Сергей Шац (при участии Софьи Гутниковой)
Путевые заметки
(Мюнхен-Гётеборг-Копенгаген)
(Окончание. Начало в № 10(59))
Седьмая часть
После различных развилок и переездов центральное
шоссе "ныряет" в длиннющий туннель под огромным Гамбургом и под его вселенских
размеров портом, и "выныривает" на севере города. Ландшафт вокруг постепенно
начинает меняться до неузнаваемости. Сперва исчезает постоянный лес; затем
зелёный цвет полей переходит в светло-коричневый, а небо вместо какого-нибудь
однозначного и ясного цвета становится навсегда неясным.
Но это ещё не главное. А главное - вокруг дороги
пропадают признаки какого-либо человеческого присутствия - торговые склады,
реклама, заводы, или приникающие к рощам уединённые научно-исследовательские
институты.
Уже за несколько десятков километров до германской
северной границы перед одной из бензозаправочных станций мы увидели небольшой,
но очень серьёзно предупреждающий плакат: "Ди лецте Танк-Штелле фор Бундесгренце"
("последняя бензозаправочная станция перед федеральной границей"). Как и полагается
уважающей себя бензозаправочной станции, она была одновременно и небольшим
дорожным универмагом с книжным отделением, отделением туристских принадлежностей
и снаряжения для рыбалки, с двумя прекрасными ресторанами, с туалетами и приспособлениями
для пеленания младенцев, и наверняка с чем-то ещё, нами не замеченным.
Пока моя жена выбирала роскошную жареную курицу со
свежими салатами и свежевыжатыми соками, я купил два диска DVD немецкого производства,
под общим названием "Это Был Замечательный Год". На обложках дисков было предупредительно
вписано: разъяснительные заметки Ульриха Виккерта. Я купил сборники недельных
киножурналов "Вохеншау" за 1938 и 1944 годы. Я хотел посмотреть, как редакторы
сборников представляют сии "безондерэ ярэ" ("особенные годы") зрителям нынешних
времён. Уже дома, просматривая их в салоне, я с удивлением заметил, что один
из сборников - за 1938 год - не содержит никаких разъяснительных замечаний
Ульриха Виккерта (редакторы сборника совершенно правы - на этом диске имя
Виккерта не фигурирует). В фильме мы видим бесконечную вереницу увеселительных
мероприятий для "народа" (на самом деле веселящиеся - это очень часто растерянные
взрослые и дети, которые, застенчиво улыбаясь, хватаются за столбы в парках),
визиты фюрера в музеи и на медицинские предприятия, и речи фюрера, затушёванные
плохим качеством артикуляции, обращённые к юношеству (в речах присутствует
и хорошо прослушивается известное бесноватое завывание).
Скажу прямо: я покрылся "гусиной кожей" при виде
такого киножурнала и явно нуждался в спокойном голосе поразительного Виккерта,
каждую ночь в течение часа задумчиво анализирующего для телезрителей всех
телеканалов Германии внутриполитические события и происходящее, как в самой
стране, так и в Европе и во всём мире.
Но Виккерта в 1938 году нет. Разрушение синагог,
битьё стекол в еврейских магазинах и поджог еврейских учреждений проходит
без комментариев - как само собой разумеющийся факт, не требующий постороннего
вмешательства.
Но вернёмся к нашему путешествию. Уже распивая в
придорожном ресторане замечательный яблочный сок, я заметил, что вокруг сидят
совершенно другого типа люди: это блондины, белизна волос которых совершенно
иная, чем у всех до сих пор наблюдавшихся блондинов. Эти люди были ещё более
высокими, чем те, с которыми мы имели дело до сих пор, но более узкого телосложения,
с большими, по-особенному узкими носами и близко посаженными глазами. Эти
глаза как-то уже чисто по логике внутреннего устройства излучали необычайную
доброту. Мы прислушались: хотя интонация языка была похожей на немецкий, но
это был уже не немецкий язык. Это был язык датчан. Прямо в ресторане оказалось,
что среди этого населения большой процент людей выглядит, как университетские
профессора или даже как Нобелевские лауреаты.
Но столпотворение в ресторане никак не отражало происходящего
в окрестностях шоссе. В окрестностях шоссе тянулись пустыри. Немцам, кажется,
просто неинтересно селиться в этих северных местах. А поскольку эта земля
была отнята у датчан ещё в 1866-ом году, то помимо где-то прячущихся старых
датских деревень, и датчане здесь ныне не селятся. И так - до приграничного
Фленсбурга, последнего немецкого города по дороге на север - перед нами простирались
серовато-светло-коричневые пустыри.
Они продолжались и после пересечения границы. На
шоссе было очень мало машин. Казалось, что никому в Германии неинтересно ехать
в Данию.
Под серым невыразительным небом, но среди полей,
постепенно приобретавших всё более дружелюбный и даже нежный оранжевый оттенок,
мы обогнули с запада небольшой город Колдинг и покинули Йилландский полуостров.
Высокий мост перенёс нас на остров Фийн, на севере которого находится город
Оденсе, родина Ханса Кристиана Андерсена. Мы знали: на обратном пути мы заедем
сюда: побывавший в Дании обязан посетить родину гениального друга взрослых
и детей. Но пока мы неслись на северо-восток.
Карта дорог по-деловому указывала, что переезд с
острова Фийн на Зйеландский остров (тот самый, на котором находятся Копенгаген
и знаменитый по "Гамлету" замок Кронборг) проходит по мосту. Похожий мост
- судя по карте - связывает находящийся к югу от Копенгагена остров Каструп
со шведским побережьем.
Но никакая карта не могла подготовить нас к тому,
что мы увидели воочию.
Это началось ещё в восточных окрестностях Оденсе.
Шоссе стало постепенно спускаться вниз, к уровню моря. Затем - внезапно -
шоссе вскочило на узкий мост, проносивший автомобиль прямо над расплёскивающимися
волнами моря. Километров через пять - опять совершенно внезапно - шоссе взлетело
на невероятную высоту - явно соседствующую с облаками - и понесло нас над
океаном, как если бы мы были не мы, а легендарные Икарусы. Потом, съехав с
этой невероятной высоты, мы уплатили пошлину величиной в тридцать евро. За
выкрутасы Икаруса надо платить. Благодаря современной технологии и поразительному
труду человека мы заплатили всего лишь тридцать евро, а не расплачивались
жизнью, как это пришлось сделать бедолаге Икарусу.
Через полтора часа нас ожидало новое чудо. Покинув
мирный остров Каструп, мы въехали в подводный туннель, и ехали по нему минут
двадцать. Затем крутым рывком нас вынесло на мост - ещё более высокий, чем
прошлый, и понесло ещё выше к облакам. Но в этот момент облака как раз рассеялись,
и над нами разверзлось совершенно космическое бездонное небо. Лишь стальные
канаты огромной подвесной конструкции, мелькая, отделяли нас от высших сфер.
Слева от нас лежало Северное море, а справа - водный путь в Балтийское море.
Солнце, стоявшее ещё высоко в небе, сверкало предвечерними лучами, и чёрные,
совершенно потрясающие воды обоих морей отвечали им поразительными слепящими
искрами. Где-то на полпути, высоко под небесами, справа от нас появилась табличка:
"Sverige". Мы приближались к стране, о которой я с семилетнего возраста знал,
что это нудная страна тусклых вытянутых луж. Уже в этот момент стало ясно
- мы едем в страну чудес.
