Ryndina1.htm
©Альманах "Еврейская Старина"
Декабрь 2005

Элла Рындина

Вспоминая Моисея Бродерзона

 

 


   
     Моисей (Моше) Бродерзон - еврейский поэт, писатель и драматург, чей яркий талант расцвел на волне русской революции. Он жил в России и Польше, творил на идиш и, будучи поэтом авангарда, внес большой вклад в развитие еврейской культуры.
     Мне хочется поделиться тем, что я помню из нечастых встреч с ним (он был моим дядей - братом моего отца), из рассказов близких и того, что мне удалось узнать о нем.
     Хотелось бы выразить глубокую признательность Гите Менделевне Глускиной за переводы с идиш.

     Могила Моисея

     Моисей был похоронен в Лодзи. Тому есть многочисленные свидетельства, в частности фотографии в польских еврейских газетах, где были запечатлены и сами похороны, и памятник из черного мрамора над его могилой.
     Дочь моей приятельницы поехала на длительный срок в Лодзь, и я попросила ее найти и сфотографировать могилу Моисея. Захоронение она не нашла, а, может быть, не сумела найти.
     Но как-то в начале 80-х мой дядя Бося (Борис), средний брат Моисея слушал то ли Голос Америки, то ли Свободу, то ли Голос Израиля (тогда еще очень сильно глушили "вражеские голоса", - что удалось, то и послушал) и в крайнем волнении позвонил мне. Он услышал, что прах Моисея должен быть перевезен в Израиль и перезахоронен там. Так ли это? Может быть, он что-то недослышал или перепутал, ведь и самому Босе уже за 80? Вопрос остался открытым, а спросить не у кого.

     Прошло несколько лет, и железный занавес приоткрылся, а потом и вовсе поднялся. Стали налаживаться контакты, стали приезжать со спектаклями зарубежные театры, в том числе и театр из Израиля. Я отправилась за кулисы, поговорила с менеджером, объяснила ситуацию: так, мол, и так, мой дядя еврейский поэт и драматург, где могила - неизвестно, оставила свой адрес. Обещали помочь. Но, увы, - время прошло, и ни ответа, ни привета. Видимо, ничего найти не удастся.

     Но мысль разыскать могилу не оставляла меня. В Швейцарии мой муж встретился с эмигрировавшим туда Симой Маркишем и по телефону передал мне привет от него. С Симоном Маркишем я познакомилась в конце 60-х в Дубне под Москвой, где мы с мужем тогда работали. Когда нас представили друг другу, зная, что он сын Переца Маркиша, я сразу спросила: " Не знали ли Вы случайно моего дядю Моисея Бродерзона?" Его глаза округлились от удивления: "Ну, конечно же, конечно я прекрасно знал его. Значит, мы с Вами почти что родные!", - взволнованно воскликнул он, отпустив мою руку и хватая меня в обнимку. "Я же учился в школе при еврейском театре".

     И вот теперь я попросила обратиться к Симе с вопросом о могиле Моисея. Он ничего не слышал о перезахоронении, но обещал спросить свою мать Эстер Маркиш, эмигрировавшую к тому времени в Израиль. Однако и она ничего не слышала об этом….
     В 1992 году, будучи в Израиле, даже не то чтобы с надеждой, но скорее, чтобы окончательно поставить точку в своих поисках, я снова обратилась к Эстер. "Этого не может быть, - сказала мне она, - я бы обязательно знала, если бы Моше похоронили здесь". Однако, для очистки совести обещала поспрашивать у своих знакомых из общины- старожилов в Израиле.

     Уже ни на что особо не надеясь, я уехала на несколько дней к друзьям в Иерусалим. И вдруг звонок из дома - меня разыскивает какая-то Эстер и просит срочно позвонить ей. Я позвонила. "Эллочка, вы оказались правы: Соня (жена Моисея) переехала жить из Австралии в Израиль и перевезла прах Моисея с собой. Она жила и умерла в Тель-Авиве, так что ищите могилу на одном из кладбищ возле Тель-Авива". (Как теперь выяснилось, правительство Израиля предложило перезахоронить прах Бродерзона, и были устроены пышные похороны, а после этого Соня переехала в Тель-Авив, чтобы быть ближе к могиле мужа).

