Rabinovich1
©"Заметки по еврейской истории"
Ноябрь  2005 года

 

Иосиф Рабинович


С вершины

(продолжение. Начало в № 10(59))


Ксива


     Без бумажки ты букашка,
     а с бумажкой - человек.
     Советская (и не только) народная мудрость



     Хлопнули двери и электричка, плавно тронулась от вокзала набирая ход. "Следующая станция... " - и гнусный электрический голос назвал одну из станций метро. Конечно, можно было бы поехать от нее, подумалось, конечно, но не сегодня. А за окнами пролетал вторчерметовский пейзаж ближнего Подмосковья, и если не поднимать глаз особенно высоко и не видеть останкинской телебашни и различных высоких новых зданий можно было подумать, что за окном 56-й год и еду я подавать документы, и в голове слегка гудит не от давления, а от легкого похмелья выпускного вечера и в аккуратный папке с ботиночными тесемками лежат аттестат, паспорт и характеристика, выхлопотанная мне нашим математиком у классной руководительницы - исторички (с такой как дала мне она сама: несдержан, местами склонен к демагогии, не приняли бы даже в тюрьму, как шутили мои одноклассники).
     Ну, вот опять понесло на воспоминания, хотя сегодня это не грех - как никак три десятилетия с той поры как закончили мы нашу трижды не орденоносную, имени никому "альму матерь". Она и сейчас имени никому, правда, орден лет 25 тому назад ректор у ЦК и Совмина выпросил, да нам-то это все равно, не за эту же железку мы свое гнездо любим и как кулик хвалим.
     Во время подачи документов случился со мной маленький казус: права все же, видимо, была историчка - склонен к демагогии, есть грех. Просматривая мою автобиографию, которую я написал по образцу, вывешенному на стенке, секретарь приемной комиссии наткнулась на фразу: "Моя мать Южинская Юлия Григорьевна родилась в 1910 г. в городе Дрезден". Унылая дама, как мне тогда показалось постбальзаковского возраста, споткнувшись, тут же задала вопрос: "Дрезден это немецкий город?" "Нет, это в Тульской губернии, - ответил я, и увидел дикое возмущение в ее глазах, цвета вялого соленого огурца.

     Поняв, что хватил лишку, и даже струхнув маленько, я заметил: "Ну, конечно, Германия!", но это было еще не все. "ГДР или ФРГ?", - очередной вопрос поверг меня в полное недоумение. Я, было, снова решил пошутить насчет Вильгельма и империи, но по глазам секретаря понял, что мой юмор может стать юмором висельника и с четкостью отличника или, если угодно, Швейка, ответил: "В настоящее время город Дрезден находится на территории ГДР". "Вот так и пишите", - был ответ. Лет пять назад выиграл я на этом бутылку французского коньяка - однокурсник мой, нынешний членкор Коля Кузин, он теперь там и декан и зав кафедрой, как-то за одним веселым столом не поверил, что у меня в автобиографии написано "Моя мать родилась в 1910 году в Германской Демократической Республике" и мы поспорили на ту бутылку, и он на другой же день попросил из архива мое личное дело, и потом хохотал над ним как безумный, так что даже секретарша его Сонечка заглянула в кабинет, узнать, что такое с шефом приключилось.

     Между тем колеса постукивали, вопреки логике возвращая в настоящее из давно прошедшего: в понедельник надо звонить этим долбанным пожарникам в их институт, они полтора месяца не могут дать заключение на новые плитки для компьютерного зала. Только и делов, что сжечь в спецпечке штук пять плиток, и записать время горения. И договор с ними есть, и бабки перечислили, а тянут кота за это самое и изображают большую науку. Вот из-за этого наш зам по общим и навесил на меня этот хомут - проблема сам видишь научная Григорий Борисович, вот ты их там и уболтай как-нибудь. Я бы послал его с охотой, это не заржавеет, да вся беда в том, что зал этот и весь комплекс, что в нем ставят, нам самим позарез нужен - три года пахали, как сумасшедшие, два инфаркта в команде нашей было, и из-за этих плиток дело стало. Нет, пожарников надо было добить в их же логове. Так Илья, друг и сокурсник любил говорить, пока живой был. Нет Ильи, пятнадцать лет отмотало, как закопали мы его между двумя рябинами на кладбище, кстати, недалеко от института. Сегодня зайдем с мужиками, помянем, дело ясное. Правда так колхозом мне лично не по душе, другое дело один, каждый его день рождения прихожу, сажусь на оградку: лавочка была, да какая-то сволочь скоммуниздила, а мне все недосуг новую поставить. Сяду, вот так значит, мерзавчик из кармана достану, половину в себя, половину на камень его плесну, и той же рябинкой закушу. Сижу, на камень смотрю, на фото, что мама его поставила. Бородатый, а молодой и взгляд прищуренный - сейчас такое скажет, туши свет, не зря же при жизни прозвище его было Желчный Пузырь. Посидим мы вот так с ним вроде бы на пару, потом скажешь: " Ну, Илюша, потопал я, знал бы ты старик, что на этом свете твориться... даже жаловаться тебе не хочется".

     Так вот насчет логова и пожарников - вот где они у меня сидят. Правда, сослуживец мой, младший собрат по оружию Шурик Поярков по прозвищу Пилюля (это у меня с детсада привычка дурацкая прозвища давать), так вот Шурик, а он не по возрасту обстоятелен и рассудителен, еще вчера мне сказал: "Борисыч, вы не кипятитесь, а вспомните, с кем учились и найдете нужного человечка на пожарников". К нашей "альма-маме" Пилюля относится с пиететом, хотя сам кончал ныне заграничный, а когда-то Алма-атинский университет. Я, конечно, на него набросился, дескать, пошел ты, я с пожарниками и ментами не учился, а он уперся как бык и свое гнет.
     Вспомнил сейчас об этом и представил почему-то нашего Тольку Бульдозера (тоже кличка) в коем, как говорил Илья полтора центнера живого веса, не считая дерьма и идей, и привиделся мне Бульдозер в виде гаишника с палкой на перекрестке - зрелище конечно не для слабонервных.
     "Осторожно, двери закрываются", - и электричка тронулась дальше. В вагон вошли несколько новых пассажиров. Один полноватый с короткой шеей и солидной плешью в толстых роговых очках показался знакомым. Мама родная, неужели Димка Поладьев... С Димкой у нас на четвертом курсе случилась почти детективная история. А дело все в том было, что в нашей группе три Евгения было. И, чтобы их не путать, надо было каждого как-то индивидуально обозначить. Вот тут-то прозвища и пригодились бы, да нет, заело - не прилипало ничего, и решение постепенно пришло само собой: Женька, Жека и Джек. Это тогда на первом курсе мы с английским еще не в ладах были и думали, что прозвали Женьку Баулина на американский лад, хотя Евгению в английском ближе всего Юджин.

     Так с Димкой вот что вышло. На четвертом мы уже четыре дня в неделю проводили не в "альме-матери", а на практике в секретном подмосковном ящике, который мы все, продолжая эти секретные игры, называли "Африкой". Начальство об этом, конечно, знало и безмолвно одобряло нашу конспирацию. Теперь-то эту Африку чуть каждую не каждый день по телевизору показывают, все стремятся наши высокие технологии Западу показать, а тогда ни-ни, тсс..., то, что не должен знать враг, не рассказывай и другу.
     Идет, значит, Димка Поладьев по африканской территории, торопится, под мышкой у него конспект лекций профессора нашего любимого Гантмахера Феликса Рувимовича (за глаза все его Херувимычем звали). Лекции по аналитической механике, на синьке отснятые. Нынешние молодые не поверят, что никаких ксероксов, ризографов да факсов четверть века назад и в помине не было. С этими лекциями входит Димка решительно так в проходную, а Женька Баулин его уже за территорией ждет, потому, как раньше вышел в рабочей столовой заправится, где дешево и сердито. А дальше их путь на электричку, не то потом перерыв и битый час ждать на платформе и в общагу приедешь затемно.

     Заходит Поладьев в ячейку, и протягивает солдатику свой картонный пропуск (пропуск этот за территорию никогда не выносился: пришел - получил, ушел - сдал), солдат берет пропуск, смотрит на фотографию, там Димка, и уже почти сует его в ячейку и вдруг краем глаза видит, что пропуск этот в нашу институтскую общагу, а они действительно здорово похожи были и Димка просто зевнул и не ту картонку охраннику сунул. А тот уже педаль нажал, Димку через турникет выпустил, но как подмену приметил, заорал "Стой!" и чуть не по пояс из окошка своего вылез и нарушителя за воротник хвать. "Ты чего суешь!", Димку не выпускает и пропуск ему в нос тычет. Димка ошибку свою понял, извини, говорит и нужный пропуск из кармана тащит. Но солдат Поладьева не отпускает и тревожную кнопку жмет. Димка, не понимающий своего греха и на электричку спешащий, тут и ляпнул: "Пустите, меня там Джек ждет!" У солдатика и вовсе глаза по блюдцу и чудились уже ему, наверное, наградные часы и внеочередной отпуск на родину.

