Fedin1
©"Заметки по еврейской истории"
Ноябрь  2005 года

 

Иштван Харгиттаи


Наши судьбы. Встречи с учеными

 Главы из книги

 

Перевод с английского Эрлена Федина

Часть первая. Гофман и Клейн

 

Предисловие 

Двадцатый век внезапно кончился, и все, что в нем произошло, вдруг стало историей далекого прошлого. Некоторое время назад я почувствовал необходимость рассказать о том, что я пережил как ученый и как венгерский еврей - о событиях, которые не должны повториться в 21 веке. 

            Я начал карьеру исследователя в 1964 году и полностью посвятил себя ей. Я был так поглощен своей работой, что в трещинах тротуара узнавал кривые из своего дипломного проекта. Великие ученые не вызывали у меня особого интереса, если только они не внесли конкретный вклад в мою узкую область - определение структуры молекул. Чтение статей в научных журналах я предпочитал чтению монографий, т.к. полагал, что ко времени попадания в книгу этот материал уже устареет. Со временем я изменил это мнение, и в середине 90-х, когда я основал журнал Chemical Intelligencer, меня заинтересовал персональный аспект науки. Журнал существовал только шесть лет, а мой интерес сохранился.

 

Иштван Харгиттаи

 

Мой интерес к социальным проблемам, включая положение евреев, был поначалу поверхностным. Я вырос в атмосфере двойной идентичности евреев в Венгрии. Частью этой идентичности была память о нашей депортации в концлагерь в 1944 году, когда мне было три года. С другой стороны, мы жили как ассимилированные, испытывая все двусмысленности этого положения. То, что, несмотря на ассимиляцию, евреи часто женились на еврейках и большинство их друзей оказывались евреями,  - это интересное явление, нечто вроде сепарационного предопределения, реального или воображаемого, роль которого зависит от внешних обстоятельств. Политические изменения, которые произошли в Восточной Европе в 90-х г.г., изменили там положение евреев. Возвращение демократии и большей свободы самовыражения сопровождались резким ростом антисемитизма. Комбинация этих факторов привела к обострению чувства национальной идентичности у евреев, и я не стал исключением.

            Каждая глава этой книги названа именем ученого - Нобелевского лауреата, химика, физика или специалиста в области биомедицины, рассказывая кое-что о его (или ее) жизни и работах. Но я позволяю каждой главе разветвляться также и на эпизоды  из жизни других личностей, включая меня самого и моих друзей. Естественно, не все великие ученые получают Нобелевские премии, и мой выбор для заголовков этой книги одних лишь Нобелевских лауреатов создает впечатление, что я повышаю создаваемый этими премиями водораздел между  учеными. Однако, Нобелевские премии - всего-навсего научное признание, имеющее широкую известность, и это единственная причина моего выбора. Я персонально встретился со всеми теми Нобелевскими лауреатами, имена которых стоят в оглавлении книги, а также с большинством других ученых, упомянутых в ней.

            Эпизоды из моей жизни, включенные в эту книгу разъединены, поэтому их нельзя считать автобиографией. Это, скорее, коллаж, компоненты которого согласованы внутренне; читать главы последовательно нет необходимости. Смешивание личных историй и моих встреч с известными учеными имело целью показать, что ученые - обычные человеческие существа, и наука не может избавить их от несчастий и превратностей судьбы. Это смешивание позволило мне также - соблюдая меру - рассказать и о науке.

            Хотя эта книга - личное сообщение, я полагаю, что некоторые эпизоды моей жизни имеют более общее значение. Мне хочется думать, что, пусть в небольшой мере, это также часть того, что часто называют среднеевропейским опытом, который многое дал мировой культуре. Я довольно типичный представитель моего поколения, как бы сильно мы ни верили в то, что являемся неповторимыми индивидуальностями. Некоторые случаи в моей жизни были экстремальными. Но я не погиб в лагере уничтожения и, несмотря на многочисленные препятствия, мне удалось получить образование и добиться успеха в избранной профессии. Мне хочется думать, что большая часть моего негативного жизненного опыта не повторится в будущих поколениях, но чтобы быть уверенными в этом, мы должны помнить о прошлом. В этом смысле, мой негативный опыт мне кажется более полезным, чем положительный. Могу заверить, что в моей жизни было много приятных переживаний, в целом я воспринимаю жизнь оптимистично.