     Дальнейшее было делом техники. На первом же кладбище, куда позвонила моя невестка, ей ответили, что да, есть такой, если его отца звали Меир. "Да, да, Меир", - тут же откликнулась я. Итак, могила найдена. Через несколько дней мы все торжественно отправились на кладбище Кирьят Шауль. Невестку пришлось оставить за воротами, она была беременна в тот момент, и, как выяснилось, в таком положении нельзя посещать кладбища. Вот и участок 1 и ряд 29, надо только найти могилу. "Я пойду впереди, а то ты очень медленно читаешь", - сказал мне сын. Я без звука уступила ему, ведь я только недавно выучила еврейские буквы, и не спеша, пошла за сыном и мужем, ища знакомые сочетания букв. И надо же, они прошли мимо, а я нашла! Вот эта могила! Все-таки я нашла ее. Такой же памятник, мало чем отличающийся от других рядом. На нем написано на иврите "Поэт Моисей Бродерзон. 1890-1956" . Мы положили камешки, даже мне - женщине дозволили это, так как не было миньяна (десяти мужчин).
     Мы погрустили, сфотографировали могилу, я еще раз вспомнила Моисея, и мы вышли с кладбища, предварительно омыв руки из кружки с двумя ручками, которую я увидела здесь впервые.

 

Могила Моисея. Элла Рындина у могилы

 

     Волчок дрейдл

     У меня почти ничего не осталось от Моисея - несколько писем к среднему брату Босе с приветами мне и моему отцу, младшему брату Зигушу, пара программок еврейского театра и волчок "дрейдл", в который дети играют во время праздника Хануки. Это игра дошла до нас из глубины веков. Дрейдл надо вынуть из серого крошечного кожаного футлярчика, специально для него сшитого. Сам волчок четырехугольной формы сделан из темного почти непрозрачного красновато-коричневого янтаря. Ось, на которой он вращается, - из еще более темного, почти черного янтаря. Очень красивой вязью в стиле модерн выгравированы на его боках еврейские буквы "гимел", "нун", "хей" и "шин", это начальные буквы слов - "гуд", что означает "хорошо", т.е. выиграл, "ништ", что означает "ничего", т.е. не выиграл, "хальб", что означает "половина", т.е. выиграл половину, "шеинк", что означает - "жертвуй", т.е. - проиграл. Одновременно эти буквы начальные буквы четырех слов на иврите "Нэс гадоль хайя шам" что означает "Чудо большое свершилось там", чудо Хануки.

     Этот волчок был найден кем-то на развалинах рижского гетто сразу после освобождения Риги во время Второй мировой войны и отдан Моисею. Он бережно хранил его. Когда Моисея арестовали и нашли этот волчок при обыске, следователь сурово спросил его: "А это что такое?" "Атомная бомба", - ответил мой дядя без задержки, не потеряв присущего ему всегда чувства юмора даже в таких драматических обстоятельствах.
     Много позже, отсидев срок, перед отъездом в Польшу, Моисей отдал его мне, и я, как и он, бережно храню его.
     По случайному стечению обстоятельств в рижском гетто погибла вся семья Якова Ландау - родного брата моего деда Давида Ландау, и для меня - это память и о них тоже.

     Я продела в ось серебряное колечко для шнурка и носила дрейдл на груди, носила как напоминание о Моисее, о погибших родных в Риге, об евреях, погибших в Холокосте, и, наверное, просто как символ своего еврейства.
     Мне кажется, что этот маленький кусочек янтаря излучает какую-то необыкновенную энергию, как будто он вобрал в себя энергетику многих поколений древнего народа с его традициями, верованиями и надеждами.