     Тут караул подоспел, и отконвоировали Димку к заму по режиму - главному "африканскому" гебисту. Ему уже все доложили и про Джека тоже. "Скажите мне, Поладьев, только честно, - по-отечески начал он, - кто поручил вам вынести спецпропуск за территорию режимного предприятия". Положение было идиотское, и Димка долго канючил про свои "минус пять диоптрий", про явное сходство пропусков, подробно объяснил про трех Евгениев, и все это естественно в письменной форме, и только затем был отпущен с обещанием сообщить в институт. Джек, естественно, его не дождался, опоздал на электричку, а сам кандидат в наймиты ЦРУ попал в общагу едва ли не в полночь. Ребята хохотали над рассказом бедолаги, а кое-кто и возмущался, благо на дворе была хрущевская оттепель, и нам, восторженным губошлепам, казалось, что всесилию могущественной конторы скоро придет конец. Это потом, когда жизнь нам многим по губам надавала, мы кое-что поняли, а тогда мы кипели благородным гневом...

     Больше всех возмущался Димка, ставший на некоторое время предметом насмешек. Ну, в институт, конечно, сообщили, но директор (ректоров тогда еще не было) наш все спустил на тормозах. Помогло и то, что "африканский" режимщик потребовал от директора сменить вид пропусков в общежитие, на что директор, отставной авиационный генерал, в свое время балтийским матросиком бравший Зимний, ответил резонно, что у крупного предприятия, имеющего хорошую полиграфическую базу, больше возможности переделать небольшое количество временных пропусков на территорию, нежели вузу переделывать две с половиной тысячи пропусков в общежитие. Генерал был стреляный воробей, не робевший в свое время даже на докладах у Сталина. А Поладьеву закатали для порядку выговор без занесения за небрежное обращение с документами. А это и, правда Поладьев впереди уселся, не увидел меня слепота куриная, ну и не надо. По этой дороге я хотел один доехать до места, хотя жив бы Илья, вместе бы поехали, а на нет и суда нет. Пока я так рассуждал да вспоминал, и вовсе приехали, вон уже и корпуса общежитейские видны: наши старенькие четырехэтажки и новый девятиэтажный - гордость нового ректора. На лифтной шахте - она отдельно из здания выступает от крыши до земли краской красной из баллончика, за версту видать, лозунг намалеван: "Все в кайф, все в жилу, все в дугу!" Эх, подумал я, видел бы Илья этот крик современной юной души, плод напряжения спинного мозга и прямой кишки, а именно в этих выражениях он оценивал подобные перлы. Впрочем, ворчать на молодежь - занятие бессмысленное, и даже дело не в том прав ты или не прав, а просто толку никакого, да и по одному уроду обо всех выводы делать - это просто ненаучный подход.

     Приехали, народ вываливается потихоньку - в разных вагонах ехали, да и рановато еще - следующая электричка минут через двадцать - прямо к юбилейному столу успеешь, на этой приехали первые ласточки. Черт те что, половину народу и не узнать: лысые, седые, кто раздался, кто наоборот подсох.
     Однако узнают потихоньку, обнимаются и даже кое-кто целуется, стареем, становимся сентиментальными. А вон и Бульдозер над всеми возвышается, этот всегда, хоть на вокзал, хоть на семинар, хоть в театр, всегда за полчаса является. Сейчас он увидит меня и заорет на всю улицу "Здорово, твою мать" и прибавит еще парочку совершенно невыносимых словосочетаний. Самое удивительное, что у него это звучит не грубо и, если угодно, интеллигентно и никто на него, даже женщины в его лаборатории не обижаются. Хотя может и по заду похлопать прилюдно, а ребят своих материт ехидно и часто, а ведь никто не обижается. Знают, что это для виду только: со своей молодежью носится Бульдозер как курица с яйцом - если там диссертация или что, он больше самого героя переживает и заранее оппонентам печень проест и соломки везде подстелет, оно и правда, работы из-под него выходят классные - халтуры у своих он не допускает и всегда вытрясет из аспиранта все по первому разряду. И в дружбе Бульдозер надежен как скала. Сколько знаю его - ни разу не подвел, а ведь за годы эти чего только не случалось - он всегда в самые паскудные минуты рядом был и не просто был.
     Да что говорить денег мы больших не нажили, да и в чины большие не все вышли, а друзьями бог не обидел, впрочем, бог здесь не причем - "альма-матерь" наша нам, по крайней мере, многим, дружбу эту подарила. За что и пользуется у нас любовью бесконечной.

     Тут все к столовой подгребать потихоньку стали, и кто-то уже наверх в зал пошел, и вдруг "волга" белая старенькая подъезжает и из нее такой крупный мужчина вылезает, вылезает и покряхтывает. Да это же декан наш драгоценный Иван Владимирович Носов пожаловал. "Ну, злодеи здравствуйте!", - это он нас всегда злодеями звал, порой и неразумными злодеями. Сам он тоже из летунов бывших, инженер-испытатель, и наш директор генерал его притащил в деканат уже кандидатом наук. "Я ребята с вами боржомчику попить приехал, после инфаркта я, да на вас злодеев полюбоваться. Вон Федор пузо-то отрастил какое директорское. "Иван Владимыч, он и впрямь директор, - окучивает автоматизацию лесов российских". "Да уж слышал, как треплют его олухи эти и в газетах и по телевизору, да ты плюнь и не тушуйся, правда-то выплывет" "Хорошо бы при жизни", - это Федя ему в ответ. Как его не понять: вцепились, как кобели, рвут, как могут. Особенно этот - из бывших вожачков комсомольских. Маневр понятен - отвлечь внимание, и тут уж хапай по полной. Это порода такая - вожачки комсомольские: первый к кассе, последний к лопате, да активисток на загородных семинарах по обмену опытом потреблять с пользой для рабочего дела - вот и весь нехитрый символ веры. Когда же рынок грянул - эти деятели первыми научились деньги из воздуха делать на чужом горбу. У них всегда было разделение труда: простяки на БАМе комаров кормят, а они в международных лагерях дружбы передовые идеи пропагандируют. Где-нибудь в Варне, Дубровнике или в Гаване.

     Но это так, к слову, а крови они Федьке здорово попортили, даром, что пузо отрастил. А когда институт кончал, был тощий, кудрявый - вообще-то он казачьих кровей. Летом после диплома он в первый раз женился на подруге Илюхиной половины и женился скоропостижно как-то - мы с Ильей на югах были и узнали совсем случайно: по телефону в Москву звякнули, и Милка Илюшкина и выдала нам, так, мол, и так. Ну, на торжества мы не успели, но телеграмму отбили: "Мы эту светлую минуту душою вами телом тута".
     Осенью, как уже в аспирантуре были, делегировал нас курс Ивану Владимировичу подарок вручить по поводу его от нас избавления, делегировали меня, Федьку и Геру Краюшина, старосту курса, царство ему небесное, тоже уж пару лет назад умер. По поводу состава нашей делегации Илья сказал так: "Все правильно, вы люди проверенные, вы водку пьете, а для меня пьянка - всегда жранка, я только закусь переводить буду". "Да, что ты, мы вручим сувенир и домой сразу, - Федька вообще молодожен, а у меня, сам знаешь половина в положении, так что сразу к очагам". "Да, уж народ солидный, чего там!"

     Купили мы на общественные деньги дефицитную "Спидолу", приемник транзисторный, выгравировали на панели "Отцу родному, Ивану Владимировичу от неразумных злодеев образца 1957-1963 годов", а деньги еще остались и на них, ох прав Илья был, присовокупили еще в Столешниковом бутылку коньяку французского "Фине-шампань", очень благородный и доступный напиток был. Вот с этим подарочным набором и завалились мы к Носову, благо жил он в институтском доме, в двух шагах от лабораторного корпуса, и вправду собирались тут же назад, но Иван Владимирович, как-то сразу возбудился и тут же вызвал на помощь жену, которая была у подруги в соседнем подъезде. "Вера, тут же домой - ребята пришли!" - много, видать, мы все для него значили и не зря он в "родных отцах" числился. Пришла Вера Николаевна, Носов распахнул холодильник, у нашего француза появились армянский друг с московской подружкой, и через десять минут стол ломился от закусок и разных домашних солений. Не прошло и пары часов, как мы поняли разницу между нами - теоретиками и летным инженером-испытателем. Выпив и за науку, и за наш курс, и за самого Носова, и за профессуру, мы ощутили эту разницу весьма предметно, кроме, разве что, Федьки, у которого способность к ощущению пропала вовсе. Осоловелыми глазами взирал он на окружающую действительность и нес околесицу. Такого к беременной жене нельзя пускать - скинет, - сказал Носов, - вот что злодеи, может его у меня положить, если уж так и позвонить нельзя, а утром я ему справку выпишу, и деканатской печатью заверим. Тоже плохо, всю ночь ждать будет, психовать еще хуже...

     Тут Федя-то совсем похужал и Иван Владимирович сгреб его в охапку, поволок в ванну, где, взяв бедолагу как огнетушитель - за штаны и за шиворот держал его так над ванной минут пять, пока закуска покидала это утомленное тело. После чего в дело пошел нашатырь, крепкий чай и мы все-таки успели на последнюю электричку, и на такси от вокзала доставили Федора к драгоценной супруге, и я на той же машине домой добрался. Теперь-то "дяде Ване" Федьку нипочем не удержать - и мотор сдал и в Федоре Сергеевиче добрый центнер, едва не вдвое больше, чем тридцать лет назад.
     А народ уже за стол садится и Носова с Бульдозером понятно в середину. Гарик Федлер стакан полный налил и, подняв его, выступил с предложением дельным: " Господа ребята, поскольку многие друг дружку узнать не могут, есть предложение, пусть каждый встанет и представится, а ты Бульдозер можешь сидеть спокойно!

