Фридрих Гёльдерлин
4-я и 5-я главы из поэмы «Рейн»
Исток непонятного светел и чист. Но и
Воспетый, ты вряд ли раскроешь секрет,
Каким начался, таким тебе и остаться.
Сколь ни бесчинствуй нужда
И воспитание, всё же
Основа дана от рожденья,
И этот сияющий луч, который
Встречает новорождённых.
Но где же он, кто,
Чтобы свободным прожить
Всю свою жизнь, чтобы так
Воплотилась мечта, истечь
С благодатных высот, словно Рейн,
Из освящённого лона
Родиться счастливым, как он?
Поэтому речь его – ликованье.
Нет, он не плачет в пелёнках
Подобно детям иным.
Там, где кривые его берега к нему с двух сторон
Подползают, змеясь вдоль него и желая,
Да, жаждая обуздать его легкомыслие и воспитать,
И охранить его, держа за зубьями скал,
Смеясь, разрывает он их на куски,
Словно змей ребёнок Геракл,
И с добычей бросается в путь.
И если б его в поспешности не укротил
Тот, кто боле велик, и дал ему вздыбиться,
Будто молнии ствол, тогда б раздвоил он Планету.
Словно заворожённые бегут навстречу ему леса
И в пояс клонятся горы.
Половина жизни
Жёлтыми грушами полный
И зрелым шиповником
Берег свесился в озеро.
Вы, прелестные лебеди,
пьяные от поцелуев,
Макайте же головы
В святотрезвящую воду.
Горе мне, где же мне взять
Зимой цветы, где
Солнечное тепло
И прохладную тень?
Холодной стеной стоит
Передо мной безъязыкость. По ветру
Звякает флюгер.
Пауль Целан
(От редакции. Перевод Бориса Шапиро "Фуги смерти" Пауля Целана был опубликован в № 27 "Заметок по еврейской истории")
Цюрих, цум Шторхен
Нелли Закс
О слишком многом шла речь
и о малом. О Тебе
и Всё-таки-Тебе, о
замутнении светлым,
о еврействе, о
твоём Боге.
О
Нём.
В день Вознесенья, на той стороне
стоял собор и протягивал нам
немного золота через реку.
О твоём Боге шла речь, и я
говорил против Него, я
принудил сердце своё
надеяться
на
высшее Его, на задыхании хриплое,
гневное слово. —
Твои глаза смотрели на меня и как бы мимо,
твой рот
говорил им вслед, так что я слышал:
„Мы
не знаем, ты знаешь,
мы
не знаем,
что
верно..."
Париж, 30-е мая 1960 г.
Тюбинген, январь
Глаза, со-
блазнённые слепотой.
Их „Исток не-
понятного светел и чист", их
память о
башнях Гёльдерлина, плавающих в воде,
отражённых
криками чаек.
Утонувшие гробовщики являются при
этих
погружающихся словах:
Если бы,
если б пришёл человек,
если б сегодня пришёл в этот мир человек
с бородой из света,
как у патриархов, и если б
он о нашем времени
говорил,
он бы только
лепетал, лепетал,
всё вре-, всё вре-,
мя-мя.
Разными ключами
Всякий раз иным ключом
отпираешь ты дом, в котором
иней молчанья растет.
От крови, что у тебя сочится
из глаза или из рта или из уха,
зависит,
каким ключом ты отпираешь дом.
Новый ключ, новое слово
вместе растет со снежинкой.
Смотря по тому, о чем это слово молчит,
растет на нем снежный ком.
Язык за решёткой
Округляется глаз между прутьями.
Веко – дрожащий зверек –
вверх отгребает,
выпускает взгляд.
Радужная, поплавок без иллюзий и мутный:
Небо должно быть близко, серое, словно сердце.
Косо в железной закрепе
коптит лучина.
По свечению ока
угадывается душа.
(Если бы я был как ты, ты как я.
Не на одном ли мы
стояли ветру?
Мы чужие.)
Кафель. На нем
тесно друг к другу, обе
серые, как сердца, лужи:
два
рта, полные немоты.
Нелли Закс
Рот
сосущий смерть
и звёздчатые лучи
в них тайна крови
вытекают из вен
мир сбегается на водопой
и цветёт.
Смерть
в перспективе молчанья
и невидящий глаз
преодолевает порог зрения
безысходная свобода от праха
в то время как драма времени
благословляется на дееспособность
под своим леденящим платком св. Вероники.
Хор сирот
Мы, сироты,
жалуемся миру:
Обрублены наши ветви
и брошены в огонь –
охранители наши пошли на дрова –
мы сирые лежим на покинутых кладбищах.
Мы, сироты,
жалуемся миру:
Ночью играют родители с нами в прятки –
их лица смотрят на нас
сквозь чёрные складки ночи,
их рты говорят:
Мёртвым деревом были мы в руке дровосека –
но наши глаза стали глазами ангелов
и смотрят на вас,
сквозь чёрные складки ночи
смотрят они –
Мы, сироты,
жалуемся миру:
Игрушками нашими стали камни,
камни имеют лица, лица отцов, матерей.
Они не вянут, словно цветы, и не кусаются, словно звери, –
они не горят, словно дерево, когда его бросают в огонь, –
Мы — сироты, мы жалуемся миру:
Мир, почему ты отнял у нас матерей с мягкими, нежными руками
и отцов, которые говорят: "Как ты похож на меня, дитя!"
Мы, сироты, больше ни на кого не похожи на свете.
О, мир,
мы обвиняем тебя!
***
Когда луна ранним летом посылает тайные знаки,
и лилейные чаши изливают небесные ароматы,
мало кто слышит в звоне цикад
вращенье Земли и язык
духов, освобождённых от тела.
В грёзах же рыбы летают по воздуху,
и лес растёт на паркете спальни.
Но голос один посреди волшебства слышится удивлённо и ясно:
Мир, как ты можешь играть в твои игры
и дальше облыгивать время, –
мир, ведь малые дети брошены в пламя,
как мотыльки неведающим крылом, –
и эта Земля не была
словно прогнившее яблоко низвергнута в тартарары, –
и Солнце вместе с Луной разгуливают как ни в чём не бывало,
два лжесвидетеля: они ничего не видели.
***
Ночь, расступись,
оба твоих рассвеченные крыла
дрожат от ужаса:
я хочу уйти
и возвращаю тебе окровавленный вечер.
Роза Ауслендер
Ковчег
В море
ждёт
звёздный
корабль
забрать
пепел
переживший
потоп огня
От рекламодателей: прокат авто москва audi