     Детство Моисея. Трубадур


     Родился Моисей в Москве 23 ноября 1890 года. Его матери, моей бабушке Соне (Саре Цыпе) было в то время 17 с половиной лет. Девичья фамилия бабушки была Туров, она говорила, что ее отец был московским архитектором. Ее очень рано выдали замуж за коммивояжера Меира Бродерзона. Моисей был первенцем. После него родились Борис (Бося), Гута и младший - Зигуш, мой отец. В 1891 году семья была вынуждена уехать из Москвы. Маленький Моисей с матерью уехали в Несвиж Минской губернии (около 120 километров от Минска). Город Несвиж был в дореволюционные времена резиденцией польского магната, князя Радзивила, во время Отечественной войны еврейское гетто города Несвижа долго и героически защищалось от фашистов.

     Отец Моисея перебрался в Лодзь, (тогда Польша принадлежала Российской империи), который в те годы славился своей мануфактурной промышленностью. Дед Меир разъезжал с образцами лодзинской мануфактуры по западным губерниям страны. По-видимому, он был человеком не без юмора. Однажды он предлагал ткань какому-то богатому покупателю, которому все не нравилось и он просил что-нибудь еще лучше и, главное, подороже. Наконец, деду надоело показывать ему ткани одна лучше другой, и он взял вполне средний по качеству образец, говоря: "А вот это очень дорогая ткань знаменитой Тыневской фабрики". Покупатель охотно согласился купить, не поняв, что Тыневская по-еврейски значит "говенная".

     В Несвиже Моисей учился в хедере. Корни его как писателя на идиш берут начало в его еврейском детстве. Когда Моисею исполнилось 9 лет, он с семьей переехал к отцу в Лодзь. Окончив школу, он поступил в коммерческое училище, где получил профессию бухгалтера. Первые поэмы на русском языке появились, когда он учился в школе, а в 1908 году он опубликовал юмористические тексты в Lodzher Tagedlat под псевдонимом Broder Zinger, что в переводе с идиш означает Трубадур.
     Моисей в 17 лет ушел из дома и начал самостоятельную жизнь. В молодости он был не просто красив, он был безумно красив завораживающей мужской красотой. У него были черные глаза, тонкий с горбинкой нос и слегка раздвоенный подбородок. Невозможно оторвать взгляд от его фотографии, на которой так и угадываются романтические черты молодого поэта. Главное в его облике даже не красота, а необыкновенная одухотворенность, которая делает его лицо неотразимо прекрасным. Конечно, он пленял женщин, и они не оставляли его без внимания. Моисей очень рано женился на польской балерине Соне, но это не мешало другим женщинам продолжать заглядываться на него.

 

Моисей в юности



     Вот что пишет Нахман Майзиль: "В Моше Бродерзоне всегда была какая-то особенная праздничность. Внешне она выражалась в несколько вызывающе нарядной одежде, в нем самом была эта праздничность: в его настроении, в его душе, в его беззаботном мире, из которого выплескивалась его молодость и свежесть. В редакции лодзинского "Народного листка", куда он писал строки хроники, за ничтожную плату или где-то в кафе, или в его довольно уединенном доме, где царила постоянная скрываемая нужда и теснота, везде можно было наткнуться на этого элегантного принца, который бывал таким не только по субботам, но и во все дни недели. Радостное, всегда праздничное настроение и постоянная занятость в художественно-творческих мирах - это была сущность, нутро, характер Моше Бродерзона. Вот этот оттенок душевной легкости и стимулирующей праздничности он привез с собой в Варшаву. Его появление в союзе литераторов было похоже на появление "фокусника" в сером местечке на Волыни. Если представить себе этого молодого, высокого шаловливого Бродерзона с его большим кольцом на пальце и сумасшедшей булавкой на галстуке, а часто и моноклем на его блестящем лучистом глазу и с длинноватыми бакенбардами на его тонком нежном лице - мы увидим перед собой "фокусника" в еврейской литературе того времени. Моше Бродерзон рвался из этой, окружающей его серости и отсталости самыми разными способами. Он использовал видения и иллюзии в своих озорных игровых, но в то же время глубоко содержательных поэтических и театрально сценических произведениях. Он был большим мечтателем и большим реалистом. Его стихи и драматические сочинения, "драмочки", как он называл их, были продуктом его собственного своеобразного творческого мира".

