Torpusman1.htm
©Альманах "Еврейская Старина"
Декабрь 2005

Ури-Цви Гринберг


Анакреон на полюсе тоски

Избранные стихотворения

Перевод Рахель Торпусман

 

 


 

Я.Л.Либерман

Ури Цви Гринберг


У.-Ц.Гринберг переселился в Палестину в 1923 г. Детство и юность его прошли во Львове, куда отец и мать привезли его полуторагодовалым ребенком. Родители У.-Ц.Гринберга происходили из галицийских хасидов, и ему с детства были знакомы идиш и иврит. На этих языках в 1912 г. он опубликовал свои первые стихи. В дальнейшем все его творчество связано с ивритом и идишем почти в равной степени. Лишь к концу жизни он полностью переходит на иврит.

Жизнь У.-Ц.Гринберга складывалась непросто. С началом первой мировой войны его мобилизуют в армию австрийцы, и ему приходится участвовать в тяжелейших боях на сербском фронте. В ноябре 1918 г. он становится свидетелем жестокого еврейского погрома, учиненного во Львове поляками. Именно тогда он начинает понимать, что несет евреям грядущий век, как много еврейской крови будет пролито. До 1923 г. Гринберг живет в Польше и Германии, увлекается "новорожденным" экспрессионизмом, сотрудничает в еврейских журналах, пишет стихи, в которых широко использует язык классической ивритской литературы.

Приехав в Палестину, он активно выступает против левых, ведущих политику примирения с арабами. Гринберг - сторонник бескомпромиссного применения силы. Его идеал - мощное еврейское государство, простирающееся до Евфрата, способное стать убежищем для гонимых и опорой для диаспоры в условиях поднимающего голову нацизма. Совершенно не принимая социалистические идеи, Гринберг придерживается крайне правых сионистских взглядов. Это во многом явилось результатом его временного отъезда из Палестины в Польшу в 1932-39 гг., где он прекрасно познакомился с европейской реальностью тех лет. Обладая острым аналитическим умом, Гринберг сумел предвидеть и раздел Польши между Германией и СССР, и массовую гибель евреев в годы второй мировой войны.

Наиболее значимые поэтические произведения У.-Ц.Гринберга собраны в книгах "Дворовая собака" ("Келев байт"), "Книга укора и веры" ("Сефер ха-китруг ве-ха-эмуна"), "Улицы реки" ("Реховот ха-нахар"). Умер он, снискав славу выдающегося поэта Израиля.

    (с сайта "Дом наследия Ури Цви Гинзбурга")

***

 

От переводчика
 

Ури-Цви Гринберг (1896–1981) – один из величайших еврейских поэтов ХХ века. В юности он писал преимущественно на идиш, впоследствии преимущественно на иврите (но никогда не отказывался ни от одного из этих языков).

Он родился в семье раввина в городке Белый Камень, вырос во Львове. Семья была бедной, многодетной, мистически-религиозной, но не препят­ствовала светским литературным увлечениям юного Ури-Цви. В 1915 году, уже получив некоторое признание как поэт, он был призван в австро-венгерскую армию и участвовал в тяжелых боях. В конце войны дезертировал из армии и вернулся во Львов, где в ноябре 1918 года стал свидетелем кровавого погрома, в котором едва не погибли он и его семья.

В последующие годы Ури-Цви жил в Варшаве и Берлине, где пытался издавать авангардистский журнал на идиш, а в 1924 году поселился в Палестине (Эрец-Исраэль), находившейся тогда под британской властью. Поначалу он был восторженным певцом сионистского Рабочего движения, строившего страну, считал себя поэтом еврейского пролетариата и активно печатался в социалис­тических изданиях. Но вскоре он стал выступать с критикой руководства, все более резкой; после арабских беспорядков 1929 года порвал с Рабочим движением, присоединился к оппозиционной партии сионистов-ревизионистов и публиковал в ее газете пламенные стихи и статьи с обвинениями руководства в измене делу сионизма. (Слово «пламенный» вообще ключевое для всей деятельности и даже внешности Ури-Цви – он был огненно-рыжим, и имя его «Ури» также означает «свет» или «огонь».)

