Jankelevich1
©"Заметки по еврейской истории"
Январь 2005

 

Ефим Янкелевич


Кто же мы, тандем "Янкелевич-Ферман"?

Часть 4 (начало в №№ 46,47,49)

Моя мама вспоминает

 

 

Детство
    

Самые, самые далекие, самые
     дорогие воспоминания - ДЕТСТВО

     (М.К Прежде, чем приступить к изложению воспоминаний мамы и к ее вышеприведенному эпиграфу о своем детстве, хочу обратить ваше внимание к недавно прочитанным вами воспоминаниям папы о своих ранних годах. Если детство для мамы было самым счастливым временем в ее жизни, что и должно быть, то папа свои ранние годы и детством не называет. Беспросветная нужда, тяжелая и очень стеснительная для ребенка болезнь, невозможность учебы, отсутствие товарищей, с ранних лет тяжелейшая работа на поле на ряду со взрослыми мужчинами - разве это детство спрашивает он в оставленных воспоминаниях? Вот эти разные условия жизни моих родителей в раннем возрасте и сформулировали их характеры. Оба они были замечательными добрыми людьми и прекрасными семьянинами. Папа был добрым и отзывчивым человеком, готовым поделиться с ближним всем, что у него есть, но был он человеком замкнутым и не жизнерадостным. Характером мама была веселым, общительным человеком и могла сглаживать всевозможные острые углы в жизни. Даю ей слово).

     Рассказав о своих предках и своей среде обитания, приступлю к воспоминаниям своего детства. Родилась я 15 августа 1906 года в местечке Добровеличковка, Елизаветградкого уезда, Одесской губернии. В свидетельстве о рождении я сама исправила год рождения с 1906 на 1905 при поступлении в школу. Причем исправление явно видно, но его приняли в исправленном виде. Так я на всю жизнь и повзрослела на один год.
     Сколько я себя помню, все раннее детство я жила у бабушки Эстер. Родители против этого не возражали, а бабушка и дедушка, мне кажется, были этому рады. Дома мне было скучно, так как я долгое время была единственным ребенком, а я всегда любила общество. У бабушки всегда было весело. И еще. Для меня главной притягательной силой была Бобеле, дочь бабушки, которая была старше меня, но ненамного. К тому же, моя мама всегда была строгой и серьезной женщиной, и мои подружки робели перед ней. А подружек у меня было множество, почти все мои сверстницы с нашей улицы. И все же, невзирая на робость, подружки навещали меня дома, когда я болела.

     Расскажу о моих подругах. Самой любимой подругой у меня была дочь соседа портного, моя ровесница – Руся. Из близких подруг была у меня еще Туба Грабовская. Она была маленькой, некрасивой, но очень доброй девочкой. Насколько я помню, она все время кашляла. Несмотря на то, что она приносила нам, своим подружкам, всякие сладости, такие как печенье, конфеты, орехи и даже любимую всеми нами белую, пахучую халву, которые ей удавалось стащить в магазине своего отца, девочки ее не любили. Почему? Трудно сказать. Может это, исходило из нелюбви их родителей к ее отцу за его скупость. Немного о семье Грабовских. В семье было много детей, но из всех их выделялся своей добротой только один сын – Муня. Из-за его доброты родители редко допускали его к торговле. Когда по улице распространялась весть о том, что за прилавком Муня, все девочки наперегонки мчались в магазин за дешевыми сладостями. После женитьбы Муня, понимая, что торговля не для него, арендовал землю и занялся хлебопашеством. Знаю я это потому, что Муня часто приходил к отцу изливать душу на своих родителей.

     Какие у нас были игры? Зимой на печи мы играли в куклы. Куклы были самодельными, иногда с фабричными фарфоровыми головками, к которым мы приделывали туловища, которые мы делали из тряпок и заполняли его опилками или стружками. Но часто мы играли с малышами вместо кукол, а их у бедняков всегда было много. Летом весь день играли на открытом воздухе. Играли в прятки, кремешки, в классы, с мячом. Что представляла собой игра с мячом? Мяч ладонью ударялся о землю, отскакивал от земли, а играющий ладонью вновь ударял им о землю – и так сотни раз, причем играющий выделывал при этом всевозможные фигуры и повороты. Это была моя любимая игра, так что мама говорила, что мяч прирос к моей руке. Запомнился и такой случай. Как-то дети всей улицы под ответственность немой прислуги Грабовских пошли купаться на речку. Речка была неглубокой, но ребенок утонуть мог. Так оно едва и не случилось. В какой-то момент эта женщина заметила, что рыжей головки нет на поверхности. Она тут же отреагировала как надо и вытащила меня из воды. На этом купание в реке в детстве у меня закончилось.