            Мой родной язык венгерский, но я был уверен, что должен написать эту книгу на английском языке. Я думал о моих. внуках, которых во время создания книги еще не было на свете. Поскольку наиболее вероятным местом жительства моих детей будут США, пусть внуки читают эту книгу на своем родном языке. Тогда как мои внуки пока абстракция, самой осязаемой реальностью являются мои дети, хотя о них и мало говорится в этой книге; о моей жене Магди я тоже рассказываю в самой незначительной степени. Они - величайший дар в моей жизни, и я писал эту книгу для них, для Магди, Балаша и Эстер. Но в память о моей матери, своим примером научившей меня терпимости и настойчивости, достоинству и общественной солидарности, я посвящаю эту книгу ей.

Будапешт, март 2003 года.

Иштван Харгиттаи



  
     Роальд Гофман

     Американец Роальд Гофман (г.р. 1937) разделил Нобелевскую премию 1981 года по химии с японцем Кеничи Фукуи (1918 - 1998). Оба теоретика независимо друг от друга разработали методы, позволяющие предсказать, вступят или не вступят два продукта в химическую реакцию и получатся ли при этом ожидаемые вещества. Но Роальд - ученый, связи которого с обществом выходят далеко за пределы области его исследований. Это чувство ответственности проявляется в любой сфере его деятельности, будь то поэзия или популяризация науки.

     Одиночество Нобелевского лауреата

     Впервые я встретился с Гофманом в середине 70-х, во время моего визита в Университет Корнелл. Тогда он был восходящей звездой. Теперь он яркая звезда в мире химии. Широта интересов Роальда оберегла его от искушений известностью и славой. Но Нобелевская премия все же оказалась нелегким испытанием. Внешне он сохранял спокойствие, но оно скрывало большие эмоциональные трудности. Слова об одиночестве бегуна на длинной дистанции вполне применимы и к этому лауреату Нобелевской премии: он был относительно слишком молод, когда ее получил. На пожилых ученых, уже давно занявших высокую социальную позицию, Нобелевская премия оказывает не столь сокрушительное воздействие. Гофман стал лауреатом после слишком краткого периода "нормальной" жизни, наступившего вслед за очень нелегкими отрочеством и молодостью.
     В 1937 году он родился в Злочеве, тогда это был польский город. Но во время появления на свет его родителей это была Австро-Венгрия. Когда он получил Нобелевскую премию, Злочев находился в СССР, а теперь он в Украине. Отец Роальда, Гилель Шафран, погиб в 1943 году, помогая партизанам. Роальд и его мама пережили немецкую оккупацию на чердаке школы, где их прятал спаситель-украинец. Через много лет, в Германии, его спросили, кто его родственники, поскольку он носит немецкую фамилию. Он резко ответил, что они стали мылом, имея в виду то, как нацисты использовали трупы своих жертв.

 

 Роальд Гофман



     В 1999 Гофман стал почетным членом Немецкого Химического общества и произнес соответствующую речь в Берлине. Она была посвящена проблемам образования и исследований, но в начале он рассказал о своем отце, а также о дедушках и бабушках, погибших в концлагере. Он подчеркнул, что страдания этих жертв может смягчить лишь память о них. Его тон был примирительным, но этот факт показывает, что в публичных ситуациях Гофман не стеснялся напоминаний о тяжелом прошлом.
     В июне 1944 года Советская Армия освободила Роальда и его маму. Его учеба - социологическое исследование того времени. Сначала он поступил в украинскую школу, потом посещал польскую католическую, в лагере беженцев он учился на языке идиш, а два года в Мюнхене - на иврите. В 1949 году он с мамой прибыл в США. Они были бедны, и в одном из своих стихотворений он пишет о мальчишке, который не имел ни одной книги до 16 лет. Его мать после войны вторично вышла замуж, Роальд принял фамилию отчима.