     И вот встаем мы все по очереди, господи, старье-то какое, однако, однако вот они, те, кто и космос обеспечивал и оборону - на наших инфарктах всё это и держалось. Правда, потом оказалось, что это и не нужно никому, зря, мол, мужики упирались. Оно и правда, может быть и не нужно, да кто же знал - не мы это решали, а те же начальники, комсомольцы двадцатых, одна извилина на всё политбюро! Мы, впрочем, тоже хороши - на голый крючок клюнули и вкалывали как лошади, нечто вроде спортивной гонки с американцами, и ничего, марку не уронили, как Высоцкий пел "А наши ребята за туже зарплату!" Впрочем, тут он загнул - за те бабки, что мой аналог у Боинга получал, весь мой отдел содержать можно было, даже с премиями. Да не в одних деньгах дело, что было, то было, сидит гордость науки российской и оборонной промышленности, различных званий и наград удостоенная, водку пьет из граненных столовницких стаканов, за науку пьют, за тех, кто уже не с нами, и говорят громко, и спорят, и власти костерят (есть за что), детей и внуков обсуждают, шумно, но не очень весело, да уж как есть. Кстати, как ехать сюда, а время то летнее, подумал, многие ли ордена да медали нацепят - сам свою лауреатскую всего два раза одевал: когда в Кремле вручали, да когда ходил по поводу Илюшкиной дочки в институт хлопотать, а так в столе валяется, потемнела от времени. Когда уже за столом сидели заметил я, что у Юры Пишина прямо на летней рубахе блямба какая-то болтается - медаль, не медаль, а нечто с птичкой и колодочка металлическая. Я и спросить не успел, как Витька Большаков эту птичку углядел и спрашивает: "Это у тебя что?", а тот так солидно "Заслуженный изобретатель СССР". Витька возьми и брякни: "Так это ты СССР изобрел?" Народ, вокруг конечно заржал, а Пишин обиделся, но потом смеялся со всеми вместе. В общем, сидели, как сидели, как сидят на Руси
испокон веку, хотя я таких колхозных посиделок не поклонник.
     Однако всему на свете конец бывает, уже люди отваливать от стола стали, уже "дядя Ваня" исчез по-английски, не прощаясь, наконец, все вышли на улицу, и большая группа потихоньку двинулась в сторону кладбища - Илью навестить. Вел их я, понятно - дорога знакомая. Пока шли - шумели, Вовка Грач даже упал разок, и лоб себе о ветку ссадил, видать много на грудь принял. А как дошли - все как-то сразу примолкли, стоят, не знают, что и сказать, так, мол, и так, вот ведь как, и с ноги на ногу переминаются. Затем выпили, помянули, я Илюхиной фотографии подмигнул тихонько, мол, извини старик - перебрал народ маленько. И назад на станцию. Грач еще пару раз кувыркался, но до станции добрались и на электричку мы его усадили. Ребята на площадку вышли перекурить, а я Грача остался у окошка фиксировать. Тут и приключилась на площадке история. Где-то уже недалеко от вокзала вваливается ОМОН - пятнистые, как гиены, автоматы, бронежилеты, даже наручники к ремням приторочены. И что они видят на площадке - типично криминальную ситуацию: пятеро старперов явно замышляют недоброе и нагло курят. ОМОН приготовился быть на посту. Алик Малютин, он моложе других казался - румяный, волос куча и почти ни одной морщинки, решил вызвать огонь на себя и неуловимым движением выщелкнул сигарету в выбитое окно, фокус этот он еще на институтском коменданте Хасане отработал, "Кто курит, я курю?" и так нахально на патруль поглядывает. Это уже было выше сил блюстителей порядка, и старшой заорал: "Руки на стенку, предъявить документы!" Пришлось подчиниться, но доставать документы из карманов, держа руки на стене затруднительно, это и сержанту понятно, поэтому сержант полез во внутренний карман пиджака Димки Поладьева, а второй полез к Коле Лентовскому, который вообще не курил. Доставши корочку, первый сержант раскрыл ее, и лицо его приняло выражение человека случайно наступившего на змею "Извините, товарищ полковник", - сдавленным голосом пробормотал он, но самое интересное, что со вторым сержантом произошло то же самое, правда, он был вдвое многословнее. "Виноват, товарищ полковник, разрешите идти?" - "Проходи, только мигом", - почти добродушно проворчал полковник генштаба Николай Петрович Лентовский, и ОМОН как ветром сдуло. Мы, сидевшие в вагоне, видели только, как они продефилировали в хорошем темпе мимо нас и исчезли как сон. Тут же с площадки вернулись хохочущие мужики, горячо обсуждавшие событие. "Колька что, а Димка то вообще полковник МВД", - хохотал до слёз Алик. "Димка, ты, что и вправду мент?" - бестактно спросил начавший трезветь Грач. "Какой я тебе мент, я в противопожарном институте доктор наук, главный научный сотрудник. После института в КБ занимался распространением пламени, потом жить было негде, пошел в пожарный институт бороться с этим распространением, так там сразу двухкомнатную дали, А ты мент, мент!" А я, я старый дурак сидел как громом пораженный и мысленно извинялся перед Пилюлей, Шуриком Поярковым, ведь он прав оказался, прекрасный институт я закончил - понадобился пожарный и вот он тут как тут, сидит, улыбается, щурит свои "минус пять диоптрий". О том, что на следующий же день нужный капитан был найден, вздрючен, и в скором времени спалил наши плитки в срок и с высоким качеством я умолчу, это и сержанту ясно. И вообще умолкаю, потому, как доехали мы без приключений все, все и даже протрезвевший Вовка Грач. И пошла, поехала наша жизнь дальше без особых приключений. Да, одно забыл сказать, Джек Баулин на той встрече отсутствовал по понятной причине, даже по двум причинам: во-первых, он был занят на работе, а во-вторых, не знал о встрече, так как в штат Висконсин, где Баулин содержит сеть супермаркетов и два стрип-клуба, ему никто не удосужился сообщить, а то бы он, чем черт не шутит, глядишь и прилетел бы. Нет, все-таки тот "африканский" режимщик докой оказался: не наш человек ждал Димку Поладьева за проходной у рабочей столовой.



     СОЛЁНЫЙ СНЕГ



     Все малыши так хороши,
     Все малыши добрые,
     Но не спеши, дай мне ответ,
     Откуда плохие взрослые?

     Сергей Матвиенко



     Сырая зима в Москве - наказание за грехи наши. Серый рыхлый снег пополам с солью, пробки на магистралях, звон сталкивающихся бамперов, сопровождающийся натужными гудками и не менее солёными, чем снег водительскими монологами и диалогами - эта зимняя сырая московская симфония у меня вызывает самые гнусные мысли. Хочется совершать какие-то невероятные деяния, например, напиться или повеситься. Вот и сегодня брёл я от станции метро "Каширская" по этой жуткой каше к высокому серому корпусу, в котором угнездилась крупная коммерческая фирма, потеснившая бывший "почтовый ящик". Потеснившая, став его совладельцем. Самое любопытное, что хозяином этой фирмы был совсем молодой парень, бывший сотрудник этого "ящика", выпускник нашей альма-мамки, правда, родился он в тот год, когда мы получали дипломы. Я вообще с трудом понимаю этот термин - кончили один институт, и мы-то кончили совсем не тот институт, в который поступили в первый год хрущёвской оттепели. Какое это было время - счастье наше было безмерно. И тому были причины. Мы молоды, да что там молоды, мы просто юны, мы студенты, и не абы какого. А легендарного Физтеха, о коем "разным прочим" и не всё-то знать положено! Слова программной песни "Хорошо физтехом стать - МГУ придатком звать" мы выучили раньше, чем теорему Коши, нас просто распирало от возможности видеть в коридоре живого Капицу, не очевидно-невероятного Капицу - младшего, а самого легендарного Деда Петю. Мы, конечно, все кипели благородным желанием двигать науку, быть достойным этой живой легенды. Тем более времена, по нашим понятиям наступали прекрасные, а то как? С культом личности покончено, покончено раз и навсегда, вся гнусность, выпавшая на долю наших отцов и дедов канула в вечность, начинается новая жизнь, Жизнь, где основной движущей и руководящей силой будут люди думающие, люди науки, то есть, жаждали мы технократии, просвещённой технократии. Мы рвались к власти, в самом бескорыстном смысле этого слова, мы хотели трудиться до седьмого пота, нет не для себя, не для семьи - для родины, как минимум, а вообще-то для всего человечества...