     Еще об одном увлечении я хочу рассказать. С наступлением теплых дней мы вне дома бегали босиком - настоящее босоногое детство. Рядом с нашим домом стояли амбары зерноторговцев, покупавших зерно у крестьян, а затем отправлявших это зерно крупным покупателям по железной дороге с ближайшей от нас станции Помошная. Вот у этих амбаров в базарный день собиралось множество подвод, а, следовательно, и много конского навоза. Здесь мы и шастали с ведрами между подвод за добычей этого «дорогостоящего» навоза. Мы лезли прямо под копыта лошадей, чтобы собрать его как можно больше. Этот «продукт» и в цене был, а, кроме того, это было и своего рода состязание - кто больше. Так зачем нужен был этот «продукт»? Из него делали, так называемый «кизяк» для топки в печах. В наших краях все дома были облицованы глиной, и называлось это «мазанкой». Для крепости в раствор глины примешивался конский навоз. Только большие специалисты могли определить правильное соотношение глины и навоза, чтобы мазанка долго стояла.
     Вспоминается, что у меня было постоянное желание поесть чего-нибудь вкусненького. (М.К.: И это в относительно обеспеченной семье управляющего магазином и только с одной дочерью, а что же говорить о бедняках, имеющих по шесть и более детей).

     Даже когда в семье была корова, мама меня не баловала сырниками и пирожками. Очевидно, мама молоко продавала. Каждая копейка была на учете. Родители мечтали приобрести свой мануфактурный магазин и экономили на всем. Но мечта эта не сбылась. Запомнила я только, что за домом у нас были штабеля красного кирпича, а строительные бревна уже лежали на базаре, на том месте, где должен был быть сооружен и сам магазин. Свое желание поесть вкусненького я осуществила на печи у Грабовских, благодаря Тубе. Немая прислуга много и вкусно готовила для большой семьи Грабовских. Глиняный кувшин – макитру – с пирожками прислуга держала в теплом месте, а это была русская печь.
     Экономила мама на всем и на фруктах и овощах, объясняя мне боязнью желудочных заболеваний.

     И все же я обходила и этот запрет у бабушки Эстер. Был еще обходной источник – в семье портного. Для его большой семьи покупать арбузы и дыни было просто немыслимо. Хочу описать такой случай. Жена портного Хайка останавливала на дороге арбу с дынями. Она становилась на колесо арбы и начинала торг. Причем, она очень плохо говорила по-русски. Пока она как бы выбирала дыньку для покупки, арбу облепливали покупатели из соседних домов. Пока идет оживленная торговля, Хайка передает дыньки или арбузики своей веренице детей. В этой афере и я тоже принимала участие. Добытые таким образом дыньки, оказывались под кроватью у портного. После такой «покупки» вся эта орава ела дыни, сколько хотела, в том числе и я, и никакого поноса у меня не было, хотя ели это все даже не мытое. Все это делалось в секрете от мамы, и никто меня не выдал. В этой семье не почитался расчет. Ели пока есть, а если не было – обходились. Интересна деталь крестьянского быта тех времен. Местные крестьяне не выращивали для продажи ни огурцов, ни помидор. Помидоры и огурцы в местечке продавались тогда только болгарские. Продавали овощи в основном перекупщицы. Перекупщицами были в основном многодетные вдовы. У них была сильная конкуренция за покупателя. Они часто между собой скандалили, обзывали друг друга обидными словами, проклинали своих конкурентов и даже показывали друг другу свои зады. Между собой их называли Седыхес, то есть базарные. Все это было между собой, но их лексикон с покупателем был совсем другим. Они были ласковые, сладкие до приторности. Были женщины, которым тоже был необходим заработок, но которые не могли тягаться с седыхес. Эти женщины имели своих покупателей и разносили свой товар по домам.

     Дедушка Герш очень любил ухаживать за коровой, а мне нравилось помогать ему. Он аккуратно чистил стойло, а навоз складывал рядом с сараем. Летом из этого навоза делал кирпичики для топлива. Он же и принимал роды. Очень радостно и смешно было смотреть на новорожденного теленочка, который тут же стремился встать на свои раскоряченные ноги. Дедушка считал себя знатоком по части коров (и гусей тоже), и он же выбирал их при покупке. Запомнился такой случай. Купили красивую серую телку в белых пятнах. Впоследствии оказалось, что корова яловая, что значит, у нее не будет приплода, а следовательно и молока на целый год. На семейном совете решили продать корову на убой, хотя бабушка Эстер была против этого. В первую же ночь, после продажи, корова с сильны ревом прибежала домой. Я так сильно испугалась этого рева, что заболела, а в семье все ходили расстроенными необходимостью продажи этой красавицы коровы. Запомнилась мне бабушка Эстер сидевшей у моей кровати и шептавшей какую-то молитву. Приходил лечить меня и единственный в Добровеличковке фельдшер Цанк.