     В 1955 Роальд поступил в Колумбийский колледж, а в 1958 был принят в аспирантуру Гарварда. Степень доктора он получил в 1962. Затем он получил должность в Корнелле, где вместе с Вудвордом выполнил серию исследований по сохранению орбитальной симметрии, в которых они выявили электронные факторы, управляющие ходом химических реакций. Это была та самая работа, за которую Гофман получил половину Нобелевской премии 1981 года. К этому времени Вудворд, получив Нобелевскую премию в 1965 году, уже умер. По поводу правил Вудворда-Гофмана одно время Гофману нравилось шутливо представлять себя: "Я - Роальд Гофман, а мое первое имя - Вудворд".
     Эти правила не так-то легко объяснить тем, кто не знает химии. <….> Так называемые молекулярные орбитали - те области внутримолекулярного пространства, где размещаются электроны, осуществляющие химические связи. Вудворд и Гофман научились описывать эти орбитали и для молекул, вступающих в ожидаемую реакцию, и для предполагаемых продуктов реакции. Они обнаружили, что если выполнены определенные соотношения между этим молекулярными орбиталями, то реакция "разрешена". Если условия не выполнены, то реакция "запрещена". Эти правила могут быть изображены на красивых диаграммах, которыми с удобством пользуются химики, изобретающие новые реакции для получения новых веществ.

     Гофман изучал теорию стихосложения и пишет стихи. Находятся люди, которые ворчат, когда он перемежает свои лекции по химии чтением стихов и ссылками на художественную литературу. Возможно, уровень его поэзии не достигает уровня его химии, но одно из его стихотворений тронуло меня до глубины души. Роальд вспоминает в нем о своем отчиме, которого он при жизни не уважал. Конец стихотворения дает проблеск надежды на то, что лирический герой теперь в состоянии изменить свое отношение к покойному. Наш разговор об этом был долгим: у нас были слишком сходные воспоминания. Наши отцы были убиты примерно в одно и то же время, у нас обоих появились отчимы, работавшие бухгалтерами, не потому, что им это нравилось, а в силу сложившихся обстоятельств. Мне показалось, что Роальд, возможно, несколько смягчился в своей оценке того, кого уже нет. "Если бы он был жив, захотелось ли Вам сказать ему что-нибудь?" - спросил я. Признаки смягчения мгновенно испарились, его жесткое "Нет" поразило меня.

     Гофман пишет научно-популярные книги. Он относится к этому очень серьезно, обычно взвешивая каждое свое слово. Но существует одна книга, написанная им в соавторстве с Широй Лейбовиц-Шмидт, - "Старое вино в новых сосудах: размышления о науке и еврейских традициях". В "Нэйчур" появился отзыв на эту книгу, написанный Георгом Кляйном, венгро-шведским биологом, специалистом по опухолям и писателем. Кляйн счел абсурдной основную идею книги - попытку связать воедино науку и религию. Общее впечатление от книги он охарактеризовал венгерской поговоркой о "железном кольце, сделанном из дерева". Но особое раздражение Кляйна вызвал тон, в котором авторы книги отозвались об убийстве Рабина. Премьер-министр Израиля пытался добиться мира с палестинцами, а в книге приведены "аргументы, которые могут служить идеологическим оправданием убийства - без каких-либо признаков осуждения или комментариев".
     Для меня остается большой загадкой, почему Гофман не нашел слов осуждения для убийцы. Роальд вовсе не фундаменталист и не сторонник "правых". Видимо, эта досадная ситуация возникла на заключительной стадии работы над книгой (убийство произошло в конце 1995, а книга вышла в свет в 1997). Роальд не мог отказаться от проекта, потребовавшего больших усилий и обещавшего успех. Ведь эта книга была для него попыткой вырваться из одиночества, она вызвана стремлением к более широкой читательской аудитории, чем та, которую имели его книги по химии или его поэзия.