     Перец Маркиш так говорит о нем: "Это нечеловеческий образ! Оборванный с цилиндром, хотя и помятым, на голове, еврейское лицо - образ божий витает над ним, ... а изо рта он вытягивает различные ленты. Красные. Зеленые, какие цвета вы только хотите..."

     Он шел своим путем. В его произведениях было гораздо больше серьезности, высказанного и целеустремленного намерения, чем это принято думать. Часто игра являлась лишь скорлупой, и если ее снять, то открывается ядро - глубокое внутреннее содержание.
     Моисей дебютировал сборником стихов "Черные блестки" в 1914 году. Этот сборник был издан на первые деньги, заработанные им в качестве бухгалтера. В него вошло 110 стихотворений (4 из них на французском и несколько на латыни), Начинающий поэт получил одобрительную критику Авраама Рейзена в Парижском журнале La nouvelle Revue.


     Москва. "Пражская легенда"


     Во время первой мировой войны в 1918 году, когда Лодзь оккупировали немцы, Моисей бежал в Москву, и там начался новый период его жизни. В Москве он знакомится с новыми людьми, посещает кафе - место сбора футуристов, участвует в вечерах, на которых Маяковский читает свои стихи. Он принимает участие в московском кружке еврейских писателей и артистов, который назывался "Кружок за национальную еврейскую эстетику".
     Тогда же Моисей знакомится с художником Лазарем Лисицким и становится его близким другом. В Москве в издательстве Шамир в 1917 году выходит поэма Бродерзона "Пражская Легенда", оформленная Лисицким. (Поэма известна также и под другим названием "Сихас хулин", что в переводе означает "Житейский разговор"). Автор вплетает в ткань обыденных житейских разговоров о жизни еврейской общины старинную средневековую легенду. Легенда, в которой события происходили в Константинополе, заимствована из Майзе Иерусалимт (Иерусалимские истории). Бродерзон перенес действие легенды в средневековую Прагу, где в то время существовала большая еврейская община.

 

Родные Моисея.  Слева направо: Гута (сестра), Элла (племянница,  дочь Зигуша и автор воспоминаний),  мать Софья Львовна, Соня Ландау - жена Зигуша и сестра Нобелевского лауреата Льва Ландау, Бося (средний брат)



     В легенде рассказывается о ребе Йойне, который в поисках заработков для пропитания семьи попадает во дворец к Принцессе - дочери Асмодея. Чтобы избежать смерти, ребе женится на Принцессе. Однако в своих снах он видит, что вернулся в Прагу к семье и снова стал благочестивым евреем. Принцесса отпускает его на год, взяв с него обещание вернуться. Через год, снова став уважаемым благоверным евреем, ребе забывает о своем обещании, но о нем не забыла дочь Асмодея. Она появляется в Праге, но ребе не хочет возвращаться. Принцесса просит разрешения поцеловать его в последний раз на прощанье. От заколдованного поцелуя ребе Йойна умирает, так и не изменив своей религии и благочестию.

     Лазарь Лисицкий создал на основе этого произведения Моисея Бродерзона уникальное издание: "Пражская легенда" оформлена в виде стилизованного свитка Торы с парчовыми шнурами и помещена в деревянный ковчег-футляр, черно-белый текст с вязью еврейских букв, исполненный профессиональным писцом, обрамлен причудливым цветным орнаментом. Книга вышла в количестве 110 экземпляров, часть из которых (20 экземпляров) раскрашена от руки самим художником. Следует отметить, что эта одна из первых вещей, опубликованных на идиш после революции.