     Наконец появилась у меня очень красивая сестричка. Дали ей имя в память покойной бабушки со стороны мамы - Идес. Когда она немного подросла, Идес, как и я, больше находилась у бабушки Эстер. Ей было годика четыре, когда она начала, казалось бы беспричинно кашлять. Причину кашля наш единственный и незаменимый фельдшер Цанк, установить не мог. С каждым днем кашель все усиливался и усиливался. Я убегала из дому, чтобы не слышать этот душераздирающий кашель и муки этой, всеми любимой, красивой, смышленой малышки. Надо было что-то предпринять. Надо было ехать с ребенком в Одессу, где были опытные врачи, не то, что наш фельдшер. По работе папа ехать не мог, и в дорогу с больным ребенком отправилась мама. Это была ее первая самостоятельная поездка поездом. По рассказам мамы, все пассажиры вагона очень сочувствовали ей, так как невозможно было видеть муки ребенка. Один из пассажиров посоветовал ей сразу же поехать в еврейскую больницу и рассказал, как туда добраться. В больнице ребенка сразу же прооперировали и нашли в гортани сильно разбухшую фасоль. Ребенка уже спасти было невозможно. Мама похоронила Идес в Одессе и вернулась домой чуть жива. Как же это случилось, что фасоль оказалась в гортани у Идес? Очевидно, дело обстояло так. У бабушки часто перебирали фасоль. Эту процедуру и я и Идес любили. Вот в одну из этих переборок в гортань к Идес фасоль и попала. Затем бабушка всю жизнь себя казнила, считая, что она виновата в смерти Идес. А я надолго осталась единственным ребенком в семье.
    

Пришло время учиться

     Мне 6 лет. Родители решили, что мне пора учиться. В Добровеличковке была государственная двухклассная школа, ее называли Министерской. В этой школе надо было учиться не два года, а шесть, по три года в каждом классе. То есть, в каждом классе по три годовых отделения. ( М. К. Интересная деталь. О том, что в царской России были двухклассные школы, я знал, кажется всю сознательную жизнь, но то, что это были серьезные школы с шестилетним обучением, а не двухлетним, я узнал только из этих записок). Министерская школа находилась на окраине местечка, причем дорога к ней шла вдоль крутого оврага, который называли «провалом». Из-за ее отдаленности и близости «провала», еврейские родители своих детей в эту школу не отдавали. Учиться детям у частных учителей могли себе позволить только состоятельные родители. Для еврейских детей была еще одна трудность. Обучение у этих учителей было раздельным. Один из учителей обучал детей только на идиш, а другой только на русском языке. (М. К. Здесь для меня неясность и спросить не у кого. Несомненно, что местное население изъяснялось на украинском языке, а в школах изучался русский, как, очевидно, великодержавный. На каком языке евреи общались с местным населением? Для меня это загадка).

     Еврейский учитель оставил у меня после себя отрицательные воспоминания. Имя его я не запомнила, а за глаза звали его: «Дер шварцер меламе», то есть, черный учитель. Черным потому, что он был черноволосым. За невыполненные задания он детей нещадно бил. Меня он не трогал, потому что моя мама заранее это обусловила, мотивируя моим малолетством. Кроме учительствования, он был еще и парикмахером и, несмотря на эти две специальности, был бедняком.
     Другие добрые воспоминания оставил после себя учитель русской школы Фишкин. Имя его не запомнила, так как к нему обращались только как: «Господин учитель». Для занятий он арендовал у вдовы Бахмутской большую, светлую комнату с входом со стороны улицы. В классе стояли настоящие школьные парты, а для учителя стол. Учитель никогда не сидел за столом, а сидел на первой парте, чтобы видеть всех учеников, хотя в классе была полная тишина. Учитель требовал, чтобы все дети между собой говорили по-русски. За год учебы, Фишкин научил меня приличному русскому языку и основам арифметики.