Сын озабоченно посмотрел на часы. Было около девяти
вечера. Солнце вполне невозмутимо парило где-то недалеко от зенита. Сын спросил:
"Тагиду, шемеш бихлал шокаат кан, о ше ло?" ("Скажите, а солнце здесь вообще
садится, или нет?").
Мы съехали с поразительного моста, опять уплатили
пошлину, и стали беспечно объезжать южно-шведский город Мальмё. Но тут комбинация
голода, усталости и озабоченности насчёт ночлега стала доминировать над всеми
другими нашими желаниями. Мы обязаны были найти ночлег. Жена склонилась над
картой и сказала: "Здесь!". Это был доселе нам неизвестный город Лунд, к северу
от Мальмё. Как потом оказалось, в Лунде жил и работал Карл Линнеус, великий
биолог.
Но это выяснилось позже. А пока мы неловко заехали
в пешеходный центр города, и вежливые небритые студенты-прохожие стали нас
предупреждать, что наш автомобильный маршрут ошибочен и свидетельствует о
нашей неосведомленности в городской ситуации.
Лишь через час - к половине одиннадцатого вечера,
мы нашли гостиницу и обосновались на ночь. А потом - едва поставив чемоданы
- мы вышли погулять и поужинать, и ещё долго читали газеты при бликах солнечных
лучей, отражавшихся от вечерних облаков.
Восьмая часть
Если многое из того, мимо чего мы проезжали в Германии,
так или иначе было нам знакомо по истории, по литературе, по музыке, философии,
науке, просто по рассказам бабушки и знакомых, то увиденное в Швеции было
совершенно новым.
Казалось бы, странно: Швеция находится как раз напротив
Литвы, где я вырос. Рассуждая логически, непосредственная географическая близость
должна была бы отразиться и на количестве информации о Швеции, известной рождённому
и выросшему в Литве. Но нет. Практически единственное, что мне, как жителю
Литвы, было известно о Швеции, - это наличие каких-то особых "Шведских" спичек
в Литве в тридцатые годы. Мне даже было непонятно, в чём именно заключалась
особенность этих спичек (только сейчас я осознаю, что скорее всего речь идёт
о спичках большого размера. А может, я опять плутаю в неизвестности? Может,
речь идёт о так называемых "безопасных" спичках, с серой, но без фосфора?).
Уже в Израиле (или за долгие годы ожидания визы на
выезд в Израиль) я узнал несколько шведских имён - Фольке Бернадотт, Гуннар
Яринг, затем Улоф Пальмё. Швеция всегда была известна своей миролюбивостью.
Она была нейтральна в обеих мировых войнах. Было известно, что туда были переправлены
датчанами спасающиеся от смерти евреи Дании. Было также известно, что шведы
из-за своей миролюбивости и мягкости весьма посредственно играют в хоккей,
(их сборная под торжественным названием "Трэ Крунур" постоянно проигрывала
сборной СССР).
И ещё я знал, что в Швеции жил инженер Альфред Нобель,
что он изобрёл динамит, затем разбогател, так и не сумел создать семью, и
что в конце концов завещал раздавать своё богатство в качестве ежегодных премий
за достижения в науке и в литературе. И это было практически всё, что мне
было известно о Швеции.
Только совсем недавно, прямо перед поездкой, я начал
чаще задумываться об этой стране.
Несмотря на общее миролюбие, - какая-то трагическая
подспудная логика предопределила насильственную смерть наиболее известных
мне шведов.
Во-первых, граф Фольке Бернадотт был убит Йеошуа
Коэном в зените своей посреднической миссии умиротворения в Иерусалиме в сентябре
1948 года (приказ был дан Ицхаком Шамиром, будущим Премьер-министром Израиля,
и двумя другими террористами из группы "Лехи");
Во-вторых, Премьер-министр Улоф Пальмё, мягчайший
и миролюбивейший человек, сторонник угнетённых всего мира, "совесть мировой
политики", - был убит в феврале 1986 года, возвращаясь с женой вечером из
кинотеатра. Убийца так и не был найден (а может, и найден, трудно сказать.
Скорее всего, дело обстоит так: вначале, в 1988 году, один человек был схвачен
и осуждён за убийство, а затем - год спустя, - он был освобождён. Шведский
суд признал, что осуждённого заключили в тюрьму без достаточных оснований.).
В список убитых "естественно" вписывается и Рауль
Валленберг, потомок знаменитого рода аристократов, спасший десятки тысяч евреев,
а сам безвинно погибший в советских карательных лагерях. И наконец, нельзя
забывать и убийство ножом красивой, интеллигентной, гуманистически настроенной
и миролюбивой Анны Линд, шведского министра иностранных дел, во время покупок
продовольствия в супермаркете 11 сентября (!) 2003 года. И опять убийца не
схвачен.
Кроме этих данных, мы ничего особенного о Швеции
не знали (если не учитывать многочисленные лужи, сохранившиеся в моём сознании
с семилетнего возраста). Даже имя самого крупного шведского композитора -
Франца Бервальда - я вспоминал в течение трёх часов. Деятельность Ингмара
Бергмана, группы "АББА", и творчество драматурга и психоаналитика Августа
Стриндберга как-то выпали из моего сознания. А о знаменитом Карле Линнее я
и просто забыл. Короче, мы въезжали в страну, о которой знали позорно мало,
к культуре которой были совершенно не подготовлены.
Необычность Швеции поразила нас уже первым утром
в Лунде. Весь центр этого небольшого города застроен старыми домами из тёмно-фиолетового
кирпича. На домах - многочисленные наблюдательные вышки. В центре города стоит
высоченный тысячелетней давности собор, где-то в семнадцатом веке переоборудованный
в лютеранскую кирху. Рядом находятся внушительные здания университета, разделённые
парком с липами колоссальными липами. Все липы пронумерованы, и к ним приставлены
садовники, поддерживающие стволы в подтянутом, "спортивном" виде. Жилые дома
тоже очень старые, но они прошли модернизирующий ремонт и тоже имеют подтянутый,
современный вид. На стене одного из факультетов находится доска, указывающая,
что "здесь два года работал Карл Линней". Недалеко - небольшая, мощёная камнем
на средневековый манер улица с прачечной. Это улица имени Августа Стриндберга.
Оказывается, перед тем, как заняться драматургией, Стриндберг работал где-то
здесь в Лунде помощником аптекаря.
Мы имели возможность узнать, как модернизируются
старые постройки, изучая нашу собственную гостиницу. Оказывается, наша гостиница
- это целый квартал очень старых зданий. С улицы ничего, кроме старых фасадов,
и не увидишь. А внутри создаётся совершенно другой вид. Всё пространство между
старыми узкими домами а-ля дом в Бонне, где родился Бетховен, - всё это пространство
сверху перекрыто стеклянной крышей, превращая целый квартал в огромное, просторное
и светлое помещение. Все узкие лестницы в старых домах ликвидированы, и совершенно
новые, хитроумные и даже шикарные лестничные пролёты соединяют разные плоскости
различных флигелей корпуса (то есть, бывшие разные этажи разных домов)
Всюду идеальная чистота. Чистота и во дворах. Мы
заметили, как уборщик с лопатой гонялся за одним (!) подгоняемым ветром упавшим
с дерева листом, чтобы положить его в целлофановый мешочек с мусором.
