Shergova1

     Ах, какая дерзость, Александр Сергеевич! Её-то, из заоблачных сфер, в одеждах, тканных из эфирных нитей, её с мерцающей над дудочкой улыбкой, её, что не входила к Вам, а "являлась" - её… "Сядь, Муза, ручки в рукава, под лавку ножки", да еще и приказано: "не вертись, вострушка!"
     Впрочем, с гениями, да и талантами вечно так: ах, личная Муза должна быть наделена даром перевоплощений, т.е. уметь менять античные туники на рубище или мятежный стяг, спеленывающий мифологическое ее тело. А то и самому гению вдруг достается стать музой другого. Помните, Александр Сергеевич, как трудились Вы в этой роли, когда, зажав подмышкой Ваши "Повести Белкина", Л.Н. Толстой приступал к "Анне Карениной"?
     А у поэтов - сплошь и рядом Муза, забыв первоначальное имя, жила земной жизнью и носила земные имя и фамилию.

Александр Галич

     Музу Александра Галича звали Ангелина Николаевна. Недаром он обращался к ней с недоуменным: "мне странно, что ты - жена, мне странно, что ты жива". И впрямь странно быть женатым на Музе. Можно любить женушку, на них и женятся, можно воспевать возлюбленную, таков удел профессии, но быть женатым на Музе, которая тоже - женщина, из плоти, крови, достоинств и пороков? Земной?
     Галичевскую Музу, по имени Ангелина Николаевна, Нюша, я имела в близких подругах, как и самого Галича в друзьях с тридцатилетним стажем, и тесное сплетение наших жизней дает мне право говорить о частном, скрытом, ведомом немногим. Говорить теперь, когда о Галиче (как и о Высоцком, Визборе и других ушедших знаменитостях) отговорили даже "друзья", знавшие их мельком, на ходу.
     Галич познакомил меня с Нюшей (тогда еще не женой) в то лето, когда кончилась война. Была она женщиной необыкновенной красоты и неправдоподобной худобы. Соединение этих качеств тут же отразилось в кличке, данное ей нашей компанией: Фанера Милосская.

     Не скрою, на наше военно-обшарпанное сборище Нюша произвела довольно странное впечатление, возникнув запеленатой в розовое боа из каких-то трофейных перьев, знавших лучшие времена. Пожалуй, слишком шумная. Слишком острая на язык. Хотя и скромной сдержанностью компания наша не отличалась. Но ее приняли. Приняли как избранницу друга. Не более.
     Впрочем, очень скоро в жизнях многих из нас Нюша стала самостоятельным персонажем, ближайшим притом.
     Об Александре Галиче, как сказано выше, теперь написаны тома и сложены песни. Нюшу же почти не поминают, даже те, кто был ее личным другом. Вот позволил же Юрий Нагибин небрежно-презрительные дневниковые слова в ее адрес. А ведь Юра не Сашин, а Нюшин друг, и восторгов порасточал ей в лицо предостаточно, сама слышала и не раз.

     Чаще всего, поминая Нюшу, сочувственно или пренебрежительно роняют: пила. Да уж, и вправду пила. Порой до неукротимой шумности. Даже однажды была помещена в клинику. Но!…
     Загулы ее были краткими, вменяемыми, общество не тревожащими. Это раз. А два... Начала-то она закладывать, пытаясь поглощать, ограждать Сашины питейные запросы.
     Впрочем, ни Саша, ни Нюша никогда в хмельном бессмысленном беспределе не участвовали. Бывали веселые долгие застолья. Не тупое хлебание водки, в ужас повергавшее окрестности. Даже меня они не удручали. А я вообще не пью. Хмелею от общего куража. "Таков мой организм".