 

"Пражская легенда". Оформление Эль Лисицкого


     В том же 1917 году Моисей пишет поэму для детей "Маленькая Тамар", которая вышла в Нью-Йорке в 1921 году в журнале для детей. Иллюстрировал поэму Иосиф Чайков.
     Моисей Бродерзон относится к тем еврейским поэтам, творчество которых возникло на волне русской революции. Он писал: "Революция дала встряску общественной и еврейской жизни, раскрылись застопоренные шлюзы и сильные струи начали течь по сухой равнине тогдашней еврейской поэзии".

     В 1918 году он сделал свободный перевод поэмы Блока "Двенадцать", опубликовав его в журнале "Новое слово" № 1. Это первая версия перевода "Двенадцати" на идиш, и появилась она через 4 месяца после первой публикации поэмы по-русски.
     В это же время Бродерзон опубликовал 5 революционных поэм в "Kultur und bilding". "Кавалерист на лошади - в дорогу! Приходят новые дни - старые дни прощайте!" Это его новые мироощущения, но в них остается место и для религии: "Я несу этот маленький свиток Торы в своем сердце, и мою чистоту греет огонь любви. Я - молод, я - свободен!".
     Московский период был не только самым плодотворным, но и дал пищу для многих последующих произведений Моисея. После окончания Первой мировой войны, в декабре 1918 года, Моисей возвращается в Лодзь.

     Но Московский период еще не закончен. В 1919 году он снова появляется в Москве во время выхода его произведения, "Розовый куст". Этот сборник состоит из ста "танков" на манер японской поэзии. Он был опубликован в 1917 году в журнале "Kunstring", где назывался "Маленькие любовные стихи". Бродерзон использовал японские формы, сохранив старые еврейские образы - и это было несомненным новаторством в литературе на идиш.
     Московский период, может быть, самый насыщенный период в поэзии Моисея, это время его поэтического совершенствования. Он вырабатывает свой стиль, который останется с ним до конца. Любознательный и дерзкий, он сочетает новаторство с японскими традициями. Находясь в центре еврейской жизни, он предлагает поэзию, глубоко пронизанную еврейской тематикой. Его склонность к призывам сохранилась со времен московского периода, где политические вечера определяли литературную жизнь.


     Лодзь и Варшава. "Юнг идиш" и "Халястра"


     Возвратившись в Лодзь, Моисей продолжает творить и участвовать в общественной жизни. Сравнивая Москву и Лодзь, в статье "Кто нас читает?" он пишет: "В России мало читателей на идиш, но в Польше - большая еврейская община и сознательный рабочий класс".
     Там были все условия для развития еврейской культуры, для творчества поэтов и писателей. И не случайно именно в Лодзи в 1919 году возникла группа "Молодых идишистов". В группу входили Моше Бродерзон, Ицхок Бройнер, Янкл Адлер и Марек Шварц. Моше Бродерзон был вдохновителем и душой этой группы. Через три месяца после возвращения в Лодзь, в марте 1919 года, они издали на толстой оберточной бумаге первый номер авангардистского журнала на идиш под названием "Юнг идиш" ("Yung yidish" - Молодые идишисты.) За ним последовали еще два выпуска. В них были поэмы в стихах и рисунках, виньетки на обложках, линогравюры разных художников не только, как иллюстрации, но и как самостоятельные произведения. Смешение изображения и слова не ново для Бродерзона, если вспомнить "Пражскую легенду". Но главное, что в первом и втором выпусках помещен Манифест 1 и Манифест 2. Редактором этих манифестов был Моше Бродерзон. Вот некоторые цитаты из Манифеста: "Искусство - предмет духовного поиска и средство ощутить вибрации мира", "Художник - авангард человечества", "Мир трудно постичь, художник как пророк задает вопросы", "Бог помогает разбудить нас от сна", "Без красоты мир невообразим", "Задача - сохранить культурные ценности".