     Кухня в нашем общежитии. Она отдана под редакцию факультетской газеты. Полумрак - всё освещение обеспечивает свеча, вставленная в номер дома, сворованного со старенького дома №9 по Горбатому переулку во время ночной прогулки по Пресненским задворкам. Детство, романтика, наверное, да. Однако свеча по молчаливому уговору требовала полной откровенности, и она - эта откровенность была. В углу кухонный титан, он включён и в него заброшено пара пачек молотого кофе. Бурда при этом получалось невероятная, но нам нравилось: кофе из титана - это круто, изъясняясь языком наших внуков.
     Такая же бурда, если честно говорить была в наших головах: господи какую же мы "чушь прекрасную несли". Очарование юности заключается в том, видимо, что наряду с физическим здоровьем начинает появляться уверенность в себе, некая матёрость, а у нас она подогревалась сознанием элитарности нашей альма-матер. Ещё бы, только недавно полетел первый спутник, и хотя лейтенант Гагарин ещё ничего не ведал о своём легендарном будущем, мы то знали, что мы именно, а никто другой поведёт его (конкретная фамилия не имела значения) к Луне, Марсу и далее везде. Первые ростки своих основательных (в будущем) познаний мы уверенно переносили на совсем иные, отличные от нашей, области человеческой деятельности и науки. Мы уже читали, кто ухитрился достать, Ницше, Спенсера, Фишера, бойко рассуждали о Маккиавели, благо, его усатый и извращённый последователь был у всех на слуху и отдал богу, а вернее дьяволу, душу лет пять назад.

     Все эти наши рассуждения, конечно же, носили сугубо теоретический характер, как показало время. И дело даже не в том, что на Луну полетели не мы, а на Марс и сегодня не ступала нога человека. И наши детские надежды на науку были только прекрасными мечтами. Да, познание прекрасно - оно даёт истинное наслаждение, это своего рода наркотик, и те, кто сегодня в наше жуткое время перемен занимается наукой за увесистую "фигу", выделяемую благодарным отечеством - настоящий наркоман. Вот Толик Бубенин, дорогой мой Бульдозер, наверное, и в концлагере занимался бы своей механикой сплошной среды. Одна научно-коммерческая дама, которой я пытался пристроить Толину разработку, а она была ей нужна, да денег на сторонние услуги не хватало, и Толик работал, что называется "за спасибо" - просто интересно ему было. Так вот, дамочка эта как-то при встрече со мной без всякой иронии, а скорее с восхищением, сказала: "Знаете, Игорь Борисович, пока на свете ещё живы Анатолии Витальевичи, русская наука не сгинет, а после…"

     После, после…после выжженное поле останется - самым молодым Толькиным ребятам по полтиннику, ещё студенты и аспиранты, правда, имеются, да они все табуном по банкам, да по компьютерным конторам разбегаются. Всё одно, как из пушек по воробьям, и вся сплошная среда к соответствующей матушке. А ведь самолёты пока летают, вроде и новые строить собираются, вчера по телевизору мой бывший генеральный конструктор об этом пел очень красиво. А без Толькиной аэродинамики куда они денутся, пока старым жиром живут, а дальше-то как? Похоже, над этим пока не задумываются…
     Вот с такими-то размышлениями месил я солёный столичный снег. К молодому бизнесмену был я приглашён для некой деловой беседы, что было, кстати, так как с делами было неважно - в достославном академическом институте платили такие крохи, что и деньгами считать нельзя, а внедренческая фирма, созданная нами для продажи своих результатов еле дышала - коммерсанты мы были те ещё. С совковых времён привыкли отдавать свои труды за зарплату, разве что акт о внедрении просили, кому для диссертации надобность в том была. А вот теперь нашлись люди, из наших же, их физтехов, которые создавали новый венчурный фонд развития высоких технологий, фонд коммерческий, с перспективой хорошей прибыли через
несколько лет. Вот я и шёл пригласить нашего юного собрата олигарха
     поучаствовать. Замызганная проходная "почтового ящика", тусклый свет, толстые тётки пенсионного возраста на вахте, всё постарело: и стены, и кассеты с пропусками, и тётки, и сам "ящик". И это была какая-то неблагородная старость, не такая романтичная, как в старых храмах и руинах замков, нет - обшарпанность и нищенство сквозили из всех щелей. Пропуск на меня был выписан, никаких командировок и предписаний не требовалось, и заспанная вахтёрша с пустой кобурой на боку пробормотала: "Второй корпус, налево по двору…" Я вышел на улицу и побрёл по захламленной, неубранной территории - только от въездных ворот тянулась ровная укатанная дорожка для автомобиля. А кругом в хаотическом беспорядке были разбросаны ржавые отходы научной и конструкторской оборонной мысли. Что же ваяют здесь люди сейчас при новых хозяевах?

     Внешний вход в корпус был тоже невзрачен, но, едва переступив порог, я понял, что попал в другой мир. В чистом предбаннике меня встретила парочка молодых, упитанных "внучков" тех бабулек, что сидели на проходной. Один из них повелительно боднул стриженой головой и попросил документы, контраст был разительный. С проверенными документами второй проводил меня до лифта и сказал: "Второй этаж!" Обалдев от предупредительности, я нажал кнопку и через несколько мгновений дверь распахнулась и я очутился в очередном "предбаннике". Здешние "внучки" были уже не в униформе, а в добротных костюмах и пахли дорогим парфюмом. Первый, как и положено, проверил мои бумаги, но оставил их у себя, второй же, сказал "вас ждут" и нажал кнопку на пульте огромной двери. Оттуда бесшумно появилась очаровательное создание, и с улыбкой пригласило меня войти. Я был препровождён через приёмную в специальное, как я понял, помещение для ожидания. Создание сладчайшим голоском сообщило, что Виталий Никитич извиняется (на часах высветилось назначенное время встречи) и примет меня через десять минут. Мне были предложены кофе, чай и любое питьё на выбор. Попросив кофейку, я подробно оглядел помещение без окон. Чем-то оно напоминало восточный рай из мультика. Журчали подсвеченные фонтанчики, за стёклами трёх больших аквариумов бесшумно скользили разноцветные рыбки, по-моему, были даже птицы. Приглушённая очень приятная музыка дополняла картину. Через минуту, не более, очень в карту с окружающей действительностью появилась уже знакомая гурия с чашечкой кофе на подносике.

     Ах, кофе, кофе. Милый и ароматный наркотик бедуинов! В годы нашей юности он был знаковым напитком, подразумевавшим некоторое, если не диссидентство, то независимость и отсутствие коллаборационизма.
     Взяв тоненькую чашечку за ручку, я слегка прикрыл глаза, разве плохо подремать в раю, и тут же в мозгу как бы щёлкнул переключатель и исчезли, как не было, рыбки с птичками и вместо аквариума заблестел потёртыми никелированными боками кухонный титан, и забилась в мозгу оплывающая свеча в домовом номере. За окном с немытой рамой падал на долгопрудненскую грязь мокрый мартовский снег, и тусклый огонёк свечи отражался в глазах моих друзей. Они сгрудились вокруг титана и на столе не только кофе, но и более серьёзное питьё. Все ребята пострижены наголо. Это не мода, просто было заключено мальчишеское пари: к определённому дню все стригутся, каждый не постригшийся ставит каждому постригшемуся бутылку на выбор победителя, что не освобождало от необходимости постричься.

     Постриглись почти все, промашку допустил только будущий академик Володя Листов, он был уже аспирантом и задержался на полигоне, где взрывал чего-то на пользу советской науки. Бутылки на нашем столе: коньяк, "Хванчкара" и прочие изыски - это и есть Володин штраф, урезавший его стипендию, ради украшения нашего собрания. Единственной, кому не надо было стричься и по понятной причине, так это Тонечке Звонарёвой, ныне профессору кафедры математики в нашей "альме - маме". Вот сидит она в уголке, никакая ещё не профессор, да и Володька не академик, и Гарик не маститый журналист, они ещё, на взгляд какого-нибудь сноба, просто никто, да что этот сноб понимает? Мои друзья спорят о многом и разном, а вообще-то о судьбах даже не родины, а всего мира. Тот, кто сочтёт это напыщенностью и бравадой - глубоко не прав. Они действительно думают об этом, думают с искренней заинтересованностью и абсолютным бескорыстием. Они молоды, умны, уже не плохо образованы и справедливо считают, что будущее этого мира принадлежит им. И в этом-то они и не правы. Будущее никогда не принадлежало, и никогда не будет принадлежать таким, как они. Они будут только приближать его своими умными головами, натренированными на решение любых задач, поставленных природой и такими порой беспомощными и наивными при встрече с хитрым злом. Это они научились добывать огонь, а зло после жгло на нём людей и книги. Это они изобрели колесо, а колесовали на нём те, другие. Это они придумали периодическую систему, а другие наладили производство и сбыт наркотиков. Это они изобрели порох и поняли природу ядерной энергии, а те другие наделали оружие для убийства. Нет, мир и будущее всегда принадлежало тем другим. Именно ощущение и осознание этого, пришедшие намного позднее того кухонного вечера, наверное, и развело меня с Богом. В самом широком смысле этого слова: и с суровым Богом моих пращуров, и с Йешуа из Назарета и вообще со всем Пантеоном. И неверие моё, отнюдь не атеизм, ибо атеист свято верит, что Бога нет, а я и в это не верю за отсутствием доказательств. Но главное: Мудрый, Справедливый и Всесильный, как мог допустить, что в мире, созданном им, хитрое паскудство будет брать верх над благородством разума, вот это не укладывалось в голове.

     И тут раздался голосок гурии: "Игорь Борисович, Виталий Никитич ждёт Вас!" И я вошёл в очень красивый, так называемый малый кабинет. Большой, он потом показал его мне, был фактически залом для заседаний всяких советов директоров, правлений и прочих органов, которые возглавлял хозяин этих апартаментов.