Застолье с Галичем

     Пьянки эти были оснащены песнями, байками, экспромтами. У нас с Сашей была заведена игра в придумывание на ходу "чекушек" - такой жанр мы внедрили в гулянки. Скажем:

     Саша: "И вот пошло тепло по членам…"
     Я: "по жилам трепет пробежал…"
     Саша: "нашел колено он коленом…"
     Я: "и предварительно пожал"
     Всех этих "возникновений", конечно, уже не помню. Но гуляли со вкусом. Хоть что греха таить, и Саша и Нюша бывало перебирали, и порой горько. И бедой оборачивалось.
     Но не такой надо вспоминать Нюшу.
     К моменту нашего знакомства она заканчивала сценарный факультет ВГИКа. Писала сценарий о знаменитом металлурге Курако. Что с розовым боа как-то не сочеталось. Да и вся она была несочетаемой по обывательским меркам. Начать хоть с генов.
     Нюшин отец - полковник Николай Иванович Прохоров, седой с изысканным ликом столбового дворянина, происходил из бедных крестьян. Дворянкой же была, напротив - тихая и хрупкая Галина Александровна, мама Нюши. И не просто дворянкой, а продолжательницей знаменитого дворянского рода….
     Некогда в годы Гражданской войны красный командир Николай Прохоров увез ее из родительского поместья. По взаимной все разметавшей любви. Этот коктейль и бушевал в Нюшиной крови, хотя дворянские корни одолевали земную отцовскую суть.

     Николай Иванович молодое свое начало безоглядного ортодоксального коммуниста протащил через всю жизнь. Но странное, казалось бы, дело! Зять Саша при всем своем фрондерстве, уважал неподкупность веры тестя. Чтил его. А к Галине Александровне относился с почтением … Любил и Галку, Нюшину дочь от первого брака, девицу ума глубокого и саркастического, знатока искусств. Звал "моя дочь". Родную дочь от своего первого брака, Алену, Саша тоже, вероятно, любил. Видел он ее крайне редко, в Галичевском дому встретить Алену было весьма затруднительно. Ни в будни, ни в праздники.

Галина Шергова в студии

     Я не уверена, что глубокая и долгая любовь вообще отличала Сашину натуру. Были восторженные увлечения умом и талантом разных бывавших в доме людей, И. Грековой, С. Рассадиной, Е. Бонер, были привязанности к многолетним друзьям, были краткие (иногда дольше, иногда стремительные) влюбленности. Но уверена, что, несмотря на Нюшины "склонности", любил он только ее.
     Что до самой Нюши, то ее отношение к мужу любовью даже не назовешь. Это была оголтелая влюбленность, длиною в десятилетия. Полное отречение от себя, брошенной к его ногам.
     Как я уже сказала, Нюша была сценаристом и сценаристом талантливым. Она отказалась от профессии, ибо собственная работа могла отнять время и внимание, принадлежащее только ему, мужу. И в годы его успешной драматургической деятельности и в годы шумной крамольной славы.
     Только однажды Нюша написала пьесу. Позвала 5-6 человек послушать. Все сидели молча потрясенные: пьеса была необыкновенно талантлива. Хотя конечно, "непроходима". Я спросила ее:

     - Зачем же ты писала? Ведь советская сцена такое никогда не примет.
     Сразу она не ответила и только наедине сказала мне:
     - Я должна была доказать Саше, что могу.

     Пьеса, написанная для одного человека, вероятно, не сохранилась. Кому нужно сберегать безвестное наследие.

     Это о таких, как Нюша, я позднее написала в своей поэме:

     "В щелях подрамников, за тактами хоралов
     Таимся мы - талантов двойники,
     Кто жертвует на мрамор пьедесталов
     Своих имен безвестных медяки".

     И все-таки Нюша присутствует в Сашиных творениях. Галич человек светский, "в народ" не очень-то ходил. Всякая бытовуха, типа магазинов, скучных учреждений лежала на Нюше. Из ее походов по заурядности пришла в Сашины песни и кассирша, что всю жизнь трясла челкой над кассовым аппаратом, и пьяный, который имел право на законный "досуг", и многое другое. Нет, нет, я вовсе не утверждаю, что все сцены песен подсказаны наблюдательной женой. Фантазия Галича всегда бурлила. Именно фантазия, а не пресловутое изучение жизни. Так что на навязчивый вопрос аудитории: "Вы пишете из жизни или из головы?" - он мог отвечать однозначно: из головы.
     Помню, что его кто-то упрекал, что не сидя в ГУЛАГе, он сочинил "Облака". "Вы же там не жили" - горячился оппонент.
     Галич саркастично пожал плечами: "Пушкин ведь тоже не жил в Средние века, а написал "Скупого рыцаря"".