     В первом выпуске опубликована поэма Бродерзона "Воскрешение мертвых" и во втором выпуске - "Я - пуримшпилер" (пуримшпилер - выступление ряженых, изображающих персонажей книги Эсфири во время Пурима). Журнал "Юнг идиш" - стал событием в идишистской литературе. Ни один из журналов авангарда в России и Америке не занял столь важного места.
     Можно сказать, что именно в Лодзи расцвел талант Бродерзона:
     "Раздробленные жемчужины" в 1920 году и сборник злободневных стихотворений "Переход" в 1921 году: "В моей сумке бурлящее море", "Я уже пришел - провозвестник весны…" В его творчестве сочеталось впитанное из еврейских народных источников и усвоенное из русской культуры. В числе своих любимых авторов он называл Э.Т.А.Гофмана и Авраама Рейзена, Шолом-Алейхема и Антона Чехова. И в своем творчестве он такой же: сочетание народного и рафинированного, эмоционального и интеллектуального, еврейского и русского. В его стихотворениях разных лет можно найти смесь идишистских, ивритских и русских слов и выражений. Эти языки были ему дороги и, переплетаясь один с другим, составляли единое целое…

     Он продолжает писать для детей "Все к лучшему" 1922 год, "Сказки для детей" и "Маленькие создания Бога" 1924 год. Он был инициатором постановки театра марионеток "Шад гадья" в 1921 году, писал тексты песенок для детей, либретто для опер, скетчи для театра, например, "Шейлок смеется" и т.д.
     В 1921 году он вошел в группу еврейских поэтов, которые организовали в Варшаве группу "Халястра". Слово "халястра", перешедшее в идиш из польского, означает "сброд", "шайка", "орава". Оно вошло в историю литературы на идиш, став названием группы еврейских писателей-модернистов, Ядро "Халястры" образовали три поэта: Ури Цви Гринберг, Перец Маркиш и Мейле Равич (псевдоним Захарии Хоне Бергнера). К ним присоединились также прозаик Исрул Шие Зингер (старший брат Башевиса Зингера) и Моше Бродерзон. Стихи Бродерзона - игривые и беспечные - не соответствует тону, на который должна была настроиться "Халястра". Однако именно строфа Моисея Бродерзона из стихотворения "К звездам " стала названием всей группы и ее альманаха. Она была напечатана под рисунком Исака Бройнера, изобразившего трех юношей, шагающих в ногу, в неудержимом движении вперед, их руки подобны штыкам или копьям - они идут завоевывать мир

     "Мы юная, веселая,
     поющая халястра,
     идем неведомым путем
     тоскливым мрачным днем
     и в ужасе ночном
     per aspera ad astra!"


     Основной идеей группы был юношеский протест против любых устоев и традиций - без исключения. Стихи халястровцев представляли собой гремучую смесь из Блока, Маяковского и футуристов. Халястровцы устраивали в Варшаве поэтические утренники, "Халястра" собирала на своих "утренниках" (представления - дабы противопоставить себя общинным устоям - всегда проходили в субботу утром, параллельно утренней молитве в синагогах) полные аншлаги; на них заходили даже такие "зубры" еврейской литературы, как Шолом Аш, Дер Нистер, Юлиан Тувим. Участники группы выпускали журнал "Халястра". Первый номер "Халястры" вышел в 1922 году в Варшаве, второй - в Париже, в 1924 году.
     Еврейская Варшава была в эти годы достаточно консервативной, город Лодзь, где жил и творил Моисей и с которым он был так тесно связан, был совсем другим - новорожденный по сравнению с многолетней и закостенелой Варшавой, с набежавшим еврейским населением, со смешением культур и устоев жизни, с новой действующей сильной индустрией. Там были все условия для развития еврейской культуры, для творчества поэтов и писателей.


     Предчувствие войны


     Как ни старался Моисей быть в своих стихах далеко от политики, но действительность врывалась в его творчество. Когда фашизм стал распространяться в мире, в его стихах стали появляться политико-социальные мотивы.