     Так вот, хозяин принял меня в этом малом кабинете весьма радушно, остановившись на том факте, что родился он в тот год, когда я защитил диплом, видать помощники его навели справки в клубе выпускников, где имелась своя база данных. Виталий Никитич был одет в строгий тёмно-серый костюм, на крахмальных манжетах сорочки и на дорогом синем галстуке в виде запонок и булавки горела золотом буква "?" - постоянная Планка, символ физтеха, красовавшийся на наших значках. Правда, появился он каких - ни будь лет двадцать пять тому назад, до того были значки с "импульсом", значки разного цвета, в зависимости от факультета. А это в свою очередь пошло с тех доисторических времён, когда значками служили маленькие радиосопротивления на двух проволочных ножках. Голубые - и для аэромехаников, зелёные для физиков, красные для радиотехников и белые для физхимиков - всего было четыре факультета. Давно канули в Лету те времена "золотого физтеха" - сопротивления укрылись в недра ЧИПов и вот, глядишь, золото перекочевало на запонки и булавки новых выпускников "альмы мамы". Хозяин кабинета был любезен и корректен, отдав должное долгопрудненской ностальгии, вспомнив про суточные "матчи века" между факультетами, великих преподавателей и нравы общаги, он перешёл к делу, по которому я и посетил его. Я вовсе не просил о помощи - предлагалось его холдингу принять долевое участие в создании венчурного фонда новых, высоких технологий. Вся американская Силиконовая долина выросла на таких фондах, и владельцы их заработали, будь здоров. Виталий Никитич выслушал меня с некоторым удивлением - он ожидал, скорее всего, просьбы о спонсорстве на что-либо: на разработку, на издание, да мало ли на что? И, как мне показалось, был готов, в общем-то, эту помощь оказать. Но, услышав деловое предложение, сразу посерьёзнел и начал спрашивать подробно: кто затевает фонд, кто уже вошёл в него, какова минимальная сумма инвестиций. Услышав мои ответы и объяснения, каюсь, они, наверное, были слишком эмоциональны и несколько многословны, Виталий пояснил мне, что на науке сегодня деньги не делают. Будущее конечно за наукой, мы то с вами это отлично понимаем, но сегодня - это сегодня. Сам бы я, может быть, и рискнул бы, но лично у меня такой суммы, свободной суммы, подчеркнул он, сейчас нет. Речь шла о полутора миллионов зелёных. Впрочем, продолжил он, я постараюсь изложить ваше предложение на совете директоров нашего холдинга, но каково будет решение, и он развёл руками. Мне уже всё стало ясно, и в это мгновение опять-таки щёлкнул коварный переключатель в башке. Он Виталий Никитич Сомов, а тот Сомов был Никитой Павловичем. Это была замечательная история - шёл пятьдесят девятый год. На зимней сессии я получил одну четвёрку сразу по двум предметам, так у нас шутили, когда кто-то хватал две "пары" сразу. Настроение было так себе. И тут меня пригласили в первый отдел. Я не удивился - в то время нас второкурсников "оформляли на секретность" и иногда вызывали для того, чтобы задать очередной вопрос, например о девичьей фамилии мамы. Но встретил меня в кабинете начальника первого отдела не уже известный нам коренастый и краснолицый хранитель гостайн, годившийся по возрасту нам в отцы, а сравнительно молодая, сероглазая, худощавая личность. Личность помахала перед моими глазами красной корочкой и представилась Никитой Павловичем Сомовым. А потом пошла странная беседа: и то, что я запустил учёбу из-за того, что много болтаюсь по общежитию, и то, что это не беда - могу всё досдать: ведь не дурак же, в самом деле. Как-то неожиданно прозвучала фраза о родине, которой я могу помочь, а она - родина - меня не забудет, и при пересдаче хвостов в том числе. Да и потом, когда будет распределение и аспирантура…

     Я, двадцатилетний сосунок сразу почуял недоброе, показалось, что рушится небо, ну точь в точь витязь на распутье. Налево пойдёшь - коня потеряешь, направо пойдёшь голову потеряешь… Про потерю чести на том камне ничего не было сказано, а здесь попахивало именно этим. Согласишься - какая уж там честь, откажешься, и прощай "альма-мама", это я почувствовал прямо-таки спинным мозгом. И я горячо принялся уверять, что если увижу врага, контру, так своими руками за шкирку и прямо к ним, но для регулярной деятельности не гожусь, ибо болтлив и несдержан, могу и проболтаться, а этого никак допустить нельзя. То ли мои слова произвели впечатление, особенно признание в болтливости, чего моему вербовщику никак не хотелось, но только он сказал: "Ладно, я тебе ещё домой перезвоню, тебя как дома то друзья просят: Игоря, Гошу или ещё как?" Я ответил, что Игоря и он, дав мне расписаться, что буду хранить нашу беседу в тайне, смотри - никому, отпустил меня на все четыре стороны. А на следующий день я на "хор" сдал последний экзамен и через две недели пересдал оба хвоста. И Никита Павлович мне больше не звонил.

     Всё это вспомнилось мне в доли секунды и вдруг ни с того ни с сего, по крайней мере, с точки зрения моего суперкорректного собеседника, я спросил Виталия Никитича, не Никитой ли Павловичем звали его отца? Виталий с удивлением посмотрел на меня и качнул головой: "Нет, отца звали Никита Владимирович, кстати, он в этом "ящике" всю жизнь до смерти проработал, он радиолокационщик был, а кончал МЭИ, где-то ваш ровесник". И, вежливо подводя итоги беседы, любезно предложил доставить меня на фирменной машине в любой конец Москвы. Ох, слаб человек, бабуля моя всю жизнь учила меня не льститься на халяву, но такая погода и потом он не был сыном Никиты Павловича. Да и ехать предстояло на другой конец Москвы на встречу с одним зарубежным министром (не персональную, конечно), тот хотел ознакомиться с состоянием разработок в сфере высоких технологий у нас в России. По дороге туда в шикарной и чертовски уютной машине я поймал себя на мысли, что сожалею о том, что Виталий не оказался сыном Никиты Павловича, это многое объясняло бы, а так рухнула вся стройная логическая схема, мгновенно возникшая в моих мозгах. Я пытался утешить себя предположением, что отец Виталия был парторгом этого "ящика", но каким то сторонним чутьём понял, что это не так, что Никита Владимирович был такой же рабочей лошадкой, таким же инвалидом холодной войны, имя которым легион, как и я, как и многие мои сверстники-однокорытники. И это порождало массу вопросов, и было почему-то неприятно.

     Как-то незаметно, ползуче новое время безжалостно разрезало питомцев нашей "альма-мамы" на две неравные части. Не только нас, конечно, но о нас особый разговор. Школьное образование в годы нашей молодости было устроено так, что гуманитарные дисциплины, задавленные идеологией, мог сдать на отлично практически любой мало-мальски отличающийся от троглодита. А математика - она и в Африке математика, впрочем, и физика тоже, хотя и в ней пытались хозяйничать досужие идеологи-философы, но - нужна была бомба и пришлось распустить путы. Так вот, чтобы преуспеть в этих науках, школьнику нужны были способности, специфический склад ума. И были эти науки престижны, и в обществе и в государстве. Помните знаменитое: "Что-то физики в почёте, что-то лирики в загоне…".

     Вот за этими рассуждениями я не заметил, как умелый водитель домчал меня до шикарного отеля на другом конце Москвы, и успел я как раз вовремя. Я вылез из шикарного "Мерседеса" сопровождаемый восхищёнными взглядами подходивших участников встречи, вошёл, разделся, зарегистрировался у вышколенных мидовских девиц, и принялся осматривать окрестности. Министра ещё не было. Собственно говоря, это был не просто министр зарубежной державы. Он тоже учился в нашей "альма-маме", закончил, потом диссидентствовал, за что был посажен, затем обменян на кого-то: обычная биография видного диссидента семидесятых. Мы были знакомы: еще, будучи студентом, а был он лет на десять моложе меня, он работал у нас в хоздоговорной группе. Характер у него был тяжелейший, и мне пришлось найти разумную технологию работы с ним - будущий министр получал персональное и непростое задание. А так как был он не без таланта и болезненно самолюбив, то рвался изо всех сил и всегда успевал к сроку. Это устраивало и его и меня. Когда уже позже его мордовали в газетах и "контора" ходила за ним по пятам, немногие рисковали не только общаться с ним, но и просто здороваться, случайно столкнувшись в метро или на улице. Надо отдать должное, он мягко предоставлял всем возможность не узнавать себя и не лез с рукопожатиями при случайных встречах. Мне довелось пару раз в те времена столкнуться с ним и я, как учила бабушка, неизменно здоровался с ним. Конечно, я не задавал ему вопросов как дела, его дела были хуже некуда, и об этом можно было понять из публикаций в газетах, последняя из которых, "Из зала суда", в конце концов, сообщила, что дали ему восемь лет. После, когда его обменяли и выслали, он с репутацией борца за демократию быстро продвинулся на исторической родине, стал политиком и вот теперь министр. Наш министр (тоже физтеховского разлива) рассыпался в комплиментах, умилённо поминая о том, что они с коллегой однокашники. В перерыве, когда всех присутствующих на встрече представляли министру, он узнал, поздоровался, тут я и спросил, как теперь называть: по имени или господин министр. Ну конечно по имени, - был ответ. Поинтересовался моими делами, я ответил, что неплохо было бы реализовать и поставлять к ним кое-что из того, что наваяли здесь наши ребята. И о фонде тоже рассказал ему. И подарил книгу об "альме-маме", только что прошёл полувековой юбилей. Наш то министр тоже подарил ему юбилейную книгу, но другую, более официальную. В ответ мой бывший сотрудник пообещал подослать своих людей, чтобы во всём разобраться - не царское это дело конкретные вопросы решать, на то и эксперты, чтобы разобраться и доложить боссу. Затем мы поручкались и я откланялся. Наша продолжительная по светским понятия беседа произвела на многих оглушительное впечатление: приехал на "Мерседесе", болтает запросто с министром. Один из организаторов пытался даже подтащить ко мне прессу. Ведь вы же останетесь на круглые столы и на фуршет, который устраивает ваш друг, спросил меня лощёный мидовсий хлыщ. Нет, извините, я тороплюсь, сейчас уезжаю. Я и вправду спустился в вестибюль. С меня уже было достаточно, достаточно всего на сегодня. Халявы, дипломатии, вежливых улыбок и полного безразличия. Спускаясь, я почему-то подумал, что Никитич не позвонит, а министр никого не пришлёт. Так оно и вышло потом, даже дозвониться до Виталия не удалось, а министр не ответил на парочку электронных посланий и бандероль с нашим журналом и открыткой-поздравлением с религиозным праздником (министр - человек верующий). Больше я им надоедать не стал - бабуля говорила, что быть навязчивым не прилично, вот я не стал.