На улицах людей очень мало. Американцев практически
нет. Приезжают шведы из северных районов страны - отдыхать на скамеечках парков
и греться на солнце. Все говорят очень тихо. Даже автобусы двигаются с какой-то
интеллигентной приглушённостью. Автобусы останавливаются на обычных, привычных
нам остановках. Но многие молодые пассажиры и пассажирки на остановках, в
ожидании автобуса, спокойно сидят, разложив чистенькие кулёчки, и едят сыр
и колбасу, запивая йогуртами. При этом они очень тихо переговариваются.
Нас ждал Фалькенберг.
Вообще-то мы понятия не имели, что такое Фалькенберг.
У нас была договорённость с туристическим агентством,
оперирующим в северной Германии и в Скандинавии, что мы проведём в Фалькенберге
несколько дней в условиях, которые по-русски лучше всего определяются словом
"дача". Нам была обещана непосредственная близость к морю и все удобства.
Так оно и оказалось.
Фалькенберг - это северный курорт. Минуя Фалькенберг,
и продолжая путь по главному шоссе ещё дальше на север, приезжаешь сперва
в Гётеборг (это мы впоследствии и сделали) и затем - в Осло (а этого мы уже
не делали).
От Фалькенберга на восток отходит сеть узких дорог
в леса Швеции, за которыми - если ехать часов шесть, лежит уже находящийся
на восточном берегу Швеции Стокгольм. Но нашей задачей было посидеть на балконе
двухэтажного дачного дома в Фалькенберге, походить по морскому песку, если
можно, окунуться в северную воду и оглядеться вокруг.
Наша дача находилась в южном конце Фалькенберга,
где, кроме построек для отдыхающих, никаких других строений нет. Дома арендуются
чаще всего на неделю, и к ним то и дело подъезжают разные Вольво и распаковываются
(или запаковываются). Между домами - зелёные лужайки и высокие деревья с густой
кроной. Людей практически не видно. Их можно заметить только на самом берегу.
Да и то их там мало, и они предпочитают прятаться в высокой прибрежной траве,
расставляя именно там свои шезлонги.
Рядом с нами было четыре переполненных палаточных
лагеря: приезжающие сюда автомобилисты с прицепами-квартирами в течение нескольких
часов превращают эти прицепы-квартиры в многокомнатные обиталища с матерчатыми
или полиэтиленовыми стенами, расставляют там пластмассовые стулья, и усаживаются.
Под открытым небом можно найти лишь велосипедистов и подростков - девочек
в халатиках и мальчиков в мокрых плавках, весело идущих умываться в общую
баню. Открывавшееся нашему взору с балкона море каждые десять минут меняло
свой вид. Оно ни разу не волновалось, но было то полностью умиротворённым,
блеклым, пассивным и тускло-голубым, то шипящим и серым. Вдали, на горизонте,
виднелась скала острова Анхольт - это на полпути из Швеции в Данию, к её самой
северной части. А вокруг скалы - уходящее за горизонт спокойное море.
Невдалеке, у приморской дороги, находилась огромная
площадка с двумя супермаркетами и бензоколонкой. Один супермаркет был неухоженный,
тесный, и располагал к потливости. Второй супермаркет - рядом - был чист,
просторен, работал больше часов, и в нём товары были дешевле. Большинство
предпочитало ходить в первый супермаркет (в этом, видимо, скрывается какая-то
местная праведность, которую анализировал Август Стриндберг).
В один дождливый день мы поехали в лес собирать ягоды.
По дороге мы проезжали озёра необычайной красоты. Они здесь разбросаны щедрой
рукой. Нам всё время хотелось выйти из машины, собрать несколько озёр и привезти
домой. Постоянно раздражала сложность такого мероприятия.
Затем мы заехали в лес, в совсем тёмный лес, прямо
в чащу, и стали блуждать. Подкралось ощущение, что мы потерялись. Даже просёлочные
дороги, только что сновавшие рядом с нами, намокли от дождя и куда-то пропали.
Мы склонились над низенькими кустиками с миниатюрными листиками. Неуверенным
взглядом мы искали ягоды, не особенно надеясь, что мы их найдём. Никогда ещё
не бывавших в северных лесах детей мы предупредили: лесных ягод они могут
так и не увидеть. Мы уже приготовились распевать утешительный распев "Ло найим,
ах ло нора" ("Неприятно, но не страшно").
И действительно - склонившись над первым кустом,
мы ничего не нашли.
Но склонившись над вторым кустом, мы уже не смогли
оторваться.
Перед нами открылось царство, нет, империя, нет,
ВСЕЛЕННАЯ черники. Это было невыносимо. Ягоды так и просились нам в руки,
огромными пригоршнями перепрыгивая прямо с кустов в корзинку.
Наша дочь, правда, заявила, что ягоды такого подозрительного
цвета не вызывают у неё доверия, и поэтому она их ни собирать, ни есть не
будет. Но она милосердно позволила нам пособирать чернику ещё некоторое время.
Так мы, нагибаясь и нагибаясь, всё удалялись от машины.
А потом в - чаще, среди упавших весной стволов - мы обнаружили непонятно откуда
взявшуюся большую лесную дачу с тут же рядом стоявшим Вольво. Как этот Вольво
сюда добирался - не ясно. Никаких следов на траве от шин вокруг не было. С
другой стороны Вольво выглядел совершенно новым - долго стоять здесь он явно
не мог. Не ощущалось также никакого человеческого присутствия. Но мы уже знали:
люди наверняка сидят на пластмассовых стульях внутри, тихо разговаривают и
смотрят передачи шведского телевиденья. Они смотрят репортажи о сокращении
бюджета на чайники в домах престарелых и о затонувшем в луже автомобиле в
одном из городов Швеции.
Моя жена сказала: мы обязаны покинуть это место.
Мы находимся на частной территории.
Мы разогнули спины, и нерешительно пошли назад. Руководствуясь
природным даром выживания, моя жена уверенно вывела нас из чащи леса к машине.
На следующий день мы поехали в Гётеборг.
Девятая часть
Гётеборг - это не самый северный город, в котором
мне довелось побывать. Я бывал в финских городах Турку и в Тампере, - это
севернее Гётеборга, - причём был я там в начале февраля, поэтому для меня
визит в Гётеборг не был связан с покорением полюса холода.
Но когда мы склонялись над картой мира у себя в Кироне,
рядом с Тель-Авивом, Гётеборг на карте явно предвещал вечные унылые ледники,
или в крайнем случае - холодную топь пресыщенной влагой земли.
Даже в самом названии города - есть что-то по-хоккейному
спортивно-холодное, прямо-таки конькобежно-лыжное. Короче, несмотря на июль,
мы ожидали увидеть вечную мерзлоту.
Но вот, наша машина, катившаяся по центральному шоссе
"Е-20", стала приближаться к Гётеборгу. До сих пор на шоссе почти не было
машин (за исключением автомобилей с прицепами-квартирами; но все эти прицепы-квартиры
одним махом осели в Фалкькенберге). Непонятным образом внезапно этих машин
стало очень много, участились также ремонтные работы на дороге, со всех сторон
на холмах стали появляться огромных размеров стальные промышленные постройки,
и, когда дорога (которую уже и шоссе не назовёшь из-за перегруженности) совсем
закупорилась, напоминая нам наш собственный "квиш миспар 4" ("Дорога номер
4"), - произошло нечто, ставшее кульминацией. Облака разошлись полностью -
прямо исчезли с горизонта - и солнце ударило с силой поистине небывалой. Было
свыше тридцати градусов. Теперь уже и впрямь казалось: мы - в Тель- Авиве.