     В 1934 году в стихотворении "Предупреждение", чувствуя приближение темных сил, он пишет: "Опомнитесь! Сдавайтесь! Мы выступим против вас с голой грудью, обнаженной и пылающей". В 1939 году, когда планы Гитлера завоевать весь мир и уничтожить евреев не вызывают сомнений, появляется его поэма "Евреи", которую называли обвинительным актом против гитлеризма: "Я кричу во весь голос: Люди, спасайтесь, так не может продолжаться!" и дальше: "Солнце завернули в желтую тряпку для многих миллионов людей на этой печальной земле", при этом он ободряет и будит: "Знаете ли вы, что значит нести горы веры и при самом большом отчаянии не усомниться в этом мире?"

     В то же время, перед войной в 1940 году в Москве состоялись гастроли Государственного еврейского театра миниатюр, города Белостока. Заведующий литературной частью театра - М.Бродерзон, а в постановке "Танцуя и напевая" из семи номеров первого отделения - четыре на стихи Бродерзона. Сразу после окончания войны он писал стихи, полные радостного ожидания. "Теперь я снова дышу", его захватил поток "необычайного темпа" "чего-то еще очень важного"… Во всех стихотворениях того короткого времени ощущается поэт-бродяга, поэт-пришелец, запряженный в "лихорадку времени, когда нет ни минуты, ни дня, - как он пишет - чтобы я не перешел границы". Ни он, ни другие еврейские поэты еще не почувствовали, что новые грозные времена наступают, что мало кому из них удастся уцелеть, что само существование евреев в России будет поставлено под угрозу.

 

Моисей в 40-е годы



     Ему самому в жизни пришлось пережить немало. Еще во время Первой мировой войны он прятался от немцев, скрывался в каких-то болотах под Белостоком, ему помогла какая-то незнакомая женщина, которая накормила и спрятала его. Он рассказывал, что был с семьей в толпе беженцев, которых гнали немцы. В какой-то момент немцы приказали всем бежать, предупредив, что бежавший последним  будет расстрелян. А его самого на глазах жены и дочери немцы поставили к стенке, но не расстреляли, а только развлеклись, обстреляв на стенке его силуэт. Может быть, поэтому он просто ненавидел немцев и плохо переносил даже звуки немецкой речи. Моя мама, которая была ярой интернационалисткой и считала, что не бывает плохих и хороших наций, а бывают плохие и хорошие люди независимо от национальности, отчаянно спорила с ним, но переубедить его было невозможно. Поэтому когда во время Второй мировой войны перед ним встал выбор, куда направиться в сторону немцев или Советского Союза, для него альтернативы не было - только в Советский Союз. И во время войны он оказался с женой и дочерью в Средней Азии, в городе Турткуле, который находился в Каракалпакии на речке Сыр Дарья, туда же к нему из блокадного Ленинграда приехали его матьи сестра Гута.

 

Моисей с матерью



     Когда война закончилась, они оказались в Москве, вернее под Москвой, в Карачарове, где энергичная дочка Моисея Анетка нашла какой-то сарай, переоборудовала его под жилье, насколько это было возможно, и там они поселились. Моисей стал писать для Еврейского театра, читал лекции в школе театра. Он был хорошо знаком с Михоэлсом, дружил с Зускиным. У меня хранится афиша спектакля Еврейского театра "Канун праздника" М.Бродерзона, поставленного 1947 году Вениамином Зускиным. Зускин в то же время исполнял в спектакле главную роль Зореха Зархи. Жена Зускина Эда Берковская играла главную женскую роль. Это спектакль о войне. Говорили, что он производил очень сильное впечатление, зрители плакали и долго не уходили после спектакля.
 