     Я знаком также и с другим автором "Старого вина…" - с Широй Лейбовиц-Шмидт. Я встретился с ней в Израиле в 1992, когда я провел месяц в университете Беэр-Шева в качестве приглашенного профессора. Она только что потеряла мужа, умершего от неизлечимой болезни. Работа над книгой с Роальдом уже началась. В Израиль Шира приехала из Калифорнии. Религиозной она стала под влиянием мужа и его семьи. Она вышла замуж за сына знаменитого профессора Лейбовица. Семья Лейбовиц была либеральной и толерантной, но в быту ортодоксальной. Шира и ее муж, тоже ученый, соблюдали все требования ортодоксального иудаизма, но оставались либеральными и толерантными.
     Через несколько лет мы встретились снова, и при всей своей невнимательности я был поражен ее новым обликом, обусловленным сильно возросшей религиозной ортодоксальностью. Это изменение я объяснил влиянием ее второго мужа. Именно это влияние предопределило тот характер книги "Старое вино…", который она приобрела, выйдя в свет. Преданность жены своему мужу выразилась в религиозном фанатизме, пронизывающем всю книгу. Авторов разделяло тысячемильное расстояние. Гофман не смог издали преодолеть то ежеминутное влияние, которое Шмидт оказывал на Ширу, утратившую былую толерантность.

     Great Klein

     Мои разговоры с Георгом Кляйном вновь и вновь выявляли людскую приспособляемость к любым обстоятельствам на различных уровнях и в частном быту. Я слышал о Георге задолго до того, как встретился с ним. Забавно проследить за изменением моих представлений о нем. Его фамилия не слишком вдохновляла: все Кляйны, встречавшиеся мне до него, были не слишком яркими личностями. Теперь же, благодаря Георгу, фамилия Кляйн звучит для меня гордо. Он родился в 1925 году в Будапеште. Его отец умер, когда ему исполнился год. Он был единственным ребенком и, хотя его мать повторно вышла замуж, Георг всегда оставался в центре ее внимания. Одна из подружек Кляйна называла его Гросс: она чувствовала, что весь окружающий Кляйна мир вращался вокруг него.

 

Георг Кляйн



     После войны Кляйн уехал из Венгрии в Швецию и сделал головокружительную карьеру в Стокгольмском Королевском Институте. Его наиболее важные достижения в иммунологии опухолей были совершены, начиная со второй половины 1950. Он получил возможность получения своих уникальных результатов именно в Швеции, потому что не был связан традиционной шведской скованностью. Он заметил, что многие шведы постоянно контролируют себя и почти все время имеют проблемы со своей совестью. Вечный страх совершить ошибку мешает им принимать решения, и они часто пасуют перед малыми препятствиями. Они внимательны к чужому мнению или, по крайней мере, претендуют на это. Они избегают разговоров о личных проблемах и мнениях - обо всем, что может затронуть чувства других людей. Эти качества очень полезны для сотрудничества, для деятельности в комитетах. Именно поэтому все их учреждения действуют так успешно. Кляйн полагает, что евреи имеют совсем иной характер. В отличие от лютеран, чьи отношения с Богом совершаются посредством священника или религиозной организации, еврей разговаривает с Богом напрямую, даже если он в Него не верит. Поэтому евреи более непосредственны, интересны, колоритны и, зачастую, - более нетерпимы. Это объясняет, почему евреям столь трудно работать в комитетах и участвовать в любых совместных действиях. Кляйн часто возвращался к эмоциональному обсуждению этих различий.

     Он очень ценит время. Даже бреясь, он изыскивает какие-нибудь возможности для созидательной деятельности. Он боится скучать: ведь при этом разум бездействует. Он приписывает это своему характеру амбициозного ассимилированного венгерского еврея - характеру, возможно, унаследованному от ортодоксальных евреев. Он вспоминает Сцилларда, Теллера, фон Ноймана, Вигнера, Эрдеша и других великих венгерских евреев - малую часть из обилия выдающихся примеров. Имеются тысячи менее выдающихся или вообще не выдающихся примеров, когда этот напор был израсходован впустую, но это всегда был тот же самый напор (драйв). А когда их мозг бездействовал, наступали тревога и депрессия.
     Мне казалось, что за более чем полвека жизни в Швеции Кляйн мог бы приобрести устойчивость против этого еврейского беспокойства. Кляйн так не думает: по его мнению это беспокойство коренится глубже и оно гораздо древнее, нежели наше краткое пребывание в этом мире. Оно имеет генетическую составляющую, полагает Кляйн. За века пребывания в гетто евреи подвергались отбору. Еврейский мальчик со светлой головой мог преодолеть барьер бедности, женившись на красивой дочке богача. Этот богач мог не быть интеллектуалом, но он имел практический талант. Евреи всегда питали глубокое уважение к учености, и богач был рад выдать свою дочь за блестящего студента без гроша в кармане. В Будапеште в среде евреев среднего класса, сохранивших нечто от традиций, дети получали амбициозность и драйв вместе с молоком матери. Или вы добьетесь успеха, или окажетесь на дне. Третьего не дано.