В центр Гётеборга по разным подвесным мостам мы заезжали
достаточно долго. А затем нас вынесло на проезжую часть городских парков.
Контраст между до умопомрачения тёмными тенями высоченных раскидистых лип
и сверкающими белизной оголёнными плечами белобрысых Гётеборгских велосипедисток
буквально ослеплял. Необходимо было остановиться.
Выйдя на стоянке в центре города, мы пошли гулять
и тут же из-за жары почти полностью разделись. Поистине стоял хамсин. Моя
жена была в раздражении: зачем мы сюда ехали?
Но вот мы зашли в тень под сенью потрясающих лип.
Температура сразу упала градусов на десять. Мы тут же выбежали назад, под
жаркие лучи солнца. Перед нами, за водным каналом с туристическими баржами,
возвышался огромной высоты утёс, а на нём - поразительной красоты жилые дома.
Это всё ещё был тёмный кирпич, на сей раз оранжевого оттенка с красными узорами.
Дома, построенные в благородных традициях конца девятнадцатого века, одновременно
затейливы, строги и внушительны. Их - вместе с видом утёса - нам тоже отчаянно
захотелось взять с собой в машину и увезти.
Но поскольку нам опять не удалось этого сделать,
глубоко подавленные несбывшимися надеждами, мы пошли есть мороженое. Тут наша
дочь заприметила книжный магазин, и мы пошли покупать книги. Мы купили там
также карту города, нашли на карте Городской музей (это было на набережной,
прямо в центре), и направились туда. В музее мы поняли, что вначале Гётеборг
был никакой не Гётеборг (или, по англо-американски - "Готхэнбург"), а поселение
викингов, которые постоянно там обитали, чуть ли не восемь тысяч лет. У них
было своё письмо, называемое "рунской письменностью". Это никакие не иероглифы
- это настоящее письмо, извивающиеся и угловатые знаки, явно служившие буквами.
Потом, в начале семнадцатого столетия, шведы уже
в качестве сформировавшейся европейской нации завладели этим куском земли,
и их король Густавус Адольфус Второй приказал построить здесь порт, куда могли
бы приезжать уважаемые им голландцы и англичане, и помогать планировать город.
В результате город, надо сказать, вышел на славу. Кстати, в центре города,
на берегу одного из каналов, стоит огромный памятник королю. Фигуре короля
придан образ крикливой заносчивости и нетерпеливости; его сапоги почти карикатурной
величины, а игривая широкополая шляпа украшена перьями а-ля д'Артаньян . На
огромном пьедестале выписано: "Густавус-Адольфус де-Стор". "Стор" по-шведски
- это "великий". Например - Великобритания - это Сторбритания.
Этот Адольфус-де-Стор явно был буяном. Он погиб 38-ми
лет в одной из многочисленных затеянных им войн. Ещё лет сто после кончины
этого маньяка шведами правили неспокойные, склонные к взбаломошенности руководители.
Аппетиты к кровопролитию поостыли лишь значительно позже. Зато ныне Швеция
- замечательная миролюбивая страна. Она настолько миролюбива, что главным
зданием в Гётеборском международном морском порту является Гётеборгская Национальная
Опера. Это огромная, и уже по своему внешнему виду необычайно приветливая
постройка. Я легко могу себе представить, как после длинного мореплаванья,
покрыв тысячи и тысячи километров морей и океанов, пассажиры прямо с корабля
переходят в зал, где слушают "Евгения Онегина". Что называется, с корабля
на бал.
Совершенно случайно я нашёл следующую запись о Гётеборге,
сделанную недавно редакторами одного русскоязычного справочника:
"Гетеборг - второй по величине город Швеции и
важнейший её порт. Между Гетеборгом и Стокгольмом существует негласное соперничество
двух столиц - официальной и неформальной. Согласно результатам опроса общественного
мнения, Гетеборг является наиболее привлекательным городом страны для большинства
шведов, благодаря его дружественной и радостной атмосфере. Половина населения
Швеции хотела бы жить в Гетеборге" (эти слова можно найти на сайте
http://www.dsbw.ru/web/type/city/id/30/index.php
)
Насчёт дружественной атмосферы - мы можем это радостно
подтвердить. Я лично убеждён, что не половина населения Швеции хотела бы жить
в Гётеборге, а девяносто девять процентов жителей всего земного шара. Единственное,
чего я не могу понять, если - судя по словам русских редакторов справочника,
- половина населения Швеции хотела бы там жить, то почему она там не живёт?
Ведь это же свободная страна?! Оставив жену и дочь лакомиться мороженым на
одном из бульваров города, мы с сыном ринулись искать магазины с автомоделями.
Магазинов мы не нашли и при этом совершенно безнадёжно заблудились. Вдруг
нас вынесло к ряду огромных зданий имперского характера с мощными прямоугольными
колоннами и окнами в два или даже три этажа высотой. Оказалось - это центральные
здания Гётеборгского университета. Продолжая спешно и нервно шагать, мы попали
на широкое авеню с множеством ресторанов. Магазинов с моделями автомобилей
мы по-прежнему не находили (и так и не нашли). Время шло, и мы должны были
вернуться к жене и дочери. Даже наши потуги найти себя на карте не приводили
ни к каким результатам: сказывалась усталость блуждания по незнакомым местам
- усталость внимания. Мы абсолютно не понимали, где мы находимся. Внезапно
мы оказались у центрального концертного зала Гётеборга - напротив которого
стояла скульптура диковатого викинга. Здание выглядело очень обшарпанным.
Как ни странно, эта обшарпанность тут же меня успокоила, я сориентировался
по карте, и через полчаса мы уже нашли жену и дочь. Но пока мы шли к ним,
погода вдруг испортилась. Когда набежали облака и пошёл дождь, температура
упала до четырнадцати градусов. Я промок и промёрз. "Эх, Гётеборг, Гётеборг!"
- в сердцах ворчал я. Вокруг стало темно, улицы опустели, улыбки обедавших
в ресторанах стали особенно ехидными, и полностью пропали велосипедистки со
сверкающими белизной плечами.
Но не прошло и десяти минут, как солнце вышло из-за
облаков, и опять стало очень жарко. Велосипедистки появились снова, как будто
они и не пропадали. Я обрадовался.
Замечательный город, этот Гётеборг!
Возвращались назад в Данию мы уже паромом. Нас (вместе
с машиной) везли в датский Хельсингор, прямо к Гамлетовскому замку Кронборг
(он же, говоря языком Шекспира - "Эльсинор").
Десятая часть
Замок Кронборг - это достопримечательность очень
знаменитая. Здесь впервые за всю поездку мы увидели много израильтян. Американцев
же здесь было так много, что, казалось, мы находимся прямо в Соединённых Штатах
Америки. Единственное, что свидетельствовало о не-американском местонахождении
Кронборга, - это то, что здесь было всё-таки больше американцев, чем израильтян.