В социалистической Палестине Гринберг стал персоной нон-грата и 30-е годы провел в основном в Польше, где был редактором ревизионистского журнала. Вражда к нему дошла до предела в 1933 году – после убийства Хаима-Виктора Арлозорова, одного из лидеров социалистов. В убийстве обвинили ревизионистов, а Гринберга – в подстрекательстве. Когда он шел по улицам Тель-Авива, вслед ему кричали: «Убийца!». Он пытался вести ответную кампанию и доказывать невиновность свою и своих товарищей, но безуспешно. (Суд впоследствии оправдал обвиненных за недоказанностью обвинения; убийство Арлозорова до сих пор остается загадкой. Существует версия, что убийцы были подосланы Геббельсом: Арлозоров когда-то был любовником Магды Фридлендер-Квандт, будущей Магды Геббельс*).)

В 1937 году Гринберг опубликовал одну из главных своих книг – «Книгу обличения и веры». В ней он называет себя пророком, который видит будущее, но не может его предотвратить. И в самом деле, книга, наряду с обличением слепоты политических деятелей, полна пророчеств, сбывшихся спустя считан­ные годы («Я вижу, как вражеские орлы взлетают над Рейном и кружат над Вестминстером…»). Финал книги предрекает грядущее возрождение Израиля, а поэма о будущей судьбе евреев Европы называется «Башня трупов».

Вместе с В.Жаботинским Гринберг предостерегал евреев Польши о бли­зя­щейся опасности и пытался добиться от английского правительства снятия ограничений на въезд евреев в Палестину. После начала Второй мировой войны Гринберг сумел бежать из Варшавы и вернуться в Палестину. Там он прожил несколько лет у друзей, затворником, в тяжелой депрессии. Все его родные – ро­дители, шесть сестер, племянники – остались во Львове и были убиты немцами. Он был не в силах жить, мечтал о смерти, и одновременно чувствовал, будто Бог повелевает ему оставаться в живых и исполнять до конца свою пророческую миссию. В многочисленных стихах он оплакивал убитых и отчаянно мечтал о возрождении еврейского государства.

Но и государство, провозглашенное в 1948 году, не отвечало мечтам Гринберга. Оно было естественным наследником того самого социалистического руководства, которое он много лет обличал за измену идеалам. И он продолжал свою борьбу, в том числе и в качестве депутата Кнесета, и по-прежнему видел себя пророком, которого народ не хочет слушать.

Однако отношение к Гринбергу в Эрец-Исраэль изменилось. Если в 30-е годы издатели не хотели и слышать о нем (вычеркивая его имя даже из посвя­щений), то к концу войны его стихи о Катастрофе стали печатать в газетах, несмотря на политические разногласия. Впоследствии его трижды (рекордное число) награждали самой престижной литературной премией Израиля – премией Бялика. И все же признание было далеко не полным. Собрание его сочинений начало выходить в свет только после его смерти. В израильские школьные программы его стихи – в самых мизерных количествах – попали лишь в конце ХХ века. Настоящего признания его творчество не получило до сих пор.

Признанию Ури-Цви Гринберга мешают не только его экстремистские поли­тические взгляды, но и то, что он был во многих отношениях очень проти­воречивой фигурой, не вписывающейся ни в какие из принятых рамок. Он был классическим диссидентом, верным не чьей-то идеологии, а своей внутренней правде. Для нерелигиозного читателя в его стихах слишком много цитат из свя­щенных книг, для религиозного – слишком много европейских слов и понятий. Гринберг был религиозным человеком и даже мистиком, но во многих стихах он упрекает Бога, а в некоторых доходит и до отрицания Бога. Он был еврейским националистом и одновременно человеком европейской культуры – в большей степени, чем многие его противники-универ­салисты. А единомышленники-тра­ди­ционалисты возмущались его богемным образом жизни и многочисленными романами.

Ему было в чем винить себя. В юности он хотел жениться на любимой девушке, но мать Ури-Цви была категорически против этого брака («Дочь пекаря нам не пара»). Он предал свою любовь и отступил. Невеста вышла замуж за другого и вскоре умерла. Гринберг всю жизнь мучился этой виной.