     Ввиду полного отсутствия "Мерседеса" попёрся я к метро пешком по солёному мартовскому снегу и вдруг подумал, что Толька Бубенин живёт всего в одной остановке метро. Уже через полчаса мы сидели у него на кухне и лопали прекрасные беляши, состряпанные его половиной. Готовит она классно, да и вообще замечательная женщина: из себя видная, умница, тактичная. Под стать Толику. И выпили мы с бульдозером две бутылки под те беляши: ту, что я прихватил по дороге и домашнюю "клюковку" из Толькиного холодильника. Я рассказал о прожитом дне, на что друг мой отреагировал ясно и просто, а главное правильно: "А пошли они все на…!" И он налил по полной, и мы выпили за упокой души нашей родной и любимой "Альмы-мамы", за светлую память о ней, за юность навсегда оставшуюся в долгопрудненской земле и не стали заморачиваться разговорами о тех, кому эта Долгопрудная только строчка в резюме. Разве знал я тогда, что пройдёт совсем немного лет и будем мы пить за упокой самого Тольки. И будет плакать весь академический институт от директора до уборщицы. И седые мужики, прошедшие огонь, воду и медные трубы скажут о том, что с Толиком ушла частица нас, нашей души. А я вспомнил ту даму, что сказала, что покуда живы такие, наша наука ещё не сгинет.. Что же с нашей наукой то будет? Что будет с нами? О том один Бог, наверное, знает. Бог, в которого мы с Толиком никогда не верили.



     ИДИ И ДОКАЗЫВАЙ


     Стакан вина и честный друг.
     Чего ж ещё нам, братцы
     Пускай забота и недуг
     В грядущей тьме таятся
     Роберт Бёрнс



     У меня удивительная привычка - не люблю ничего выбрасывать. То ли архивариус погиб во мне, то ли Плюшкин. Верхняя полка моего книжного шкафа набита различными странными вещами. То-то и дело, для кого странные, а для меня свидетели ушедшего ... Но сегодня я встал с твердыми намерениями разобрать свой, так называемый кабинет, а вернее - десятиметровую комнатку полностью забитую столом, диваном, компьютером, бесчисленными книгами, бумагами, а также рюкзаками, спальниками, палатками, ластами, масками и прочим разнообразным барахлом с разнообразной же степенью новизны и поломанности. Но верхняя полка - это особая статья. Там стоят вещи на первый взгляд бессмысленные, а вернее - свидетели событий веселых и не очень, бывших со мной и не со мной. Вот тот фарфоровый вождь мирового пролетариата был подарен немецкими пролетариями брату моей бабушки, когда он работал в Германии в конце двадцатых годов. Ну, в конце тридцатых он, естественно, должен был быть объявлен немецким шпионом и предстать перед пролетарским советским трибуналом. Избежал он этого единственно доступным ему способом - привел неминуемый приговор в исполнение собственноручно из личного подарочного маузера (так закончилась для него гражданская война). А вождь, все это заваривший, взирает на меня с полки с хрестоматийным прищуром. Рядом с вождем раковина, так себе, ничего особенного, кроме нароста в виде выпуклого черного креста на боку. Из-за этого-то креста и полез я за ней в грот и чуть в нем не кончился, запутавшись в водорослях и камнях. С разодранными плавками, плечами и спиной еле выбрался, уже на последнем дыхании. Нырял я один, кругом никого, только скалы, песок, небо и Тихий океан. Слава богу, помощь мне не требовалась, и я, выбравшись на берег, рухнул грудью на песок и минут десять лежал, прикрыв глаза. Потом в честь второго рождения выкурил пару сигарет и, натянув штаны и рубаху, поплелся к своим в лагерь. Боли я не почувствовал, и когда в лагере Илюха обратил внимание на окровавленную рубаху и попросил меня снять ее, я удивился, но разделся. "Ты с тигрицей или с касаткой баловался?" - спросил он меня с присущим ему юмором. Я пробормотал невнятно, что, мол, никакого интимна с хищницами у меня не было, но по-прежнему не понимал, в чем дело. Шок прошел минут через пятнадцать, когда вызванная Илюхой медсестра Леночка мазала чем-то мне спину и плечи, а я орал и употреблял разные непарламентские выражения. Впрочем, смутить нашу Ленку был трудно, примерно в той же лексике она пояснила мне и сбежавшимся на крики зрителям, что мы, мужики, годны только на пьянку и еще на одно дело, причем к последнему - не все и не всегда - она лично в последнее время встречала явных слабаков. Я знал, что это ко мне не относится, и не в силу каких-то моих достоинств, а просто потому, что наши отношения сводились к взаимным подначкам за общим столом в лагере, и не более. Она была хорошим парнем, и все - притом, что природа щедро наградила ее почти баскетбольным ростом и выдающимися формами. Илья, который заметил, что не так она хороша, как ее много, наверное, был не прав. Впрочем, у каждого свой вкус. Так вот, придя окончательно в себя, я смущенно ощутил под плавками некое инороднее тело. Присел на топчан, и из-за этого неосторожного движения на пол скатилась злополучная раковина с крестом. "Все в порядке, мужики, - заметил Илья, - он добывал себе надгробие!" Все заржали, как жеребцы. И только Ленка внимательно посмотрела на раковину, потом на меня и молча стала собирать свой сундучок. Обратил ли я тогда внимание на этот взгляд - наверное, обратил, но не придал значения, петушиная молодость не склонна к тонкому анализу, понимание тонкостей приходит позднее, и то не ко всем. Это теперь мне кажется, что раковина как-то оправдывала в ее глазах мое безрассудство, а тогда это несоответствие могучих форм и тонких чувств никак не было мною проанализировано. Теперь мне многое кажется, а тогда все было нам ясно, хотя Илья все и всегда подвергал сомнению. Был бы жив сейчас - был бы, кто знает, советником, консультантом или аналитиком - голова у него была, что называется, хорошо подвешена, не хуже языка. Одного из нынешних олигархов, которого все интеллектуалом считают, он один с нами институт кончал, Илюха так бывало на симпозиумах и конференциях уделывал - смотреть больно было. Нет, при Илюхиной порядочности и болезненном правдолюбии ни в какие советники его бы не взяли, а главное, он и сам бы не пошел. А Ленка, что Ленка, бросила она свою медицину, работала водолазом-тренером в военном дельфинарии в Севастополе, поражая своими пышными формами заезжих секретарей обкомов, которых местное начальство всегда угощало цирковыми фокусами Ленкиных дельфинов - гражданских дельфинариев тогда еще не было. Говорят, кто-то из гостей подкатывался к ней, и не абы как, а замуж звал, но Ленка послала его в самой грубой форме. Замуж вышла за бывшего детдомовца, как раз ей до плеча и вся расцвела, Однако тот после некоторого времени начал пить, Ленка тогда с пузом ходила, и квартиру они получили. Уж как там она его уговаривала да воспитывала, не знаю. Известно мне только от общих знакомых севастопольских, что прогнала она своего законного пинками, аборт сделала и квартиру разменяла. Потом одна кантовалась, хотя и были претенденты, но больше так, для здоровья, и детей не завела. В конце концов, женская душа - загадка, сама к рюмке потянулась, и понеслось. У водолазов пенсия ранняя, женщины вовсе в сорок пять уходят - вот Ленку и сбыли в срок на пенсию, и что с ней дальше стало, никто не знает, из Севастополя исчезла она незаметно.

     Вот говорите - барахло, а пыльная раковина такое всколыхнула... Сижу и не убираюсь, а только по волнам памяти путешествую. Знаю я, что там за раковиной лежит - тюбетейка среднеазиатская, по нашим временам заграничная. Вот же прикрывала она от солнца неразумную и забубенную голову мою. И опять, конечно, Илюха в памяти всплывает - какие же воспоминания о молодости без него.