     В Добровеличковке была государственная женская семинария, которая готовила учителей для начальных школ. (М К. Опять же для меня открытие. Я был уверен до этого, что семинариями назвались только христианские учебные заведения). При семинарии была специальная образцовая детская школа, в которой семинаристки проходили учебную практику. У учащихся была серого цвета шерстяная форма. Однажды начальница семинарии, при закупке ткани для формы учащимся, в магазине, где работал отец, обратилась к нему со следующим предложением: «По вашей рекомендации я могу принять в образцовую школу при семинарии пятерых детей самых нуждающихся родителей. В эти пятеро детей включите и свою дочь". Естественно речь шла о еврейских детях.
     Вот эти пятеро счастливцев Хромая Рахиль Фурман, дочь портного (в последствии ее отец сделал для моей мамы - доброе дело. Не забыл моего папу); дочь вдовы - Люба Нудельман; сирота Муня Косовский; дочь сапожника Хайка Волынская, у которой был перекошен рот и я. Этих несчастных четверых детей осчастливила начальница семинарии. Кроме Хайки Волынской все дети хорошо учились, но и Хайку из школы не отчислили. О дальнейшей судьбе этих четырех детей мне почти ничего не известно. Только я знаю, что Муня Косовский стал в последствии хорошим врачом.

     Нам с вами трудно себе представить, каким это было большим счастьем для еврейских родителей в черте оседлости, когда их дети стали учиться в бесплатной образцовой русской школе. Первое посещение школы пришлось на субботу, но никто из окружающих не осуждал Куцика за нарушение еврейских традиций, а только восхищались. Школьной формы у меня еще не было, и мама одела меня в самое лучшее выходное платье, а голову повязала белым платочком с кончиками спереди.
     Началась нелегкая, но радостная учеба для меня - еврейской девочки. Курс был рассчитан на шесть лет – шесть отделений в двух классах.
     Несмотря на большую заслугу Фишкина, знание русского языка у меня было недостаточным. И все же знания, полученные у Фишкина, были существенными. Я уже умела читать, писать и кое–какие понятия в счете, в то время как большинство поступивших начали учебу с азбуки.

     К моей огромной радости и радости мамы и папы, после окончания первого отделения, я получила награду - очень красивую книжку, в виде современного журнала, на очень хорошей шелковистой бумаге с красочными рисунками. Повезло мне и с подругами. Со мной на одной парте сидела хорошая девочка Женя Николенко. Эта девочка хорошо училась, и ее любили преподаватели. Она многое сделала для совершенствования моего знания русского языка. О языке. Спустя очень короткое время я уже хорошо говорила и писала по-русски. Что значит детство. В эвакуации мы прожили четыре года в узбекском городе Коканд. Дети Леня и Геня свободно владели узбекским языком, а мы, взрослые, так этот язык и не усвоили. Женя происходила из интеллигентной семьи. Интересны наблюдения из жизни этой неполной интеллигентной (без мужа) семьи. Ее мама не работала, и жили они на заработную плату старшей сестры Жени, работавшей телеграфистской. Эта неполная семья из трех человек и с двумя собаками, снимала одну большую комнату у маминой подруги - Хайки Дашевской. Комната была разделена на две части ситцевой занавеской. Одна половина комнаты была предназначена под столовую, а вторая под спальню. Собаки были подстрижены под львов. У желтой собаки была кличка – Вуцька, а у черной - Пунька. Интересно, что собакам варили еду на кухне. Так что и в те времена к собакам некоторые люди относились очень уважительно. (М. К.А я привык к русской поговорке о плохой жизни: «Собачья жизнь»).

     Вначале мне было тяжело учиться, так как в классе было около сорока учеников, а я боялась оскандалиться своим русским языком. Кроме того, в течение недели были дни, когда семинаристки у нас вели практические занятия, и я очень боялась подвести свою учительницу Людмилу Миновну. Эту учительницу я очень любила. Это была высокая, стройная женщина с красивой прической. Носила она всегда черную юбку, белую блузку и черный галстук. Я мечтала, что когда вырасту, буду так же одеваться. Хотя лицо ее было слегка тронуто следами оспы, все дети считали ее красивой. Она была очень хорошей учительницей и чудесным человеком. Все мои знания были получены от нее. Она нас всемерно развивала. Как правильно вести себя на переменах, проводила игры, прогулки по окрестностям, весной ходили за подснежниками и многое, многое другое.