Но это, я думаю, лишь временное явление. Скоро американцы
построят точную копию Кронборга, разместят её где-нибудь в Калифорнии, скажем,
на месте старой тюрьмы "Элькатраз", и там этот замок будут в массовом порядке
посещать израильтяне.
Кронборг, естественно, известен, прежде всего, что
сюда Шекспир поместил принца Гамлета, и именно здесь развернул все кровавые
происшествия, связанные со смертью его отца, и с последовавшими актами мести,
о которых принц сперва долго и мучительно размышлял. И действительно - во
дворе огромного замка помещается переносная театральная сцена, и там всё лето
идут шекспировские представления. Создаётся впечатление - что Кронборг - это
только место, связанное с шекспировской драмой. А на самом деле это ведь не
так. Вернее, это не совсем так: замок Кронборг - это королевский дворец и
одновременно приграничная крепость, охраняющая морской вход в пролив Эресун
("Заунд"), стратегическую сердцевину Дании.
Замок невероятно красив. Он одновременно и величествен,
и элегантен, и каким-то странным образом ухитряется также устрашать.
Он был построен - вернее, уже перестроен, - ещё в
шестнадцатом веке по приказу датского короля Фредерика Второго, заботившегося
о красоте замка ради своей супруги (и кузины) Софии Мекленбургской, матери
его семерых детей. Этот Фредерик, кстати, умер от чрезмерного пьянства - так,
во всяком случае, свидетельствовал его личный врач.
Замок неоднократно покоряли шведы, затем они его
грабили, затем он горел, затем его отстраивали два Кристиана - датский король
Кристиан Четвертый и, после повторных войн, пожаров и грабежей - Кристиан
Пятый. Это происходило уже в семнадцатом веке.
Затем в замке триста лет располагался гарнизон датской
морской охраны. Сейчас это, естественно, музей.
Датчане восстановили вид королевских апартаментов
и дают подробные объяснения посетителю на удобно
расположенных стендах.
Я ходил из комнаты в комнату и не мог освободиться
от мысли, что меня нечто коробит в этих королевских хоромах. Целых два часа
я промучился в размышлениях и лишь, придя к определённым выводам, немного
успокоился.
Что меня так взволновало?
Поясню.
В замке все комнаты - проходные. В проходах между
комнатами и залами отсутствует элементарная часть нашей жизни - там нет дверей.
Далее:
Спальня короля - огромный альков - на виду у слуг,
она с одной стороны велика, но с другой стороны она скорее напоминает грубую
витрину, чем место отдыха занятого человека. Спальня короля - это наглое надругательство
над его свободным временем (которого, естественно, было очень мало), и лишение
его возможности нормально отдохнуть. Спальня королевы - в совершенно другом
конце замка. Это что же, король Фредерик должен был ходить ночами туда?! Или
туда ходил кто-то другой? Спальня королевы тоже совершенно открыта для посетителей,
и - совершенно ужасно - для прохожих (!, то есть, для переходящих из одного
помещения в другое слуг).
Альков королевы - тоже высок, но узок, как кровать
монахини. Всё увиденное медленно, но верно приводило меня в глубокое возмущение.
Кабинет монарха - там же он, судя по объяснениям,
завтракал - это одинокий маленький стол, на котором с трудом можно поместить
две маленькие тарелки с едой, но едва ли можно поставить миску с салатом из
овощей.
Старые половые доски сохраняют некрашеный, доводящий
до душевного кризиса своей пыльной серостью вид. Единственное место, где пол
выложен шлифованными плитками - это огромный бальный зал. Там на высоких стенах
висят многочисленные картины маслом, роскошно и величаво запечатлевшие героические
сцены из истории Королевства.
А рядом - у бойницы, устремлённой в пролив, - размещается
маленький туалет: это просто маленький каменный стул с дыркой. Я пытался себе
представить пышный приём в центральном зале, где расхаживали и танцевали двести-триста
вельможных превосходительств, статс-советников и министров, и как они решали
проблему туалета с вот такой маленькой дыркой. Этой проблемы я не решил до
сих пор. Неужели... неужели...?
Неужели..........?!
Не может быть...
Мы спустились в казематы. В нынешние дни подвальные
коридоры замка открыты для посетителей, но там сохраняется почти кромешная
тьма, и там царят адские холод и влажность. Люди с сильными нервами могут
посетить места пыток. Лучше всего посещать такие места группами, и жаться
ближе к гиду.
Мы с женой ходили за подростками. Это тоже надёжный
вариант: они то и дело начинают визжать, и кто-то благородный непонятно откуда
сообщает им, куда надо поворачивать.
Садясь в машину, мы все согласились: адская это работа
- быть королём. Ещё ужасней - быть королевой. Это сложно, это совершенно невыносимо
публично, это большую часть времени страшно скучно, это опасно для жизни,
и при этом нет элементарных удобств. Хорошо, что люди перешли к демократии.
Одиннадцатая часть. Андерсен, Оденсе, Копенгаген и мы, а
кроме того, Русалочка
На самом деле, если будем говорить совершенно честно,
- мы ведь ехали к Хансу Кристиану Андерсену.
Правильно, Ханс-Кристиан Андерсен, с его болями в
кровоточащих дёснах, с его выпавшими на старости лет зубами и никуда не годящимся
протезом, - на самом деле ведь Андерсен умер ещё в 1875 году. Он всё никак
не мог простить датским властям проигрыша в войне с немцами в 1864 году. Негодовал
он по поводу потери Шлезвиг-Хольштейна. Но дети всего мира не знали, что Андерсен
негодует. И, видимо, Андерсен был достаточно осмотрителен, чтобы не сообщать
детям о своём негодовании. Детям трудно было бы объяснить, как можно сердиться
на маленькую Данию, у которой свирепая и большая Пруссия безжалостно отняла
две южных провинции. Дети бы спросили: почему надо сердиться именно на Данию?
Ведь по правде говоря, надо сердиться на Пруссию, не так ли?!
Но к тому времени Андерсен уже был пожилым человеком
с выпавшими зубами. Он уже не в силах был объяснять детям, почему он сердится
именно на Данию. Дети ещё не настолько образованы и терпеливы, чтобы изучать
историю конфликта, в результате которого датчане потеряли два вышеупомянутых
графства. Если бы дети были более образованы и терпеливы, они бы обнаружили,
что парламент датчан в порыве национализма проголосовал в 1863 году за аннексию
двух графств, бывших к тому времени датскими анклавами в рамках почти не ощутимой
Всегерманской федерации. Мало того, своим голосованием датские парламентарии
нарушили подписанный правительством Дании в Лондоне в 1851 году протокол,
по которому они обязались никогда не аннексировать эти графства, несмотря
на то, что там проживало некоторое количество датчан. И вот, в романтическом
порыве, совершенно не осознавая положения дел в военной области, и в соотношении
сил между датчанами и разными германскими государствами, датские парламентарии
проголосовали за аннексию. Против неукомплектованных датских легионов численностью
в 40.000 человек встали 43.000 пруссаков и 26.000 солдат, прибывших из горячо-союзной
Австро-Венгрии (а как же иначе?!). Всё кончилось в течение четырёх недель,
с тысячами убитых на стороне датчан.
Вот из-за этого Ханс-Кристиан Андерсен и переживал.
А детям объяснить своих переживаний уже не мог. Кроме того, если бы дети поняли,
почему так переживал Андерсен, то они, по сути, были бы уже не детьми, а аналитиками-международниками.