Женился он только в 1950 году, пятидесяти четырех лет от роду, на 20-летней партизанке-поэтессе (отбив ее у молодого товарища – с улыбкой добав­ляет молва). У них родилось пятеро детей, которые были названы в честь погибших родителей и сестер Ури-Цви. Так в старости Гринберг оказался отцом большого шумного семейства. Но и старость его не была счастливой. Тради­ционный еврейский мир его юности сгорел в Катастрофе и больше не существовал, а печальные пророчества продолжали сбываться. В 1973 году, за десять дней до Войны Судного дня, заставшей Израиль врасплох, он написал: «Беспечные ничего не слышат. Телефоны еще не звонят»…

 

 

                       Рахель Торпусман



     Простой вывод
     (Апрель 1948)


     На милосердие мы уповали две тысячи лет,
     Пытались быть Богу кротким сыном - "Да будет так!" -
     Хоронить убитых, рыдать над ними и ждать,
     Когда же взглянет Господь на уцелевшую горсть
     И явит чудо: барана, запутавшегося в кустах.1

     Мы верили в милость народов... В любом листке
     Мы находили несколько кружащих голову слов,
     На Западе и на Востоке мы были смазкой всех колес,
     На все чужие свадьбы мы слали своих плясунов.

     И всякий раз лилась наша кровь... А на нашем веку
     Случилось такое, что страшно в своей простоте.
     Мы смыслим в жизни не больше, чем тот несчастный баран!
     Но бараны едят траву, а не судят о красоте...

     Когда народ живет между путаницей и резней,
     Цена его сладким мечтам и надеждам - грош,
     И все пророки его подобны груде песка,
     И все идеалы его лучезарные - ложь.

     Нравственность не растет из сора покорных рабов,
     Тем более из корыта с пойлом в загоне скота.
     Она - и глава и венец, но лишь там, где ты властелин!
     Там, где есть власть, и защита, и высота -

     Там человека мерят мерой великих дел,
     А не портновской меркой и не аршином гробовщика.

     Удел поэта

     Родник не перестанет течь, пока Создавший его
     Не обрушит на него гору или не иссушит до дна.
     Так и поэту Творцом предначертан удел: творить,
     Пока его душа из мира живых не истреблена.

     Он - пророк, несущий слово Бога с Синая, он Божий огонь!
     В нем дымящийся фимиам и неопалимая купина;
     Многие воды его не зальют,2 ибо в нем сила гнева любви;
     Лишь Бог, погасивший светильник Храма, может засыпать землей
     Этот пылающий факел - ибо Ему покорны все пламена.

     Лишь перед волей Творца смирится смертный творец:
     Силу может отнять лишь Тот, Кем она дана.
     Словно ангел времен пробуждается, гневный, от древнего сна -
     И человек, вдохновенный, встает, и один Господь ему Бог,
     Натянувший незримый повод и напрягший - в путь! - стремена...

     Из цикла "Анакреон на полюсе тоски"

     * * *

     Страны бурлят, волнуются народы,
     Писателей много, поэтов - чуть не каждый...
     И только нет пророка, который словом правды
     Утолил бы душевную жажду.

     Полно мудреных книг и причудливых холстов -
     Да только нет того, что нужно.
     Сколько ни подделывай вкус и аромат -
     Искусственным хлебом сыт не будешь.

     * * *

     Люди грустны, ибо движутся к смерти.
     Трудно быть ангелом на этом конвейере,
     Который все время несет нас вперед.

     Сладость незнания обернулась горечью,
     Когда мальчик превратился в рослого юношу
     И вышел из теплого отчего дома...
     А страшный конвейер все мчится вперед.

     Мы проводим лишь девять медовых месяцев
     В чреве матери - и с потоками крови
     Нас выносит на этот конвейер: вперед!

     * * *

     На полюсе нет мамы, чтобы позаботиться обо мне,
     И только глас Божий спрашивает: ГДЕ ТЫ ПАСЕШЬСЯ?
     Это Бог юности зовет заблудившегося юнца,
     Который не увидит лика Бога своего веселым.

     Вдалеке играют музыканты, и кровь бурлит;
     Там поют еще несколько Анакреонов,
     И дочери Божьи сеют огонь на горных высотах...

     А я? - я на полюсе, благом и благотворящем,
     И Бог тоски со мной... О-о, какой у него голос!
     Вот он подносит флейту к губам... Бог играет СОЛО.