     К моей радости, в школе часто устраивались спектакли, а артистами были мы - школьники. Я бывала и цветком, и трубочистом в костюмчиках из сжатой бумаги. Хорошо запомнился мне спектакль, где я была резедой - цветком зеленого цвета, Рахиль Фурман розой, а Женя лилией. Запомнились мне и несколько слов из этого спектакля: «Мой кустик не пышен и цвет не богат, но издали слышен мой дивный аромат». Бумажные костюмчики делали наши семинаристки. Это была их практикой. А когда мне пришлось играть гимназиста, маме пришлось обегать всю Добровеличковку, чтобы найти мне настоящую гимназическую форму. На эти спектакли приглашались родители. Для них это была неописуемая радость, учитывая их тогдашний быт. После спектакля я приходила к бабушке и представляла всю пьесу самолично, во всех ролях. Когда у бабушки собирались покупатели, я забиралась на диван-ящик, в котором летом хранились фрукты для продажи, и начинала представление, выполняя роли всех участников спектакля. Прямо - «Театр одного актера». Я имела огромный успех у всех зрителей, о чем вам, ныне читающим, невозможно даже представить.
     После двух лет учебы, я настолько осмелела, что решила обраться к начальнице с неслыханной просьбой. У меня была очень хорошая подруга Эстер Рабинович, дом которой соседствовал с дедушкиным домом. Это была очень некрасивая девочка из бедной семьи. Запомнился мне ее угрюмый отец, работавшим кем-то у помещика. Я не представляла, как такого, никогда не улыбавшегося, сурового человека, можно любить. Эстеркина мама была красивой, доброй женщиной, но очень неряшливой. О моем замысле я никого не посвятила.

     Я попросила начальницу школы принять в школу Эстер. Я сказала ей, что эта девочка из бедной, многодетной семь и очень хочет учиться. Выслушав мою просьбу, начальница велела ее привести к ней. Дома мы ее нарядили, и мы помчались в школу. Начальница устроила ей небольшой экзамен по чтению, грамматике и арифметике. Эстер славилась своими способностями. После этого собеседования начальница дала согласие принять Эстер в школу. И странное совпадение, что это тоже была суббота, как и тогда когда принимали меня в школу (а может и не совпадение, может быть начальница таким образом проверяла не сильно ли ортодоксальные евреи, вновь принимаемые в школу). Домой мы бежали счастливые, как на крыльях, а у домов на крылечках, на скамейках, на завалинках (невысокий выступ фундамента сельского дома) сидели наши соседи, перебрасывались репликами и все как один лузгали жареные семечки от подсолнуха. Мы бежали и кричали во всю: «Приняли, приняли, приняли!» Узнав в чем дело, все соседи пришли в восторг. Вот в этот раз я увидела, что и Эстеркин отец может улыбаться (очевидно, жизнь его была не до улыбок). В знак благодарности, он дал мне целых пять копеек - я получила взятку. Эти деньги сразу же пошли в бабушкин оборот. Угощаем семечками всех наших подружек. Моим поступком в семье все остались довольны. Из соседей, только Шлема Грабовский выразил недовольство этим поступком моему отцу: «Почему я позаботилась об Эстер, а не об его дочери Тубе?». Отец ответил ему, что, во-первых, о своем поступке я с ним не советовалась, а, во вторых, я сделала правильно, позаботившись о бедной девочке, а он, Шлема, может заплатить за образование своей дочери. И так, нас уже шестеро еврейских детей в школе, но особой дружбы между нами нет. У меня лучшими подругами были две русские, а может украинские (так как тогда мы различали только еврейские и не еврейские - другого различия не было) подруги. Это Женя Николенко и Надя Мельниченко. Так как я уже о Жене писала раньше, расскажу о Наде. Надя была добрая, но ленивая душа. Надя жила в центре местечка, а ее отец, по местным масштабам, был крупным бизнесменом. Он владел колбасным магазином и очень хорошей фотографией. Фотография была настолько хорошо оборудована, что даже имела стеклянную крышу. Надя приносила в школу полный портфель колбасы и таких сосисок, что они просвечивались. Сама Надя была худой и даже зеленой, как голодающая, а мы же содержание этого портфеля уничтожали на большой перемене. Училась Надя плохо и все домашние задания списывала у нас.

     В школу я выходила с Эстеркой, так как наши дома стояли рядом, затем заходили за Женей. По дороге мы заходили в маленький домовой магазинчик и покупали халву на копейку, которую мне ежедневно давали родители. Эту халву мы уничтожали по дороге. Кроме языка и арифметики у нас были уроки пения, рисования и рукоделия. На уроках закона Божьего, еврейские дети могли заниматься, чем угодно, лишь бы не мешали проведению урока. Зимой мы сидели в классе, а летом играли в саду. Сад при школе был большим и хорошим. Рукоделие нам преподавала Юлия Францевна. Это была крупная, рыжая женщина с топорным лицом. За все годы учебы с ней мы изучали кройку английской женской блузки и мережку, но так ничему и не научились. На уроке пения мы пели хором. На переменах мы прогуливались группками, которые образовывались, как теперь говориться, по интересам. Основным требованием учительницы была тишина. В общем, жили хорошо.