     Уже во многих книжках отмечалось, что Галич был хотя и не блестящим драматургом, но весьма профессиональным. Истинный его талант явился в песнях. Но своеобразности Сашиной песенной поэзии без драматургического прошлого, думаю, не произошло бы. Именно в Галичевских песнях индивидуальность, очерченность языка персонажей явилась так блистательно. Именно драматургия определила успех его баллад. Именно это он и принес в русскую поэзию.
     Бытовой, домашний язык Саши был изящен, богат, но не изобиловал "чужеродностью" лексикона. Нюшина речь была всегда просолена словечками всех народных слоев. Полагаю, они в Галичевских песнях шли в дело.

     И иные обязанности лежали всегда на Нюшиных плечах. Да не то слово я употребила - "обязанности". Что-то в нем скучное насильственное прощупывается - "обязан", "должен". А почти каждодневные обязанности сиделки, медсестры, уколы, капли, вкалывания всяческие (о, Музово ли это дело!) справлялась эта женщина с веселой ( чтоб, ни дай Бог, Сашу не напугать) ежедневностью. Правда, всегда с зажатым ужасом сердцем: инфаркты-то Сашины были делом не шутейным.
     А вот семейные раздоры (в какой семье их нет!) забавны порой.
     Звонок по телефону, мрачный Нюшин голос: "Мы с Сашей разводимся". Перепуганная мчусь на Черняховского. Оказывается, Галичи не сошлись во взглядах на крещение Руси. Чисто философский подход к семейным дискуссиям. Такой вот диапазон - от теологических несогласий и столкновений литературных пристрастий до бурных Нюшиных обид на тему: "Сашка опять перебрал". Или недовольств Сашиных: перебрала Нюша.
     Но главное: именно Нюша была источником Галичевского противостояния трудностям и бедам.
     Есть много версий того, как началось властное преследование Сашиных песен. Самая ходячая: пленку услышал член Политбюро Д. Полянский на вечеринке своего зятя Ивана Дыховичного. Не так все было.

     Почин репрессиям положила ревизия фонда записей на государственном радио. Девушка-звукорежиссер переписывала Сашины песни (для внутреннего пользования) и хранила кое-что на работе. Кто-то стукнул. Однажды Юра Визбор (тоже попавший под опалу) сообщил мне тревожно об этом и попросил предупредить Галича. Меж собой они не были знакомы.
     Поехала я к Галичам бить тревогу, если угодно, "будить бдительность" - "хоть с какими попало компаниями, не пой! Стукачей-то пруд пруди". Однако друзья мои восприняли известие довольно спокойно: "Ну и хрен с ними!"
     Волнения начались позже. Сашу "приглашали" в инстанции, поначалу уговаривали, потом стали пугать. Конечно, тут уже безучастность к происходящему испытывать было трудновато. И тем не менее…
     Помню, в Центральном доме литераторов отмечали мы защиту диссертации общего друга Марка. Когда здравницы отгремели, встал Саша:

     А сейчас я спою новую песню "на смерть Пастернака". Собственно - считайте премьерой.
     Это и была премьера. Почти премьера. К.И. Чуковскому Саша спел эту песню лишь накануне. Присутствующие приутихли: крамола закипала в самом логове идейных врагов (ЦДЛ).
     И тогда сказала Нюша:
     - Откройте все двери. Пусть слышат. - Нюша сказала, именно она.
     Все потом было: и скандальное, злобное, исключение из Союза писателей, уравнявшее безотчетно Галича с Пастернаком: оставили лишь "членом Литфонда", как значилось в свидетельстве о смерти Бориса Леонидовича. Было и тихое, как бы застенчивое исключение Галича из Союза кинематографистов, пережитое Сашей с большой болью: отторгали друзья-киношники.
     Но и первый писательский удар был жестоким. Мы с мужем приехали к Галичам назавтра после заседания. Саша лежал с сердечным приступом. Я жалостливо и испуганно шепнула Нюше:
     - Не надо ему больше петь. Ведь эти и посадить могут.