     Отмечаем сорокалетие Мишки Столбова. За длинным столом, ломящемся от шеренг бутылок и горы закусок, сидит разгоряченный и в общем молодой еще народ. Это нам тогда казалось, что опытный, хотя возможно, так оно и было. Не во всем опытный: дело свое мы знали, а об остальном и не очень-то беспокоились, не то чтобы наплевать было или все нам нравилось, а просто воспринимали все как данность: и парткомы, и политзанятия, и овощные базы, и субботники, и все эти милые аксессуары советской жизни, что сгинули в одночасье и внуки наши о них и представления не имеют. Правда то, что на смену пришло пока тоже далеко не сахар, теперь-то интересуемся, обсуждаем даже, да кого наше мнение волнует? Однако ворчать - занятие бесперспективное, тогда мы не ворчали, разве что ругали действительность матерно, особенно за веселым столом, таким, как тогда, 9 мая олимпийского года. За окном шумела праздничная Москва, и кто-то, кажется Витька Белов, закричал: " А теперь, леди и джентльмены, салют в честь юбиляра!", и сняв телефонную трубку, хриплым басом ротного старшины бросил: "Трассирующими и осколочными - побатальонно огонь!" И за окном над Москвой вспыхнули букеты салюта. Все вышли на балкон, а мы с Ильей уселись в кресла под двумя иконами и портретом Высоцкого у Мишки в кабинете. Мишка человек удивительный, в сорок лет уже членкор, и по делу, в своем институте он зам, но шеф его, старый академик, все ему передоверил, и Мишка пашет, как папа Карло. И кто подумать мог, что в нем такой управленец прорежется, в науке он всегда на коне был, а тут такой поворот неожиданный. Но вот "начальничком" он не стал, если и наел брюшко, то только в прямом, физическом смысле - ведь на баскетбол, столь им любимый в институтские годы, времени не оставалось. А власть - она ведь как водка: один бутылку выпьет и вроде держится, а другого с пары рюмок так развезет, что и смотреть противно. Я бы каждому давал власти не больше того уровня, при котором человек от неё не пьянеет, а то ведь иного и всего-то старшим дворником поставят, а уж простым дворникам хоть караул кричи. Кстати о власти и начальниках, говорили ми с Ильей о делах у меня на службе, верней я рассказывал, а Илья комментировал, как всегда желчно и метко... Ох, это был памятный для фирмы, где я работал, техсовет. Вел сам Генеральный наш - МТС, как его все называли, Михаил Тимофеевич Семыкин, не так давно из Министерства к нам вернувшийся после смерти "деда" нашего. "Дед" был Конструктор от Бога, культуры и интеллигентности высочайшей - даром, что еще гимназию кончал. Последнего техника на "вы" и по имени-отчеству звал, и людей чувствовал очень тонко. Семыкина ему прислали сверху - был он чей-то сын или пасынок, не знаю, но была за ним, как тогда говорили, "большая волосатая лапа" где-то на самых верхах. Так "дед" его сначала на полигон услал начальником, а потом, когда тот после двух лет был возвращен назад в замы по приказу министра, при первой возможности горячо поддержал предложение назначить Михаила Тимофеевича заместителем министра. Но фирму от него не уберег: то ли министр почувствовал угрозу своему авторитету, то ли по иной причине, а только после похорон старого Генерального, наплевав на его рекомендации, Семыкина прислали к нам на царство. Как с Россией будет: Михаилом все и кончится, невесело шутили в курилках. И все завертелось. Так вот, говорю я Илье, весь техсовет, вся эта дубовая аллея (это двери в "генеральском" коридоре были дубом отделаны) надежда и гвардия научно-технического прогресса смотрит в рот "самому", а тот несет околесицу, ну просто фантастика. У него ведь закон и правило простые - говори ему "есть", пока он приказа не закончил, и ты молодец и на коне! А когда он наш отдел на едином политдне полил? ( Господи, и было же такое, что там внуки - дети наши этого не знают и понять не могут) Я на эти балабольные бдения только по приговору народного суда, но на следующий день, как мне ребята мои о том поведали к нему на прием прорвался, даром, что ли референта его Эллу Георгиевну парижским флакончиком, что ты привез с равноправием в марте поздравил. Ну и выложил, понятно, что я по поводу его выступления думаю. "Вы, Михаил Тимофеевич, нас за этот год ни разу не выслушали и представление о наших делах у вас весьма общее, а перед конструкторами нас теоретиков поливаете, можно сказать препятствуете внедрению вычислительной техники" Так может, мы вообще фирме со своими компьютерными технологиями не нужны - вы скажите..." Он насупился так и спрашивает: " Хорошо, завтра в семь утра можете и все по порядку расскажете?" За раз не получится, - говорю. "Ладно, начнем завтра, потом посмотрим", и встал, мол, аудиенция окончена. Ну, поутру мы с Витюшей к нему заявились, и разговор пошел серьезный. Возразить ему вроде нечего, но хмурится и замечания глубокомысленные вставляет, даже Винера цитирует, но все на уровне "Техники - молодежи". Нет, ты мне Илюха скажи, где их берут таких, не иначе где-то секретное дуборазводное хозяйство имеется. Фантазия-то буйная, а образование церковноприходское, и обидчив - как девица.

     Ты, Гриня не очень то бочку на него кати. Мужик он и, правда не большого ума, но хитер и с твоими же идеями тебя же и подставит, и по уши в дерьме будешь, а у него ручки - вот они - беленькие. А ты потом доказывай, что не верблюд! Это Мишка с балкона вернулся и спич мой за моей спиной выслушал. Мишка вообще плохого не посоветует - он человек обстоятельный и очень тонко ситуацию знает, и с орлом нашим с МТСом не раз наверху встречался. О моих приключениях на фирме не первый раз слышит и даже к себе в институт работать звал. За это ему - спасибо, но хвост поджимать и с побитой мордой уйти - извините. К тому же и птенцов своих бросить не могу, а за спиной у меня в отделе почти полсотни их. Большинство со студенческой скамьи вскормлено, с нашей же "альма-мамы" - оставить их на съедение просто свинство. Конечно, и среди них попадаются гниловатые экземпляры, но отдельные. Так что Мишке спасибо, но к нему я не пойду - как говорят тестю и начальнику надо иметь возможность говорить, что думаешь, а посему не работай у друзей и родственников и на "хозяйских" дочках не женись - постулат не новый, но от того не менее верный.

     - А что, и докажу - это я не подумав сказал, докажу с фактами в руках! - В этом мире и, особенно в отечестве нашем факты не в почете - документ подавай.
     - А я и документ представлю, справку из ЖЭКа, дескать, гражданин Южинский Г.Б. верблюдом не является.
     - Напугал ежа голым задом, в ЖЭКе за скромную мзду можно справку получить, что ты правнук Тургенева и Полины Виардо, нет господа хорошие, если какому документу и верить, и то с большим сомнением, то это решению нашего народного суда, самого гуманного в мире. Хотя откровенно, и суд может любое решение вынести, если попросят, откуда следует, да ведь ты в нужные места покуда не вхож, так что нарсуду я поверю! Что называется, ставлю бочонок коньяка против ведра помоев! Столь презрительное отношение к нашим доказательным способностям показалось нам унизительным, и мы сошлись на ящике коньяка под дружное ржание

     товарищей и подруг жизни. Вечер закончился как обычно - разошлись за полночь, осушив бесконечную вереницу предпоследних посошков, обнимались в передней, желали Мишке к следующему юбилею стать из членкоров действительным членом, потом ловили такси, не поймали и поехали таки на метро, и проснулся я утром совсем без головной боли и с ощущением, что вчера я сделал что-то лишнее. По тому, как жена накрывала на стол, я понял, что мое поведение на пути из гостей удержалось в рамках протокола, но какой-то червячок точил сознание. Ясность внес звонок Ильи, он спросил, проспался ли я, и как мы с ним теперь будем доказывать, что не верблюды. Оказываемся Илюха, как верный друг поддержал это идиотское пари. Эта информация вконец расстроила меня, я знал, что если я предложу ему выйти из игры и оставить меня с этой проблемой один на один, он просто пошлет меня по известному адресу. С виду тихий и неприметный умница и тонкий ёрник он всегда по возможности успокаивал мои бури в стакане, и никогда не обижался, видимо зная, что могу я сбрехнуть не со зла. А я тут вдруг, ни с того ни с сего набросился на него, мол, кто из нас двоих тонкий аналитик, так вот, мол, и случай представился. Он принял мое кипение спокойно и очень по-своему добавил: "Ты в собранном виде? Если да и не занят дома, подгребай ко мне старый, я тут кое-что прикинул, не бог весть что, ты не особо радуйся, просто побредил маленько, но давай обсудим." Мне надо бы извиниться за хамство, но я пробурчал "Ага" и, наскоро проглотив чай с какими-то праздничными останками и буркнув половине " Я к Илюхе, кое-то обсудить по работе, звонить будут - посылай туда", поехал к нему в Медведково.