     Но иногда получается плохо и часто по собственной вине. Запомнился один прискорбный случай. Маме захотелось улучшить мою внешность. Она подрезала мне волосы спереди, которые свисали на лоб в виде челочки, и заплела две косички. С новой прической прихожу в школу. Взглянув на меня, моя любимая учительница Людмила Миновна, сказала, как отрезала: «Иди домой и придешь, когда отрастут волосы». Я не очень горевала. Ничего страшного – посижу немного дома, а для мамы это была трагедия, тем более что сама она в этом была виновата. Со слезами на глазах она стала умолять учительницу допустить меня к учебе, казня себя за сделанное. Но ведь отрезанного, не приклеишь. Сжалившись над матерью, учительница согласилась допустить меня к учебе, при условии, что мне сошьют головной убор в виде белого берета, но присбореного по краям и обшитого кружевом. В таком чепце я на завтра появилась в школе. Мне было стыдно ходить на занятия в этом уборе, тем более что на уроках у нас сидели семинаристки. Но что поделаешь, если мама так убивалась. Мне и у Фишкина было хорошо. Но, я ведь по малолетству не учитывала, что школа эта бесплатная, что после ее окончания можно поступить в гимназию, а Фишкин только давал знания, и за учебу надо было платить немалые деньги, и никакого документа об образовании он не давал. Мне тогда уже было девять лет и мне было стыдно отличаться от других. Надо отдать должное подругам. На переменах каждая из них примеряли на себе этот чепчик и утверждали, что в нем даже красивее, чем пытались меня поддержать. Для современных детей быть отличным от своего окружения даже хорошо, а тогда для меня это была трагедией. У меня волосы растут медленно, так что я долго ходила в этом чепце.
    

Первая Мировая война

    27 сентября 1915 года у меня наконец-то родилась сестра. В это время отца не было дома, и все заботы в помощь маме легли уже на меня. Мне уже было 9 лет, и я начала проходить уроки жизни уже не по учебникам. Мама, как и все женщины тогда рожала дома. Когда предродовые схватки у мамы усилились, я помчалась домой к акушерке. Я ее тороплю, а она не торопится - для нее это привычное дело. Я хватаю ее чемоданчик с принадлежностями и бегу, а дородная акушерка уже меня догоняет. Сестру, в память о моей прабабушке Лее, уже даже в те времена назвали по-современному Лизой.

     Шла первая Мировая война, и к нам в Добровеличковку начали прибывать новые люди. Из окружающих сел, где евреев было мало, эти люди переезжали под защиту большой еврейской общины. (М.К.Я где-то читал, что по поведению еврейских масс, можно прогнозировать предстоящие катаклизмы в стране их проживания. Так вот в, казалось бы, незыблемой царской власти в России, накануне предстоящих революции и гражданской войны, евреи за два, три года стали покидать свои «насиженные» места. В этой гражданской войне все враждующие стороны: большевики, их называли красными, сторонники свергнутого царизма, их называли белыми, всякого рода националисты петлюровцы, махновцы и всевозможные банды воевали друг против друга и все вместе против евреев. Только в нескольких губерниях Украины, по данным миссии Красного Креста было буквально вырезано более 200 тысяч евреев, включая детей. Эти данные зафиксированы протоколами миссии и приведены в книге Тимофеева-Оенбургского «Багровая книга». Самым ярким подтверждением сказанного судьба Советского Союза. Еще примерно за двадцать лет до исчезновения этого, казалось бы, вечного государства, еврейские массы стали покидать эту страну).

     Примерно в 1916 году недалеко от нас поселилась семья, уехавшая из села. Семья была многодетной. Были и совсем маленькие, были почти взрослые дети, были девочки моего возраста. Семья, как теперь говорят, была коммуникабельной, и дети сразу обзавелись друзьями из местных. Подружилась и я с их девочками. Старшие дети потянулись уже к знаниям, к тому же они лучше местечковых владели русским языком. Зима. Мы с девочками, как всегда играем на печке. А внизу за столом несколько старших занимаются самообразованием. Они декламируют, разбирают прочитанное и решают арифметические задачи по самоучебнику. Мне и самой нравилась декламация. (М. К. Эта любовь сохранилась у нее до самой старости. Она и в Кливленд привезла карманный сборник стихов Максимилиана Волошина. В этом сборнике есть исключительно поэтическое стихотворение «Кастаньеты». Если кто с ним незнаком - рекомендую его прочесть. Мне она его прочла сама незадолго до ее смерти. В нашей семье имеется видеокассета, на которой запечатлена ее декламация на дне рождения нашего Алика его юношеских стихов, когда ей было уже 91 год). Однажды прислушалась к тому, что делалось внизу у стола.