     И снова сказала она:
     Плевать. Нам надоело бояться.
     Таково мастерство Музы - с дудочкой, в эфирных одеждах, с вдохновением в плечевой сумочке, "под ласку …".
     А потом мы провожали Галичей. В ссылку. Комфортабельная, она и тогда ссылка. Потому что отторгает от своей жизни, от своей почвы, от своих близких. Навсегда. Античные греки это понимали.
     И Нюша понимала: никогда, никогда, никогда не увидит ни мать, ни дочь. Случилось - даже не похоронила. Даже выжить им не могла помочь.
     Овдовевшая Галина Александровна одиноко и нищенски жила на окраине. Галка, ютившаяся где-то у подруги, сама выгнанная "за связь с врагом" со всех работ, мало чем могла помочь бабушке.
     Когда я думаю об одиночестве, как о состоянии, всегда перед глазами Галина Александровна, а потом - Нюша.
     Раз в год, раз в полгода Нюше удавалось передать в Москву какие-то заграничные шмотки - матери на пропитание: ездившие заграницу эту миссию осуществлять боялись. Каюсь: боялась и я поддерживать даже переписку с подругой: в конце писем Галины Александровны (ей-то уж нечего было терять!) делала приписку без подписи.
     Раз в два-три месяца команда Нюшиных подруг, всегда в одном составе: Ира Донская (жена Марка Донского), Аня Коноплева (жена директора "Мосфильма"), Наташа Колчинская и я набивали продуктами сумки и отправлялись к Галине Александровне.

     До сих пор перед глазами наши морозные рейды (почему-то вспоминаются именно зимние) по окраинным колдобинам в чистенько прибранные прибежища бедности и горя.
     Не знаю: может быть, мы не одни проделывали то же самое. Но затравленная Галина Александровна чутко оберегала тайну таких посетителей. Не навредить бы чьему-то сердобольному участию.
     Хлопотала, заваривая по пятому разу спитой чай, вытаскивала черные сухарики, мелко и изыскано порезанные.
     О смерти матери, а потом и дочери Нюша узнала в Париже, и проводить их в другой мир не смогла. В Москву власти наши ее не впускали, а, впустив-то, не выпустили бы.
     Но будь я ваятелем, символ одиночества я лепила бы на такой манер: не заброшенная старушка в полупустой комнате, нет. Это была бы элегантная седая дама где-нибудь у Эйфелевой башни, омываемая парижским людским потоком.
     Такой я и увидела (довелось-таки увидеть!) Нюшу в последний раз. Мне повезло: я попала в Париж одна, без сопровождающих соглядатаев. Каюсь опять: в качестве члена делегации я бы побоялась, да, побоялась даже позвонить подруге, о которой мечтала, которую часто видела во сне.

     В снах она приходила всегда молодой, блистательной, почему-то в неизменном черном вечернем платье.
     На наше свидание пришла стареющая женщина, подновленная чрезмерной косметикой и дорогими туалетами с почтенным стажем. Прошли уже несколько лет со дня загадочной Сашиной гибели: был он убит током при включении нового телевизора.
     Была трезва. Только то и дело звала в кафе: принять пивка. Мы вместе провели целый день. Сходили на могилу к Саше - единственному Нюшиному пристанищу для собеседований: больше ей беседовать было не с кем: эмигрантские друзья после Сашиного ухода, погруженные в собственные дрязги, забыли о том, что вдова-то еще жива.

     Через месяц после моего возвращения в Москву, она прислала мне письмо и вложенную, в конверт крошечную фотографию: она с любимой собачкой. На обратной стороне карточки значилось: "Это моя собачка Шу-Шу. Больше у меня никого нет"
     В Париже у нее не было никого и ничего. Даже языка. Никого не было рядом, когда она погибла ночью в огне пожара, вспыхнувшего от непотушенной сигареты.
     Сегодня у Саши много друзей. Гораздо больше, чем при жизни. У Нюши нет почти никого, даже в Москве. С уходом 3-4-х человек не останется и тех. И она иссякнет вовсе.
     Так пусть она хоть как-то продлится на этих страницах.