     Моисей и Вольф Мессинг
 

     Моисей был знаком с Вольфом Мессингом и был с ним в приятельских отношениях. Он рассказывал, что Мессинг был как-то у них с Соней в гостях.
     Забавы ради они решили попросить Мессинга отгадать то, что они задумают. Он согласился и вышел из комнаты. Когда гость вошел обратно, Моисей протянул ему руку, поскольку на всех публичных выступлениях Мессинг обычно брал загадавшего за руку, начинал дрожать всем телом, испытывая крайнее напряжение. Мессинг с улыбкой отказался от протянутой руки и сказал, что это скорее театральный прием, а на самом деле ему это вовсе не нужно, он может читать мысли, не прикасаясь.
     По-прежнему улыбаясь, он снял туфельку с Сониной ноги. "Ну а уж пить из нее вино я, пожалуй, не буду". Да, точно так и было задумано: снять Сонину туфельку и выпить из нее вина.


     Покидать ли Россию
 

     В 1947 году польским евреям согласно договору о репатриации разрешили вернуться в Польшу. Вначале Моисей и вовсе не верил, что советские власти выпустят со своей территории тысячи польских граждан. Но когда началась репатриация, он стал допускать мысль, что разрешат выехать простому народу, "темным массам", но ни в коем случае не интеллигенции, писателям и журналистам. "И вам может придти в голову, - говорил он тогда Л. Ленеману, своему близкому знакомому, который собирался репатриироваться - что писателям разрешат прибыть в Варшаву, а может быть, оттуда поехать и дальше, чтобы они рассказали и описали перед всем миром истинную правду, которую видели в Советском Союзе?" Моисей считал, что их просто втягивают в ловушку, их арестуют у границы, и "никто никогда не узнает, куда делись их кости". "Договор-шмоговор, - не верил он - зачем мне захотелось уезжать? Разве не из-за того, что я - "враг народа" с четырьмя копытами, и 10 лет будут как раз для меня уготованы… Вы думаете, моя старая мама одобрила бы это. О нет, мне нельзя рисковать!" Он приезжал тогда в Ленинград и советовался с братьями и матерью. Помню, что были обсуждения и бурные споры. Мне кажется, что ему хотелось рискнуть и уехать, но оба брата, и мой отец и Бося были резко против, они были большими пессимистами. А, может быть, они не меньше беспокоились за себя и свои семьи. Ох, как непросто тогда было иметь родственников за границей. Итак, Моисей решил остаться, а его дочь Анетка с мужем-поляком Адамом и с дочкой Розалией решили уехать. Добравшись до Польши, они продолжили путь и направились в Америку. Здесь это тщательно скрывалось, условно писали, что они поехали к дяде Мише. Дядя Миша Туров - брат матери Моисея (бабушки Сони), человек необычайно эрудированный и пользовавшийся уважением и восхищением окружающих и близких ему людей, уехал в Америку после революции, и родные ничего о нем не знали, даже жив ли он, но времена были суровые, и интересоваться родственником за границей было слишком опасно. Письма Анетка писала из Америки в Польшу, а оттуда брат жены Моисея Сони пересылал их в Советский Союз.
 

     Арест и освобождение
 

     Но ни попытка предусмотреть будущее, ни осторожность, ничто не могло уберечь Моисея от нового тяжелейшего испытания. Все началось с убийства Михоэлса и продолжилось разгромом Еврейского театра. Моисея арестовали весной 1950 года после ареста Переца Маркиша и Зускина. Кстати говоря, в КГБ прекрасно знали, что дочь Моисея уехала в Америку, а вовсе не сидит в Польше, так что конспирация с пересылкой писем через Польшу была ни к чему.
     Когда Моисея посадили, ему только что исполнилось 60 лет. Как уж он сумел выдержать все уготованные ему судьбой испытания, один Бог ведает. Знаю, что, очутившись в одной камере с уголовниками - одно из испытаний, которому подвергались политические заключенные, он начал рассказывать содержание романа "Граф Монте Кристо" Дюма, тем самым, спасая себе жизнь. Раз в месяц разрешалось послать заключенному посылку. Соня не могла или не умела это делать, и посылки посылала сестра Моисея Гута. Помню, что посылку нельзя было отправить из Ленинграда, и она специально ехала в пригород с тяжелой деревянной коробкой. