомниться в правильности линии партии. Помню, как, надеясь промыть Жене мозги, его уговорили встретиться и побеседовать с нашим родственником, мужем другой племянницы его матери, известным кинорежиссёром, лауреатом Сталинских премий А.Г. Зархи. Тщетно, беседа эта не поколебала его убеждений. Обострённое чувство справедливости, да просто совесть в её чистом, первозданном виде не позволили этому молодому человеку пойти на компромисс, сдаться: если не я, не мы, то кто же?
Конечно, сейчас мы понимаем, что эти убеждения были во многом наивны. Эти замечательные, честные ребята свято верили в социализм и коммунизм, считали себя верными ленинцами и боролись против сталинского режима, извратившего и предавшего, как они считали, ленинские принципы. Вероятно, они питали во многом те же иллюзии, что и поколение "шестидесятников". С той только разницей, что они за эти иллюзии заплатили очень высокую цену, а троим из них они стоили жизни.
Мне ничего не говорили об аресте Жени. Хорошо помню, как после долгого перерыва его родители появились у нас на Капельском. Я набросился на них с расспросами: "Где Женя, почему он не приходит?" Они в ответ что-то мямлили невразумительное, будто его послали в другой город на практику. Им ничего не сообщили о судьбе сына, а вскоре они и сами были арестованы и сосланы в лагеря. Вернулись они в 1956 году. И только тогда отцу сказали, что его сын расстрелян за антисоветскую деятельность. Он долго хранил это в тайне от жены, чтобы не лишать её последней надежды.
Я пишу эти строки 30 октября, в день памяти жертв политических репрессий. По сообщениям средств массовой информации на Лубянке, у Соловецкого камня собралось около 2000 человек. Для многомиллионной Москвы это ничтожно мало, и лишний раз свидетельствует о том, как тяжело и безнадёжно больно российское общество. Ведь в любой другой стране люди, безвинно пострадавшие от варварского режима, заслужили бы, по меньшей мере, всеобщую благодарную память, а те, кто не побоялся бросить ему вызов и принёс свои молодые жизни на алтарь справедливости, человеческого достоинства и чести - всенародную признательность и высшие государственные почести.
*) См., например, следующие статьи:
Геннадий
Костырченко. Документы по делу "Союза борьбы за дело революции". Фрагменты новой
книги. "Еврейская Старина", №7(31) 2005 г.
Владимир Мельников. Несколько замечаний по делу «Союза борьбы за дело
революции». Письмо "подельнице". "Еврейская Старина", №9(33) 2005 г.
Майя Улановская. Дело Слуцкого, Фурмана, Гуревича и др. "Еврейская Старина",
№10(34) 2005 г.
(прим. ред.)
От редакции. Вышел в свет и
предлагается для продажи дополнительный тираж с небольшими исправлениями книги:
Улановская Надежда и Улановская Майя: История одной семьи. С.-Петербург :
Инапресс, 2005. 464 с.
Цена: 15 долларов или евро или 100 руб., включая доставку.
Заказы (и последующие отзывы) отправлять электронной почтой по адресу:
mayaul@012.net.il
Чеки от находящихся за пределами Российской Федерации и СНГ слать по адресу:
M.Ulanovskaya
17/7, Mayer Balaban Str.
Neve Yakov
97350 Jerusalem
Israel
Деньги от находящихся на территории Российской Федерации и СНГ переводить по
адресу:
111395 Москва
ул. Молодогуловой,
д.18, корп.1, кв. 65
Смирновой Г.А.
Текст книги полностью размещён на сайтах:
www.Jewniverse/biher/Ulanovskaya,
а также:
www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/author