     Нонконформизм и конформизм

     Кляйна часто спрашивали, мог ли он, оставшись в Венгрии, сделать успешную карьеру, подобную той, что удалась ему в Швеции. Он отвечал, что вряд ли вообще выжил. Смесь политических и иных проблем оказывала бы невыносимое давление на его способность принять окружающую действительность. Кляйн вернулся в Будапешт в конце 1944. Один из его родственников, коммунист из подполья, в январе 1945 года начал посещать партийные собрания, после которых инструктировал свою жену о том, как себя вести, что говорить можно, а чего говорить не следует. Было очевидно, что все эти решения приходят извне, преимущественно из Москвы. После этого Кляйн не захотел иметь ничего общего с коммунистами. Это касалось не столько политики, о которой он еще не имел ясного представления, сколько идеи о том, что другие могут решать, как он должен думать и действовать. <…>

     Оглядываясь назад, можно убедиться, что наша жизнь за период от 50-х до 80-х г.г. показала, насколько суждения Кляйна оказались справедливыми. Ведь не только по поводу важных международных событий нельзя было высказывать альтернативного мнения, даже по поводу таких пустяков, как красота стихов или песен, должна была господствовать линия партии. Регламентация не сводилась к простой цензуре, гораздо хуже была самоцензура, которая заставляла людей стремиться думать в соответствии с этой линией. Для Кляйна это было невозможно, эмиграция была спасением. <…>

     Кляйн в своем осознании собственного еврейства прошел через разные периоды. В 1944, среди страданий и преследований, он был частью страдающего и преследуемого сообщества, с которым он после войны решил порвать, хотя, разумеется, речь не шла об отречении. Он даже не обратил внимания на образование государства Израиль в 1948 году.
     Существенное изменение произошло в 1961 году, когда он услышал заявление Бен Гуриона о захвате Адольфа Эйхмана. Его первым чувством был стыд, ибо он почти забыл о своей бабушке и о других, кто был убит в Освенциме. Это чувство стало новой и сильной связью. Он осознал, что его еврейская идентификация имеет древние корни, в которых определяющую роль играет культура. Именно поэтому он чувствовал себя наиболее комфортно в компании еврейских друзей. Этот культурный аспект определил его еврейство, вместе с его презрением к тем трусам, которые отрекались от своего еврейства. Это малодушное поведение широко распространено в Венгрии, но оно не редкость и в США, хотя и в не столь грубой форме. <…>

     Варианты отцов

     Мое чувство связи с Гофманом и Кляйном возникло из любви к науке и из того, что мы все трое рано потеряли своих отцов. И сразу после войны матери всех троих повторно вышли замуж. Моей маме было 38 лет, когда ее вторым мужем стал Йожеф Поллак. Они были знакомы с 20-х г.г. Он был влюблен в нее, но не встретил тогда взаимности. Каждый из них связал свою судьбу с другим партнером. Его брак был несчастливым, но он любил своего сына. А потом настала депортация, и он потерял жену и сына во время воздушного налета.
     Я никогда не называл его "отчим", я всегда звал его отцом, и он был единственным отцом, которого я знал. <…> Йожеф (1901-1973), мой отец, был математически одарен и склонен к дизайну. В Венгрии после WWI он не мог получить образования из-за антисемитизма, революции и белого террора. Он эмигрировал, но заграницей должен был работать ради куска хлеба и учиться не смог. Он жил в Италии, а потом во Франции, полюбил обе эти страны и их язык. Потом его отец потребовал, чтобы он вернулся домой для участия в семейном бизнесе (мастерская по раскраске тканей), который ему никогда не нравился, но он занимался им по требованию отца. У него никогда не было того драйва, о котором говорил Кляйн. Если бы он имел драйв, то не вернулся бы в Венгрию по зову отца.