     Отцы и дети
     (1948)


     Чтобы я жил под черепичной крышей, в домике из кирпичей;
     Чтобы заслужил благосклонность и Господа и людей;
     Чтобы женился и родил сыновей и дочерей;
     Чтобы труды мои были успешны; чтобы жил я, не зная скорбей;

     Чтобы днем бодрствовал, как все добрые люди, а ночью спал;
     Чтобы на пиры зубоскалов следом за друзьями не бежал;
     Чтобы был богобоязненным; чтобы путь мой лежал
     Между уделом моих трудов и домом молитвы, вдали от кружал -

     Так хотели мои родители. Ведь все родители хотят одного:
     Чтобы мы не отрывались от дома в поисках бог знает чего;
     Чтобы не пытались рвать цветы из самой гущи шипов,
     Чтобы не лезли за светлячками в дремучие чащи чужих лесов,
     Откуда выходят лишь наутро, с багровыми глазами, сбившись с пути,
     Откуда дорогу к лужайкам детства уже не найти;
     Чтобы мы держались за сушу, а не плыли по морям;
     Чтобы наша жизнь текла за толстыми стенами,
                                                        куда не доносятся взрывы, и шум, и гам...

     Чтобы мы любили только ту, чей палец обручен нашим кольцом,
     Мать тех детей, которым мы приходимся отцом;
     Бог посылает нам пищу вне дома - но она ее приносит в дом,
     И голод нам не страшен ее заботами, ее трудом...

     Чтобы нас не увлек, не дай Бог, голос или взгляд в чужом окне,
     Чтобы мы жили за оградой, от соблазнов в стороне;
     И если гора на пути попадется, чтобы мы и ее обошли стороной.

     Но нас манит - неодолимо - сладкий голос, звучащий за окном,
     И мы идем за соблазном, нежным запахом, звоном, светлячком...
     Ибо велико поле скуки, и нет ему конца -
     Кто из нас тогда помнит заветы отца, и матери, и Творца?

     Но лишь немногие из нас довольны могут быть собой -
     Те, кто, презрев ограды и низины, шли от одной вершины к другой,
     Бог избрал их и дал им великую цель,
     В их жилах кровь поет!
     А мы - хоть и обошли запреты, и уплыли за тридевять земель,
     Но и горы, и вершины обошли мы стороной,
     И наша жизнь - сплошной обход!

     Из "Чёрной хроники"
     (1933)


     Десять лет назад я сошел на этот берег.
     Я был юн и восторжен и пылал, как Божий куст,
     И райской арфой для меня звучал иврит из детских уст,
     И на небе скрипки пели все напевы поколений,
     А по земле ходило племя героев и смельчаков,
     Бежавших с вавилонских рек3 , чтоб возродить свою страну -
     И было это племя словно горн, танк, бетон и сталь!
     Свет солнца был в плечах его
     И чудо - в кулаках его.

     Герои строили дома,
     И делали водопроводы,
     И поливали огороды -
     Как радовался я за них!
     И на бульваре в Тель-Авиве
     Я на скамейке ночевал -
     И не было меня счастливей!
     И тихо улыбалась мне
     Луна, как мама, в вышине...

     Когда весь хлеб мой выходил,
     Я сыт одним сознаньем был,
     Что есть зато еда У НИХ,
     В столовой Эйн-Харода!4
     Когда они копали грунт
     И находили воду,
     Когда давили виноград -
     Я будто напивался сам,
     Так я за них был рад!..

     И, словно пес сторожевой,
     Я рыл и нюхал все вокруг.
     И всякий раз, почуяв зло,
     Я лаял: - Караул! Беда!
     Я вижу полосу огня!
     Я вижу полчища врагов! -
     Но эти медлили ВСЕГДА:
     Привыкли без оружья спать.
     И волк арабский успевал
     Свою добычу растерзать
     И, сытый, восвояси шел,
     Весь перепачкан кровью жертв...
     Вот тут герои приходили
     И кровь, как грязь, закрыть спешили.

     А их геройские вожди,
     Любители жратвы и власти,
     Учили дружески тянуть
     Братскую руку к волчьей пасти,
     Учили мирно созидать,
     Обуздывать дурные страсти,
     Учили без оружья спать:
     "Арабский волк - он нам не враг!"