     У них не получается решение арифметической задачи, которая мне знакома по школе. Говорю об этом подруге, а та с печки кричит, что у нас на печи есть человек, который знает, как решить эту задачу. Меня тут же снимают с печи и усаживают к столу. Я им объяснила решение этой задачи точно так же, как это делала Людмила Миновна. Успех был грандиозный. В последствии они часто прибегали к моей помощи. В это время в нашей семье дела стали плохими. Папа серьезно заболел и ослеп на один глаз. Он не мог работать, и мы проедали нажитое.
     В местечке появилась еще одна большая группа «военных новоселов». Это были, так называемые «баройгесе», что в переводе значит обиженные. (М. К. Это были обыкновенные дезертиры. Их поступки я, в общем, одобряю. Зачем было отдавать свою жизнь за враждебную евреям царскую власть. Однако, мне, жившему в этой стран, буквально через двадцать пять лет, но при другой власти – власти коммунистов, трудно себе представить, как столько дезертиров могло жить буквально в открытую в крупном населенном пункте и даже работать. Так приведу факт из моей жизни во время второй Мировой войны. Когда я служил в 1943 году в военном училище в Средней Азии, у нас из части дезертировали два солдата из местных жителей. Они, с помощью родных, прятались в диких зарослях горной реки, но их и там нашли и судили военным трибуналом).

     Сдавая им жилье, мама как-то поддерживала наше материальное благополучие. Хочу отметить особенность их проживания. Каждый из них находился на арендуемом жилье либо днем, либо ночью. У нас таких жильцов было двое. Один из них был очень глупым и мама не хотела ему сдавать жилье, так как нет ничего худшего, чем иметь дело с дураком. Но ее уговорила жена дезертира, ссылаясь на то, что у них много детей. Жена, в отличие от своего мужа, была очень умной женщиной и смогла уговорить маму. Вторым жильцом был некий Мойше - прямая противоположность первому.
     Он был большим умницей и настоящий «сорви голова». Благодаря своей артистической повадке, он вносил в дом хорошее настроение. Кроме хорошего настроения, он вносил в дом еще кое-какие продукты. Работал он только в ночную смену на мельнице или маслобойке. Есть такая поговорка, что этот человек «не приходит с пустыми руками». Мойше же «не приходил с пустыми ногами». Прежде, чем уйти с работы, он завязывал внизу кальсоны и насыпал в них, что «Бог послал». Это были и семена подсолнечника, которые мы потом жарили, и очищенные от скорлупок семена и даже подсолнечное масло в плоских бутылочках и мука. Этот – же Мойше принес известие о революции. Это было утром и ему, конечно, никто не поверил, потому что Мойше всегда бредил Революцией и к тому же он был большим лгуном. И только в школе его известие подтвердилось. Занятия в школе продолжались, но обстановка уже была не той. Баройгесе тут же из местечка исчезли. Теперь пришло время гаданий: «Будет лучше или хуже? Будут погромы или нет?». Но 1917 год прошел без погромов и без каких-либо изменений к худшему. В это время я уже мыслила осознанно, так как чувствовала себя почти взрослой. Дальнейшие несколько лет это подтвердили.

     Летом 1918 года родился мой брат Абрам. Он уже был третьим ребенком у моих родителей. Я прекрасно помню день «Брит милы». Это день, когда совершается обрезание крайней плоти у младенца-мальчика. Согласно Торе это производится на восьмой день после его рождения. Это был красивый солнечный день, совсем не похожий на всю его последующую жизнь. Бабушка Эстер вышла на улицу в переднике, наполненном круглыми маленькими пряниками и конфетами, и ими угощала всех детей. Вечером собирался миньян - это десять совершеннолетних мужчин не моложе 13лет - необходимый кворум для совершения коллективной молитвы. И моэль производит удаление крайней плоти у младенца. Мне запомнилось, как выбирали моэля для Абрама. В местечке было два моэля. Один был красивый, чистоплотный мужчина, а второй был прямо его противоположность. За эту операцию первый брал дороже и, хотя в семье были материальные трудности, взяли первого - более дорого. Родился Абрам в тяжелое время и рос он тоже тяжело. У мамы исчезло грудное молоко, и он стал болеть. Появился понос. Его болезнь тогда называлась «английской», но теперь я думаю, что у него был просто рахит. До трех лет он не ходил и не разговаривал. По моему мнению, Цанк вылечил его случайно, приписав ему известковую воду.