     После войны мастерская была национализирована, и отец стал бухгалтером, причем очень хорошим. Дома у него был красивый письменный стол с некоторым сокровищами, оставшимися от былых времен - прекрасный набор из двух ножниц и ножа для резки бумаги, красивая линейка и маленькая модель Эйфелевой башни. Эта слегка поврежденная металлическая модель у нас дома представляла Францию и весь свободный мир. Я рос в тени этой крошечной Эйфелевой башни в то время, когда о заграничных поездках не могло быть и речи. Она символизировала также и французское Сопротивление нацизму - задолго до того, как мы узнали о коллаборационизме Франсуа Миттерана, задолго до того как я узнал от Франсуа Жакоба, героя войны, что в Сопротивлении участвовала лишь малая часть французов. Для нас Франция была символом. Каждый раз при звуках Марсельезы у меня шли мурашки по коже. Отец прекрасно говорил не только по-итальянски и по-французски, но и по-немецки. До самого конца жизни он с энтузиазмом изучал английский. В нашем сонном городке его лингвистический талант не находил достойного применения. Он изредка давал уроки, а потом, когда итальянская фирма построила стекольную фабрику и часто обращалась к нему как переводчику, это было большой радостью для него.

     Отец любил нас, с удовольствием посвятив жизнь нашей семье. Он гордился моими успехами. Я очень редко бывал с ним наедине. Он был очень нелюдимый человек, не склонный к проявлению своих эмоций. Много лет спустя, когда я жил в Будапеште, и он посетил меня, я пригласил его в старомодный ресторан "Астория". Он оттаял в обстановке комфорта и элегантности. Мы разговорились. Я запомнил эту встречу, мне с опозданием хотелось бы, чтобы их было больше.
     Отец был политическим консерватором, всегда сохранявшим скепсис по поводу надежд на установление нового социального устройства - даже тогда, когда они вызывали массовый энтузиазм. Он всегда полагал большой ошибкой запрещение частной собственности. В период кажущейся вечности коммунизма он считал его временным явлением. <…>

     Бюджет наш был скуден, жили экономно. Были затруднения даже с основными продуктами питания - и не только из-за недостатка денег. Продуктов просто не было в магазинах, и я часто стоял в очередях за буханкой хлеба. Отец был заядлым курильщиком, но в конце месяца ему часто приходилось покупать десяток сигарет вместо целой пачки. В 60 он бросил курить, заболев эмфиземой легких. Мы жили далеко от железнодорожной станции, поэтому, если у нас был тяжелый багаж, мы нанимали лошадь, запряженную в экипаж, очень похожий на те, что сдаются на южном краю Центрального парка в Манхэттене. Когда на смену лошадиной тяге пришли два автомобиля, мы не смогли ими пользоваться, т.к. проезд на них стоил слишком дорого. Но было одно исключение. Будучи новичком в Будапеште, я разбил колбу Эрленмайера и очень серьезно повредил левую руку. На время лечения я вернулся в Орошхазу. В выходной день я решил посетить школьную подругу, жившую на ферме вдали от города. Подруга увезла меня, а я не оставил адреса фермы. Когда я не вернулся домой вечером, мои родители испугались. И мой отец нанял автомобиль, чтобы объехать на нём все фермы вокруг нашего города, почти не надеясь меня найти, но не считаясь с затратами. Найдя меня, он не сказал ни слова, но я был очень пристыжен. Когда отцу было около 60, он сломал шейку бедренного сустава. Неотложка отвезла его в Бекшсабу, районный центр. Но и там не смогли оказать ему необходимую помощь. Был вызван санитарный самолет, чтобы отправить отца в Будапешт. Он был очень тронут проявленным к нему вниманием. Поправившись, он продолжал работать. Он не мог одолеть всю дистанцию от дома до работы одним махом и делал передышку в парикмахерской на полпути. Он продолжал давать частные уроки иностранных языков.

     Октябрьским утром 1973 года, в нашем будапештском доме зазвонил телефон. Никогда раньше мама не звонила так рано. "Папочка умер" - сказала она, употребив венгерское слово, которым до этого называла при мне только своего первого мужа. Мой отец заслужил этот статус после своей смерти, и я уверен, что, где бы он в тот момент ни пребывал, ему это понравилось. Для меня это слово не было чем-то новым, я ни разу ни на минуту не посчитал, что я не его сын, - я им был.

 

(продолжение следует)


   


    
         
___Реклама___