Но во времена Андерсена даже такой профессии не существовало: этим не занимались
даже общепризнанные взрослые.
В принципе, Андерсен всё это очень хорошо понимал.
Осознавая, что весь мир - это, в основном, самодурство безнадёжно глупых и
склонных к насилию взрослых, Андерсен понял, что его задача - предупредить
детей о том, что их ждёт в будущем, когда часть из них сама неминуемо превратится
в этих нехороших взрослых, а другая часть из-за этого будет переживать и страдать.
В связи с этим Андерсен разработал поразительную систему передачи детям секретов
из жизни взрослых, кодируя эти секреты как военную тайну, облекая их в образы
и ситуации, которые потерявшие доброту взрослые уже не могли распознать, и
потому постоянно передачу секретной информации проворонивали.
Приведём такой пример:
"Поздно вечером всех других оловянных солдатиков
уложили в коробку, и все люди в доме легли спать. Теперь игрушки сами стали
играть в гости, в войну и в бал. Оловянные солдатики принялись стучать в стенки
коробки - они тоже хотели играть, да не могли приподнять крышки. Щелкунчик
кувыркался, грифель плясал по доске; поднялся такой шум и гам, что проснулась
канарейка и тоже заговорила, да еще стихами! Не трогались с места только танцовщица
и оловянный солдатик: она по-прежнему держалась на вытянутом носке, простирая
руки вперед, он бодро стоял под ружьем и не сводил с нее глаз. Пробило двенадцать.
Щелк! - табакерка раскрылась. Там не было табаку, а сидел маленький черный
тролль; табакерка-то была с фокусом! - Оловянный солдатик, - сказал тролль,
- нечего тебе заглядываться!"
Ну, как?
Непонятно?
Разъясним.
Во-первых, - все важные дела происходят ночью, когда
дети спят. Так дети понимают ситуацию с взрослыми. То, что здесь написано:
"и все люди в доме пошли спать" - это же уловка. На самом-то деле так взрослые
говорят детям, чтобы дети перестали "маячить перед глазами", и дали бы взрослым
играть в свои собственные, взрослые игры (например, в канасту). Но дети всё
уже давно поняли и поэтому лишь притворяются, что принимают приказы взрослых
заснуть. Как мы об этом знаем? А вот как: "Теперь игрушки сами стали играть
в гости, в войну и бал. ... Щелкунчик кувыркался".
А что значит эта завороженность оловянного солдатика,
не сводящего глаз с балерины?
Вот это как раз и есть символ начала взрослых игр.
И против этого следует предупреждение. "Оловянный солдатик! - говорит тролль
(то есть сам Ханс Кристиан Андерсен): нечего тебе заглядываться!" То есть,
от этих заглядываний потом чёрт знает что происходит. Собственно, Андерсен
этого "чёрт-знает-чего" больше всего и опасался - ведь его тётя в Оденсе содержала
такой институт, в котором это "чёрт-знает-что" именно и происходило. И, зная
это, четырнадцатилетний Ханс-Кристиан бежал из родного города. Это действительно
было чёрт-знает-что.
Мы приехали в Оденсе именно из-за Ханса Кристиана
Андерсена.
Собственно, датчане и сами разводят руками - мол,
в Оденсе ничего, кроме дома Андерсена, нет. На карте Дании рядом с обозначением
города Оденсе они пишут: "дом Ханса Кристиана Андерсена". И всё. Как будто
в этом городе ничего, кроме дома Ханса-Кристиана Андерсена, нет. И этим они
лишают жителей Оденсе какого-либо шанса привлечь туриста да и граждан своей
собственной страны чем-либо ещё, хоть бы каким-нибудь аттракционом. Я не думаю,
что жители Оденсе в восторге от такого положения дел.
Один не-Андерсеновский аттракцион жителям Оденсе
всё же удался: рядом с домиком, в котором родился Андерсен, стоит огромное
здание Оденской Филармонии. Жители города и туристы там слушают героические
симфонии Бетховена, поэтические элегии Грига и игриво-саркастические композиции
их местного классика Карла Нильсена.
Но главным аттракционом является всё-таки домик Андерсена.
Вернее, не домик, а целый квартал домиков - власти
города скупили практически все домики в прямоугольнике между четырьмя старыми
и узкими мощёными улочками. Часть этих домиков они поместили под современную
стеклянную крышу, и в результате получился великолепный дом-музей Ханса-Кристиана
Андерсена. Только два домика остались невыкупленными, и в них продолжают жить
две семьи старожилов города. На подоконниках у этих старожилов - старые термосы,
утюги, и фигурки Ханса-Кристиана Андерсена.
Вообще у Дании есть одна отличительная черта: здесь
очень много покосившихся домов с кривыми оконными рамами, с кривыми и покосившимися
стенами, с очень низкими потолками, с необыкновенно маленького размера окнами
(словно жители боятся, что горожане будут подглядывать в их квартирах. К своему
стыду, я вынужден признаться, что они совершенно правы). Ремонтные работы
по переоборудованию домов ведутся как бы нехотя, и в результате у туриста
есть полная возможность почувствовать атмосферу жизни начала и середины позапрошлого
века. Общий цвет домиков - или ярко жёлтый, или светло-зелёный, с сероватым
налётом.
Домик, где родился Ханс-Кристиан Андерсен - это часть
нынешнего "многодомикового" комплекса. Но когда нам показали собственно домик
Андерсена, мы ахнули. Это всего-навсего три малюсенькие комнатушки-клетушки.
Кровать родителей сказочника такая маленькая, что на ней не смог бы распрямиться
и Ицхак Шамир.
На рабочем столе отца - сапожника и единственного
грамотного человека среди всей родни Андерсена в этом поколении - несколько
сохранившихся ножей, шил и толстых сапожных игл. Атмосфера достаточно печальная
(но не столь печальная, как в доме, где родился Бетховен. Дом, где родился
Бетховен, кажется пределом печали в её приемлемом, нормативном виде. За этим
следуют только параметры Дахау).
В одном из залов музея (собственно, в переоборудованных
помещениях бывших соседей семейства Андерсенов) представлены экспонаты девятнадцатого
века, символизирующие эпоху, в которой жил Андерсен. Меня поразили два экспоната:
письмо, написанное рукой Бисмарка (теперь я, как и Брамс, получил непосредственное
отношение к Канцлеру), и большая фотография Авраама Линкольна.
Перед фотографией Авраама Линкольна - хотя в ней
не было ничего особенного - мы все остановились. Она настолько известна по
разным энциклопедиям, что перед ней не было никаких видимых причин останавливаться.
Но мы всё же остановились. И останавливались многие. В том числе и интеллигентные
норвежские мамы с детьми лет тринадцати-четырнадцати. Все мы (то есть, собственно
наша семья, и норвежские мамы) как-то неосознанно застряли перед фотографией
этого знаменитого американского президента.
Нам пришлось прямо силой отрываться от фотографии.
Лишь позже - возвращаясь по тому же маршруту к выходу, я понял: есть что-то
невероятно общее между Авраамом Линкольном и Хансом-Кристианом Андерсеном.
И вряд ли это только цилиндр.
В музей перевезены все главные вещи, документы, корреспонденция
и картины, связанные непосредственно с Андерсеном. Именно здесь, в музее,
нам объяснили, какую важную роль в жизни Андерсена сыграли меценаты (которые
появились, кстати, не в Оденсе, а уже в Копенгагене). Нам также объяснили,
что хотя меценаты и поддерживали Андерсена, финансировало Андерсена (уже в
очень молодом возрасте) всё же Датское правительство. Оказалось, что Датское
правительство предоставило Андерсену стипендию на многомесячные и многократные
учебные путешествия по Европе. Согласно условиям Датского правительства, Андерсен
путешествовал не сам, а с напарником-стипендиатом.
Обуреваемый прозрениями, я ахнул. Я вспомнил, что
в 1817 к Бетховену на приём напросился какой-то английский студент, которому
Мастер приказал ждать на кухне и через полчаса вручил ему семнадцатитактовый
струнный квартет в си-миноре. Это английский студент посещал Вену совместно
с ещё одним студентом - из Шотландии. Оба - как я теперь понимаю - были государственными
стипендиатами. (Потом этот си-минорный "квартет" 170 лет пролежал в сундуках
потомства того студента-путешественника, был выкуплен за миллионы долларов
швейцарским финансистом десять лет назад, и недавно впервые опубликован).
И Феликс Мендельсон тоже путешествовал по Европе
в тех же целях - но на деньги своего отца, и в компании со своим учителем.
И многих американцев в эпоху, предшествовавшую Гражданской войне, в обязательном
порядке посылали родители (аристократы-рабовладельцы) в Старый Свет, дабы
прикоснуться к Колыбели Цивилизации.
Итак - путешествия как вид познания мира. Душа Андерсена,
рвавшегося к путешествиям, к широким просторам мира, и к встречам с интересными
людьми (вначале он и вовсе хотел стать актёром, но потом передумал), не могла
удовлетвориться Оденсе. Ведь в 1819 году в Оденсе не было даже Филармонии!
Я убеждён, что понимаю Андерсена. Вернее, я убеждён,
что вся наша семья понимает Андерсена. Ведь мы тоже путешествуем! И когда-нибудь
мы расскажем, как нам это удалось...
Объезжая Оденсе, останавливаясь в разных местах и
осматривая город, я пришёл к выводу, что Оденсе до боли напоминает мне Белосток.
Этот восстановленный город на востоке Польши стал для меня символом бесперспективной
и застойной скуки, в которой там жили мои предки евреи на протяжении веков,
пока нацисты их там не сожгли в местной синагоге в 1942 году.
В Оденсе, естественно, никто никого не сжигал. А
евреев от нацистов там датчане, как раз наоборот, героически спасали. А кроме
того, Андерсен ведь никакой не еврей.
И всё же: он бежал из Оденсе в четырнадцать лет,
и я это могу понять, как внук бабушки, родившейся в Белостоке: я побывал там
пару лет назад, и, гуляя по уже заново построенным улицам сожжённого города
и знакомясь с экспонатами городского музея, с его старыми фотографиями, я
всё же почувствовал то, о чём рассказывалось мне в далёком детстве: Андерсен
бежал от безнадёжной скуки и от унижения, которую эта безнадёжная скука в
себе несёт.
Он бежал в Копенгаген.
До приезда в Копенгаген я пребывал в полной уверенности,
что одно из двух:
или Андерсен бежал в Копенгаген, поскольку там уже
стояла скульптура Русалочки
("Мермэйд"), и, увидев её, Андерсен написал свою
знаменитую сказку, или -
что в Копенгагене поставили Русалочку, когда прочитали
знаменитую одноимённую сказку Андерсена.
Но оказалось, что сказка - сказкой, а Русалочка -
Русалочкой. Сказка написана в
1836 году, а скульптура (собственно, маленькая бронзовая
фигурка на небольшом морском валуне) поставлена в августе 1913-ого года -
три, или даже четыре поколения спустя.
Скульптуру изваял Эдвард Эриксен, по просьбе пивного
магната и любителя балета Якобсена, изобразившего балерину Эллен; Прайс. Андерсен,
казалось бы, не имеет к этому никакого отношения.
Но вид Русалочки - невинной, нежной и потрясающе красивой
девушки, отвергнутой людьми и устремляющей грустный взор обратно в море, кажущееся
ей таким скучным и бесперспективным - это, собственно, и есть сказка Андерсена.
Или действительность...
Вспомним:
Странное дитя была эта русалочка, тихое, задумчивое.
Другие сестры украшали себя разными разностями, которые находили на потонувших
кораблях, а она только и любила, что цветы ярко-красные, как солнце, там,
наверху, да еще красивую мраморную статую. Это был прекрасный мальчик, высеченный
из чистого белого камня и спустившийся на дно морское после кораблекрушения.
Возле статуи русалочка посадила розовую плакучую иву, она пышно разрослась
и свешивала свои ветви над статуей к голубому песчаному дну, где получалась
фиолетовая тень, зыблющаяся в лад колыханию ветвей, и от этого казалось, будто
верхушка и корни ластятся друг к другу.
Больше всего русалочка любила слушать рассказы о
мире людей там, наверху. Старой бабушке пришлось рассказать ей все, что она
знала о кораблях и городах, о людях и животных. Особенно чудесным и удивительным
казалось русалочке то, что цветы на земле пахнут, - не то что здесь, на морском
дне, - леса там зеленые, а рыбы среди ветвей поют так громко и красиво, что
просто заслушаешься. Рыбами бабушка называла птиц, иначе внучки не поняли
бы ее: они ведь сроду не видывали птиц.
- Когда вам исполнится пятнадцать лет, - говорила
бабушка, - вам дозволят всплывать на поверхность, сидеть в лунном свете на
скалах и смотреть на плывущие мимо огромные корабли, на леса и города!
Ужасно.
Как бабушка могла допустить, чтобы Русалочка росла
с такими представлениями о жителях сухопутного мира.
Это же чистое унижение, выражение коллективного комплекса
неполноценности. То есть - пока вы маленькие, дескать, живите себе в мире,
где вы - хозяева, или, во всяком случае, полноправные граждане. А когда вы
вырастете, вы узнаете, что на самом деле вы ни черта не стоите, и грубые и
нахальные люди вас будут нещадно "ставить на место", насмехаясь над вашими
чувствами и топча их в круговороте своих конъюнктур и номенклатур.
Мы спустились к нежной Русалочке, шагая под проливным
дождём по Копенгагенской портовой набережной имени Уинстона Черчилля. Сойдя
по камням прямо к скульптуре девушки, обращающей свой невинный и грустный
взор к величавым пассажирским кораблям трансатлантического следования, мы
наклонились и как можно более нежно прикоснулись к ней (её обожала и наша
дочь), мы почувствовали, что мы должны всеми силами беречь, любить и уважать
Русалочку. Русалочка - это же маленькая Дания, которую освободили от грозного
дракона корабли героического Уинстона Черчилля, а сама Русалочка, страдая
и будучи отвергнутой, спасала от дракона евреев. И при этом она так потрясающе
красива. Мы должны любить и беречь её, даже если её взор навсегда останется
направленным в море, и мы никогда больше не будем его удостоены.