     Мне жег глаза их красный флаг,
     Их чествованье Первомая
     От Тель-Авива до Тель-Хая;
     Мне жег язык визгливый гимн:
     "Не бог, не царь и не герой" -
     И это пелось посреди
     Чудес долины Изреэль,
     И на горе, где пал Саул,
     И в граде, где царил Давид!

     Я лаял им до хрипоты:
     - Вы слепы, как затылок!
     Беда хоть скрыта, но грядет!
     Под каждой феской спит вулкан,
     И скоро пламя полыхнет!

     Но я взывал к глухой стене -
     Пока не начался погром,5
     Пока мне душу не прожгли
     Потоки крови и огня...
     Пока не сгреб я в чемодан свое немногое добро
     И - будто нож в меня вонзен - простился с Иерусалимом...
     Так я в изгнание ушел.

     Теперь свои же на меня
     Навет кровавый возвели!
     Таких времен, как этот год,
     Я не видал и в страшных снах.
     Пропало племя смельчаков,
     Настало время палачей.
     По флагу их узнать легко:
     Не зря он красен! Он в крови!

     Есть лишь одна правда

     Ваши мудрецы учат: землю покупают за деньги;
     Кто заплатил и воткнул лопату, тот и хозяин.
     А я говорю - землю за деньги не покупают,
     А копать можно и могилы!

     А я говорю - землю завоевывают кровью,
     И лишь земля, освященная кровью,
     Принадлежит народу.

     И лишь тот, кто следом за пушкой идет по земле,
     Сможет потом вслед за плугом пойти
     По обретенной земле.

     И только такая земля родит настоящий хлеб,
     И свят дом, построенный на такой земле:
     Ибо полита она святой кровью.

     Ваши мудрецы учат: Мессия придет через много веков;
     Без огня, без крови возродится Иудея -
     С каждым посаженным деревом, с каждым построенным домом.
     А я говорю: если вы СЕЙЧАС
     Не сделаете все, чтобы ускорить его приход,
     Не пойдете в огонь со щитом Давида,
     Не промчите коней по колено в крови -
     То Мессия и через века не придет
     И Иудея не воскреснет!

     И станете вы живой данью для врагов,
     И любой лиходей подожжет ваш дом,
     И плоды оборвет, и дерево срубит,
     И безнаказанно вспорет вам брюхо,
     И младенец и юноша будут равны
     Перед вражьим мечом...
     И останутся вам лишь пустые слова -
     Целая библиотека свидетельств вашего позора!

     Ваши мудрецы учат: у всех народов одна правда -
     КРОВЬ ЗА КРОВЬ - а у евреев другая.
     А я говорю, что правда едина и неделима,
     Как нет другого солнца и другого Иерусалима!
     В книге Моисея, Иисуса Навина, царей и героев
     Записана эта правда, источенная
     Жизнью в изгнании и предателями.

     И настанет день, когда юноши наши встанут
     От Нила до Евфрата и от моря до Моава
     И вызовут врагов на последний бой,
     И кровь рассудит - кто единственный хозяин этой земли.

     Песнь о судьбе певца
     (1948)


     Хотели ли предки мои, чтобы стал их потомок певцом
     В чертоге Господнем, в далеком и жарком краю земного шара?
     В кровь мою накрепко впета старинная песня
     О золотом козленке; о том, что Тора дороже любого товара;
     И о Том, кто однажды придет к нам с радостной вестью...

     Я не пошел за чужими лирами и чарами чуждых племен.
     Товарищи мои пошли - и сгинули там. А я был пленен
     Другой музыкой - той, что звучала когда-то в Храме! Разве я мог
     Задушить в себе песнь, которую и факел врага не сжег,
     Музыку, в огненных нотах которой звучит сам Бог
     И дух упованья Его народа, что неколебимо берег
     Печать Его с горы Синай, пока не был в бою разбит и истреблен!

     Родители убиты... И сын их, как памятник, в землю врыт;
     Сумерки вокруг - и только музыка все звучит;
     И открыт его взору чертог Господень, попранный, втоптанный в землю, -
     И только простой человеческий дом перед ним навсегда закрыт.

     Святая святых

     В последний миг, когда глаза лопнули и из них потекла кровь,
     Тело упало... упало мне на руки,
                     Ибо в этот миг я оказался т а м, на месте убийства, -


     И я сказал со всею жалостью: "Мама!"
     Она подняла голову и положила мне на плечо, и сказала: "Сын мой!" -
     И забыла, что она в Белжеце - л а г е р е ж е р т в о п р и н о ш е н и я.
     И я сказал: "Да, мама, да, это сын твой".