     Так вот, - начал Илья, как бы продолжая разговор, такая у него была манера общаться, единственный способ доказать - это создать у сильных мира нашего грешного потребность в утверждении того идиотского взгляда, что ты или я верблюдом не являемся.
     Есть теперь такое дурацкое выражение "быть в теме". Так вот, Илья его бы не понял и не принял, он просто думал всё время и полагал это нормой для окружающих, поэтому я просто обязан был, ведь это так естественно, тут же включиться в его мыслительный процесс и начать реагировать.
     А он, подергивая себя за козлиную бородку, начал втолковывать мне свой план. Итак, предстояло доказать, что "неверблюдом" является Илья, так как, цитирую его дословно, "ты хорош для быстрых решений и скорых обаяний, а я буду планировать и выводить тебя на стратегическое направление главного удара". Эту фразу он выпалил несколько картинно, между нами не было места обидам и каждый, как говориться, "знал свой маневр".

     Давным-давно, ещё на втором курсе, мы с ним маленько поругались в общежитии на какой то бытовой почве, кто-то что-то не убрал на место, скорей всего это был я, а он начал меня воспитывать, И тут я сказал ему дурацкую приговорку, ещё школьных времён: "Ещё раз разинешь пасть - будешь горбатым!" Сказал и похолодел - ведь Илья был горбатым с детских лет из-за туберкулёза позвоночника. Я был готов провалиться сквозь землю, но он тогда ещё безбородый и не лысый спас меня. Своим тихим тенорком с извечным сарказмом он ответил "Ну старый, кого-кого, а меня этим не запугаешь", - понял, что я ляпнул сдуру, как с дуба. Может быть, в тот миг и понял я, что такое дружба, а может и он тоже.
     Так вот, план Ильи был, может быть и гениален, но не прост. Предстояло истратить отпуск, поехать в Среднюю Азию, достать там документы на верблюда, может быть фиктивно купить. Затем по этим документам приобрести билет в товарный вагон на перевозку верблюда, куда-нибудь недалёко, чтобы было подешевле. После чего погружаемся в теплушку оба: я как сопровождающий, Илья - как верблюд. Пришедшим ревизорам я объявляю, что Илья и есть мой верблюд и предъявляю квитанцию на оплату провоза животного и другие необходимые документы, Штраф платить я отказываюсь, дело передаётся в гражданский суд, и он, то бишь суд, выносит постановление - ну и всё, и делу конец, как говорится, что и требовалось доказать.

     Честно говоря, я просто подумал, что он сошёл с ума, или я, наконец. О чём и заявил ему. Но он сказал, что это план черновой, и детали требуют доработки. Какие к чёрту детали? - заорал я, это полный бред! Но смутить моего друга было трудно, он посмотрел на меня сквозь свои толстые очки и очень спокойно спросил, есть ли у меня альтернативные предложения, и если да, то он их охотно выслушает. Дальше разговор пошёл исключительно ненормативный, пока Илья не предложил съесть что-нибудь.
     Удивительное это действо - совместное поедание чего-нибудь. Очень способствует примирению сторон, и через минут пятнадцать страсти почти улеглись, и нам стало казаться, что впереди замечательный отпуск, полный приключений и экзотики. Начали искать возможные связи в солнечных республиках Средней Азии. Семейные бюджеты наши должны были выдержать, и поэтому надо было сделать всё как можно дешевле. Вспомнили аспиранта нашего общего друга Феди Ерыгина - ташкентца Бахадыра, и ещё кое-кого из алма-атинского университета. Потом пошли сведения об их деревенских дедах, дядюшках и двоюродных братьях. И уже в наших мозгах рисовалась чёткая картина нашей замечательной "одиссеи" и Илья предложил мне даже обратиться к Рязанову или Данелии с предложениями о сценарии для забойной комедии по материалам нашего вояжа. Короче летом всё было готово, и мы выехали.

     Начало было великолепное: двоюродный дядя одного алма-атинского доцента был главбухом в колхозе, он и оформил все бумаги, в том числе и справку от районного ветеринара. На ближайшей узловой станции (километров за сто от колхоза) мы приобрели проездные документы на провоз 1 (одного) верблюда до какого-то разъезда Светлый, (при сопровождающем Южинским Г.Б.).
     В маленькой теплушке, приспособленной для провоза скота, мы и разместились с Илюхой, он по правилам в загончике, а я на жёстком топчане и стали ждать проверяющих. Они не замедлили явиться и тут же обнаружили подмену: "Где верблюд, почему в вагоне посторонние?" Бог ты мой, говорить с моими московскими начальниками было милым и приятным делом, тем более мой тезис, что Илья и есть мой верблюд, конечно, вызывал у обалдевших железнодорожников законные возражения.

     О, наша замечательная советская родина, всё на просторах твоих решается известным с незапамятных времён способом, а уж в среднеазиатской части и подавно! Местный железнодорожный босс запросил не так уж много с этих московских придурков, после чего мы могли ехать, а Илья, в соответствии со своей природой, даже ходить под себя на маршруте следования. К великому удивлению железнодорожника, я категорически отверг его предложение, что до Ильи, то он, опять таки в соответствии с природой, ничего не говорил и, слава богу, хоть не плевался. Тут-то и наступила развязка. Два местных правоохранителя вместе с железнодорожниками вытащили нас из теплушки и потащили в дежурку. Илья немедленно прервал обет молчания, но его несколько истеричное "только без рук" не возымело действия, и нас подгоняли, только что не пинками. "А вы отправьте нас в Москву в спецвагоне для выяснения обстоятельств", - предложил Илья начальнику милиции. Тот отреагировал просто, сказав, что не располагает спецвагоном и потому нам будет предоставлен спецчулан. КПЗ в азиатской полупустыне - это доложу вам зрелище не для слабонервных. Через пару часов нас пригласили на допрос. Естественно о пари надо было забыть, пора было выбираться, тем более в разговоре милицейского старлея проскользнули слова о близости госграницы и сложности международного положения. Не знаю, как там с международным, а наше было хуже некуда.

     И тогда я решился. Кроме нас и начальника в кабинете никого не было, и я попросил разрешение позвонить в Москву, мол, тогда всё и прояснится. При этом я достал из заветного кармашка резервную сторублёвку, заметив, что хочу заплатить за разговор, а не напрягать бюджет братской республики. Бумажка растворилась на глазах, под бормотание про квитанцию, которую сейчас выпишут, а дальше началось то, что Илья впоследствии определил, как событие практически невероятное. Но, как говориться, это факт, но это было! Во-первых, в этой глухомани была автоматическая связь, во-вторых, она сработала с первого раза, в-третьих, я сразу же дозвонился до Алика Золотова, единственного космонавта, вышедшего с нашей "альма-мамы" и, в-четвертых, Алик не успел ещё (в Москве было полседьмого утра) уехать на работу, и вообще он был в Москве, а не где-нибудь поблизости от нас, то есть в принципе недосягаем. Я наскоро объяснил слегка ошалевшему Герою Советского Союза ситуацию. К счастью он краем уха слышал о треклятом пари. Я дал наши точные координаты и просил его связаться с Мишкой Столбовым для пояснений и сделать что-нибудь, если можно...

     В то лето я понял, что такое корпоративное чувство локтя и наша "альмаматерная" дружба. Потом мне рассказали, какие закрутились колёса. Алик и Мишка развили бешеную деятельность, на ноги был поднят замминистра МВД и даже первый секретарь местного полупустынного обкома, даром, что космодром отсюда недалеко. Кроме того, выяснилось, что один наш сокурсник, а сейчас маститый партийный журналист был недавно в этих краях и писал очерк о какой- то Героине труда. И тот не отказался и позвонил вроде в местный райком и "по нашему, по партийному" пояснил ситуацию.
     Короче к вечеру мы были освобождены и даже посажены в поезд, причём старлей вернул стольник, сказав, что расходы списаны на служебную связь. С этим стольником мы и заявились в Москву, так как аккредитив на обратную дорогу был припрятан у аккуратного Илюхи.

     А дальше что? Да ничего особенного. Мишка заявил, что мы доказали, что не верблюды, так как ослы и верблюды животные, хоть и родственные, но очень разные. Ну а мы? Мы добавили к этому стольнику еще столько же (ох и ворчали же наши половины) и купили ящик армянского старшего лейтенанта о трёх звёздах, в память о нашем начальнике отделения. И, собравшись у Мишки же в расширенном составе, и Алик Золотов заехал тоже, выпили ящик подчистую за нас всех, за нашу "альма-маму", за нашу дружбу, за науку, которую двигаем помаленьку, за женщин, а куда ж без них и за детей, коим в XXI веке эту науку двигать. Хорошо посидели, может быть, самый лучший сабантуй за всю жизнь мою. Не всё, за что пили, сбылось - через полтора года не стало Илюхи, да и другие потери есть.
     И вот он этот XXI век на носу, дождались. Детям нашим многим не до науки. Мишкин сын наш же факультет кончил и прилично, так у него своя строительная фирма, и эти уравнения математической физики ему без надобности, а Илюхин старший, тот вообще первый чаеторговец по Московской области, правда, послал Илюшкина внука в Штаты учиться, однако не по нашей, по правовой части. А может так оно и к лучшему, а то ведь половина из нас и ваш покорный слуга всю жизнь на убийство работали. Нет, я понимаю: оборона, паритет, несимметричный ответ и так далее, но ведь так и называлось наше дело - средства поражения. Наше дело, считай теперь пенсионное - внуков пестовать, вдруг к их-то зрелости опять наука понадобиться, да смотреть, как родина наша всему миру доказывает, что она не верблюд.
 


   (окончание следует)


   


    
         
___Реклама___