     Уже в 1918 появились банды. На нашей крайней улице, недалеко от нас в одну из ночей бандиты вырезали всю многодетную семью. Вырезали ради своего удовольствия, так как семья была очень бедной, и грабить там было нечего. Этот трагический случай заставил жителей местечка принять необходимые меры по самообороне. Организовали дружину самообороны. По ночам дежурили на всех улицах. В это время установили на окнах запирающиеся изнутри ставни, а дверь стали запирать не только на копеечный крючок, но в ручку двери стали вкладывать каталку для теста. Так мы баррикадировались на ночь. Родители решили, чтобы не случилось, все должны быть вместе и меня отлучили от бабушки. Время было очень, очень страшным. Банды сменяли друг друга безостановочно. Часто о приближении банды мы узнавали заблаговременно. Дело в том, что основной въезд в Добровеличковку был как бы с горы. Как только на горе появлялась пыль, значит, скачет банда и все начинали прятаться в заранее заготовленные схроны. Многие из нашей улицы прятались в заброшенном, заваленном мусором, входном погребе. Запомнила я один из налетов банды. С появлением пыли на горе, мама отослала меня и Лизу с Бобеле в этот погреб. Сама она не могла прятаться, так как Абрам в это время сильно болел. Боба с грудным Дудлом и мы вбежали в этот погреб, забитый взрослыми и детьми. И тут, когда опасность нависла над погребом, Дудл начал громко плакать, ну просто реветь. В погребе началась паника. Все стали на нее шикать, а Дудл ревет безостановочно. Боба сама плачет и тычет орущему ребенку грудь, а он безостановочно ревет. Как она его не задушила? В этот налет банда промчалась, но одного старика, случайно оказавшийся на улице, она все-таки убила. Это был старый кузнец Нахман, дедушка Бори Спектора, моего будущего соседа.

     Из всех банд, прошедших через Добровеличковку, хочу рассказать об одном очень для меня трагическом. В жаркий летний день, снова на горе заклубилась пыль. Все наши соседи ринулись бежать в соседнюю деревню Липняжку, где большинство населения было дружественно к евреям. Мама и в этот раз бежать не могла, из-за болезни Абрама. Она нагрузила меня Лизой, и мы побежали с ней в это село, а до него было 7 километров. Через некоторое время я почувствовала невероятную усталость, так что Лизу на руках я уже держать не могла. Я стала отставать от других, а потом я поняла, что до Липняжки я не дойду. Повернулась и поплелась домой, держа Лизу за руку. Сколько мы шли, но к дому мы приплелись на закате. В местечке ни души так, что душу охватил ледяной страх, и только куры копошатся на навозной куче. Я ввалилась в дом и потеряла сознание. Так я заболела. На завтра, когда ко мне пришел наш фельдшер - Цанк, он установил у меня сыпной тиф и посоветовал маме немедленно отправить меня в больницу. Уйти от нас по нормальному через двери Цанк уже не смог, так как по улице уже взад и вперед скакали бандиты на лошадях, и ему пришлось, по рассказу мамы, выскочить во двор через окно. Я уже была в бреду, и меня в больницу на руках отнес папин друг Велв Печенюк, так как у папы для этого не было сил. Когда я пришла в себя то узнала, что в больнице полно выздоравливающих махновцев. Они во всю веселились, танцевали и пели. Во всем, чем они нуждались, их обеспечивали еврейские жители местечка. Здесь я остановлюсь на особой роли, в спасении евреев местечка от разбоя, нашего земляка Межибовского.

     Это был очень пожилой, культурный человек. Я помню этого удивительного человека стариком. В зубах у него всегда торчала папироса, хотя он не курил. Он был не богатым человеком, но всем своим сыновьям дал образование. Он был единогласно делегирован жителями местечка для переговоров с бандитами, а это не совсем просто. (М.К. Очень часто я слышу, зачем обществу нужны активисты? Вот яркий пример в спасительной роли общественного деятеля. Мама ничего не пишет, но по всей вероятности к его деятельности жители относились без особого почтения, хотя его решения принимали беспрекословно, что будет видно несколько ниже).

     Межибовскому удавалось устанавливать взаимопонимание со всеми главарями банд. Он договаривался с главарями и оговаривал, выполнимые для местечка, их требования. Это были и сапоги, и одежда, и продовольствие и фураж для лошадей, и размещение членов банды по квартирам. Как ни странно, это ему удавалось, хотя жители были разного достатка, а материальные требования бандитов были большими. Мне ведь известны нравы людей. Примерно так: «Почему я должен дать столько-то, а моему соседу меньше?» Благодаря стараниям и умению Межибовского время бандитизма в местечке прошли относительно благополучно.
     После выздоровления, я из больницы вернулась домой стриженной и невероятно худой. Так закончилось относительно благополучно мое знакомство с сыпным тифом, но только для меня, а для семьи эта болезнь унесла с собой трех самых дорогих для меня человека. Но это уже будет позже.
   

(продолжение следует)
   


   


    
         
___Реклама___