     - Сын мой, ты узнал, что меня убивают?
     - Узнал, мама.
     - Хвала Тебе, Господь: сын мой жив.

     Ветер понес нас - меня и мать на моих руках -
     И опустил близ леса, на берегу реки.

     - Ты принес меня в Ливанские горы, сын мой?
     - В Ливанские горы, мама.
     - Хвала Тебе, Господь! Это запах Ливанских гор! А-а...
                Я слышу плеск воды, сын мой.
     - Да, это вода, мама.
     - Под ногами у меня Иордан?
     - Иордан, мама.
     - Снеси меня в Иордан, сын мой - пусть воды его омоют меня.
     - Снесу, мама.
     - Прохлада воды исцелит меня, сын мой.
              А-а... Свят, свят, свят Господь, наполнивший землю славою Своею!
              Хвала Тебе, Господь!
              Когда я была девчонкой, сын мой, летними вечерами я купалась в реке
              И думала о воде Иордана, текущего в Стране Израиля:
              О, если бы сподобиться и дожить... - и вот он, Иордан!
     - Да, мама.
     - Ветер и волны надо мною... и сияние... Сейчас вечер, сын мой?
     - Вечер, мама. Над тобою луна и звезды.
     - И над тобою луна и звезды, сын мой.
     - Да, мама.
     - Возьми меня на руки, сын мой, вынеси меня из воды.
              Положи меня на траву, сын мой.
     - Выпала роса, и она горяча...
     - Как слеза, сын мой.
     - Горяча как слеза, мама.
     - Дай мне ощупать тебя, сын мой.
              Из грубой ткани одежда твоя - одежда солдата.
              И оружие на плече...
              Живи так, сын мой, пока мы не придем в Иерусалим.
     - Буду, мама.
     - Но и когда мы придем в Иерусалим, сын мой,
              В "святилище Царя и город царствия"6 -
              Даже в субботу не меняй этой одежды!
              Когда-то я хотела, чтобы ты всегда ходил в шелках...
              Теперь не хочу.
     - Все будет как ты говоришь, мама.
     - И днем и ночью носи оружие, сын мой.
     - Аминь, мама.
     - И даже когда придет Избавитель
              И все народы перекуют мечи на орала
              И бросят винтовки в огонь -
              Ты, сын мой, не делай этого!
     - Не буду, мама.
     - А не то они снова соберут железо
              И пойдут убивать нас - а мы не будем готовы,
              Как не были готовы до сих пор... о горе!
     - Святы слова твои, мама.
     - Теперь дай мне уснуть на твоих руках, сын мой.
               Ночь на Иордане, с моим сыном - и Богом...
     - Да, мама, Бог здесь, с нами, на Иордане.

     И прозвучал голос с неба:
     - В конце всех дорог течет Иордан...
     Благословен пришедший живым на берега его.
     В нем тайна слез наших, в нем сила вечности.

     - Навеки здесь, сын мой.
     - Навеки, мама.

     Закрываю глаза... Ночь, но сердце мое не спит.
    
     Полосу земли с берегов Иорданских
     Ветер понес - вместе с нами - в Иерусалим.
     Впереди и позади нас мчится небо
     И шелестят звезды...

     Когда луч солнца упал на лицо матери,
     Она проснулась, вдохнула воздух и сказала:

     - Это запах Иерусалима, сын мой.
     - Да, мама, мы в Иерусалиме.
     - Дай мне ступить на эту землю, сын мой,
              Дай мне руку, сын мой...
              А-а... Иерусалим!
     - Иерусалим, Иерусалим, мама!
              Ты входишь в ворота Иерусалима, города-матери!
     - Веди меня к Стене плача, сын мой.
     - К Стене плача, мама.
     - А оттуда - к гробнице царя Давида.
     - К гробнице царя Давида, мама.
     - Там мы споем Псалмы, сын мой,
              На тот мотив, что пел твой отец.
              Помнишь?
     - Помню, мама.

              "Счастливы те, чей путь непорочен..."7
     - Там, в гробнице царя Давида,
              Дай мне лечь, сын мой, ибо я устала:
              Много крови вытекло из меня.
     - Да, мама.
     - Ты увидишь там меч царя Давида, сын мой.
              Коснись его -
              И на тебя снизойдет часть его силы.
     - Так и сделаю, мама.
     -  И стой надо мной, сын мой -
              На страже!
              В одежде солдата и с оружием на плече,
              Чтобы не пришел враг -
              Как т а м...
     - Так и сделаю, мама.
     - И когда мы войдем в гробницу царя Давида...
     - То я скажу: "Благословен Господь, скала моя,
                  Обучающий руки мои битве и пальцы мои войне!"
8 -
                  А ты стой возле меня, мама, и молись,
                  Чтобы Бог услышал молитву твоего сына
                  И укрепил мое сердце...
     - Да, сын мой. Да, милый мой.
                  Кровь моя натекла и на тебя...
                  Сэла.

     Я открыл глаза - во сне:
    
     Я иду по Иерусалиму - он весь сияние! -
     И несу маму к Стене плача;
     Она в шелковом субботнем платье,
     На голове ее жемчужный венец,
     А рот ее запечатан
     Печатью Имени Божьего...

     И прозвучал голос с неба:

     - Всех евреев, погибших от рук врагов,
     Ветер приносит в Иерусалим, к Стене плача,
     А оттуда в гробницу царя Давида -
     Там все они собираются... до прихода Мессии.

     И я отвечаю небесному голосу:
     - Они святы, как Святая святых,
     И навсегда - как мать - во мне:
     Эта стена и эта гробница
     Царя Давида на горе Сион,
     И Иерусалим, вечный, навсегда,
     Аминь.

     Народ, живущий сам по себе

     Народ, живущий сам по себе? Да! Каждый народ живет сам по себе -
     В своих границах, на своих полях, со своим языком.
     Есть торговые союзы и военные союзы - но всякий царственный народ,
     Малый или большой, живет своим трудом, мечом и щитом.

     Счастлив народ, возделывающий свои поля и кующий себе мечи на день нужды,
     Не теряющий головы в час победы, не теряющий мужества в час беды;
     Счастлив народ, который знает цену себе и другим, знает, сколько он дал миру и себе,
     Не вешает колокольцы на свои заслуги, не раздувает малейший свой грех до небес...

     Мир не един! Он разрезан границами на множество стран,
     И как разнятся языки - так и народы разнятся между собой,
     И потому мир разнолик и многоцветен, ибо дух у каждого свой,
     И нет молитв о всемирном благе, ибо каждый народ озабочен лишь своей судьбой,
     И когда один народ рыдает, залитый кровью, то победу празднует другой!

     Но в каждом народе есть грызуны мира, которые этого видеть не хотят:
     Они твердят, что мир един, что народ народу брат,
     И различий нет, и все равны - так они говорят...
     И все их проповеди - яд.

     Счастлив народ, который не слушает мирогрызов и о космосе всуе не кричит!
     Сердце его стойко и в час испытанья не задрожит.
     Дай Господь, чтобы и нам в час испытания был неведом страх,
     Чтобы любовь к своему народу царской кольчугой лежала на наших сердцах,
     Чтобы запах мирры омыл нам ноздри и выветрил всю полынь и хлеб с чужого стола,
     Который мы так усердно жевали - до оскомины на зубах!

     Примечания

     1. Когда Авраам занес нож на Исаака и ангел остановил его, Авраам внезапно увидел барана, запутавшегося в кустах, и принес его в жертву вместо спасенного Исаака (Бытие, гл. 22). назад к тексту>>>
     2. "Многие воды не погасят любви" - Песнь песней, 8:7. назад к тексту>>>
     3. "На вавилонских реках мы сидели и рыдали, вспоминая Сион..." (псалом 137). назад к тексту>>>
     4. Эйн-Харод - кибуц на севере Израиля, в долине Изреэль. назад к тексту>>>
     5. В 1929 году. назад к тексту>>>
     6. Из субботнего песнопения. назад к тексту>>>
     7. Псалмы 119:1. назад к тексту>>>
     8. Псалом Давида (144:1). назад к тексту>>>
    

  *) См., например, Беркович  Евгений. "Первая дама Третьего Рейха и ее еврейский отчим". В книге "Банальность добра", М. 2003.


   


    
         
___Реклама___