...Копенгаген оказался невероятно грязным, невероятно
дружелюбным, поразительно терпеливым и спокойным городом. Торговый центр забит
туристами, едящими на ходу бутерброды с ветчиной, и уличными музыкантами,
исполняющими музыку Индонезии, Мадагаскара и острова Маврикий, огромные административные
здания Городского совета стоят на постоянном ремонте, а к городскому музею
устремляет свой взор на сей раз огромных размеров Ханс Кристиан Андерсен,
нахлобучивший на себя огромный цилиндр.
Большинство туристов направляется прямо в парк Тиволи,
где увеселение следует за увеселением - Луна-парк с умопомрачительными аттракционами
соседствует с вполне спокойным рестораном "Герцеговина", а рядом идут представления
пантомимы с участием Пьерро, Арлекина и Девушки.
Вокруг Тиволи кипит торговля. От обилия людей трудно
увидеть тротуар.
Значительно дальше к западу, в конце двух длинных
улиц с подозрительными заведениями и многими лавками свежих овощей и фруктов,
в которых работают люди, родившиеся в непосредственном соседстве от нас -
располагается поразительной красоты королевский парк Фредериксборг. Среди
двух частей парка стоит огромный, достойнейший дворец, бывшая резиденция датской
правящей династии. Ныне там располагается полицейская префектура. Дворец даже
в пасмурную погоду ярко сверкает. Ничего удивительного: он выкрашен в жёлтый
цвет.
Туристу остаётся одно: начать прощаться с поразительной
маленькой Данией. Прощальный визит перед отлётом - это визит в Датскую Национальную
Галерею, соседствующую со зданиями Копенгагенского Университета. Это на северо-западе
города.
Двенадцатая часть. Государственный Музей Искусств ("Статэнс Мусэум фор
Кунст")
В этот музей мы пошли с женой вдвоём, оставив сына
и дочь у входа в здание. Дети отказались рассматривать с нами картины художников,
идеи которых "их не интересуют". Дочь дочитывала очередной роман, а сын пытался
заснять проезжавшие вдалеке Порше, Шевролеты подкласса "Корветт", а также
Мерседесы подклассов "Мэйбах", и "Е".
Ещё несколько лет назад Датский Музей Искусств располагался
в большом дворце начала девятнадцатого века, обращённом главным входом к парку.
Ныне к дворцу пристроено новое здание, значительно большее по размерам, чем
прежнее, и выполненное в стиле модерн. Старый дворец "схвачен" в стекло, помещён
под своды огромной стеклянной крыши и окружён ослепительно белыми стенами
современной постройки. В результате он выглядит эдаким "неандертальским придатком"
во всеобщей конструкции.
Ремонт ещё не окончен, и поэтому дирекция музея решила
представить посетителям одну сводную выставку живописи и скульптур, совмещающую
произведения пятнадцатого, шестнадцатого, семнадцатого, восемнадцатого, девятнадцатого,
двадцатого и двадцать первого веков, невероятно плотно выставив все выдающиеся
картины, рисунки и скульптуры в шести или восьми залах, расположенных один
за другим. Поднимаясь по одной из стеклянно-стальных лестниц уникальной конструкции,
мы сразу оказались в зале девятнадцатого века.
Огромной высоты белоснежные стены были увешаны полотнами
так плотно, что мы неосознанно ахнули: мы очутились в самом красивом из известных
нам веков истории человечества. Мы буквально не могли двинуться с места от
восхищения. С одной из стен на нас одновременно глядели герои Йенса Юэля (1745-1802),
Кристоффера Эккесберга (1783-1853), Дитлефа Блунка (1798-1854), а в непосредственной
близости располагались миры Карла Блоха (1834-1890) и Михаэля Анкера (1849-1927).
Я понимаю - эти имена немногое говорят непосвящённому.
Но представьте себе: пожилой мужчина достойного вида
сидит в тени величественного дерева и обожающим взглядом смотрит - как бы
благословляя, - на своего взрослого сына и его молодую жену, уходящих на прогулку
в парк. У изображённых людей есть вполне конкретные имена - это господин Риберг
и его сын Йоханн-Кристиан, и жена сына, Энгелька, урождённая фрулайн Фальбэ.
В ногах молодых супругов - радостная и приветливая собачка... Это картина
кисти Йенса Юэля.
Или:
Аллегория "Рождение, Юность, Расцвет Сил, Закат":
цикл из четырёх картин, главные герои которых - Женщина-Мать, Младенец, Юноша,
Женщина-Жена, Борец, Старик. С ними в лодке сидят два мальчика-ангела, Белый
("Жизнь и Осмотрительная Энергия") и чернокожий ("Смерть"; во время плаванья
чёрнокожий в основном спит, затем пробуждается, мешает Борцу грести, а зачем
начинает бороться с Белобрысым).
Это - Дитлеф Блунк.
Есть и картина, на которой изображена семья, в холодный
февраль выдворенная со скромными пожитками за неуплату квартирной аренды прямо
на улицу, и беседа униженного главы семьи с полицейским (это мне что-то напомнило).
Картины обладают поразительной нравственной силой.
Их красота лишь усиливает воздействие. Мы ощущали, что нас кто-то удивительным
образом благословляет - чувство, совершенно не поддающееся передаче словами.
И тут мы перешли к следующему залу, под английским
названием "Modern Art"
Вы уж меня, тёмного, простите.
Со всех сторон одновременно нас огорошил дух совершенно
беспардонной, бездушной, безбожно-циничной мазни.
Да, среди прочего было несколько удачных прозрений,
и даже несколько откровений.
Были Пикассо, Модильяни и Якобсен. Это неплохо.
Но даже самое лучшее говорило на языке, в котором
отсутствует нечто самое главное. Я думаю, там отсутствует умение любить.
Но особенное раздражение вызвали залы с картинами,
скульптурами и другими экспонатами ("удочка с тремя мешками висящих коричневых
губок, и с одним мешком губок лежащих"), выполненными в Дании в последнюю,
современную эпоху.
В такой момент следует, как правило, произнести фразу:
"И Датское правительство в течение стольких лет вкладывало столько средств
в это?!".
Но я воздержусь от этого, поскольку мне тут же захочется
сказать: "А во что все эти годы вкладывало свои деньги израильское правительство?!
Уж лучше бы..."
И это был как раз тот момент, когда я почувствовал
- пора домой.
Это почувствовала и жена, и уставшие дети, которых
уже тянуло в жару, к перегару бензина и к шуму скандала. Нас всех тянуло на
родину. У меня тяга на родину сопровождалась тем, что сильно чесались руки.
Я чувствовал, что когда наше небольшое государство взбалмошно раскачивают
охваченные религиозным экстазом, одновременно оскорблённые и избалованные
в течение многих лет поселенцы, выселяемые теперь с оккупированных земель
(с огромным вознаграждением), наше место - дома. Мы должны в меру своих сил
помочь Государству, во всяком случае, символически. Просто - Быть дома.
В торговом центре Копенгагена мы нашли огромное здание,
у которого стояли бюсты выдающихся учёных Дании. Мы сфотографировались у бюста
Нильса Бора и отправились сдавать нашу Альфа-Ромео в Копенгагенский филиал
фирмы, которая обеспечила нас машиной.
В аэропорту "Каструп" мы поднялись на самолёт, взявший
курс на Франкфурт. Той же ночью мы сели в переполненный "Airbus-321" и через
четыре часа приземлились в аэропорту Бен-Гурион. Моя жена, не ложась спать,
вышла на работу. Я побежал в банк, оплачивать накопившиеся счета.
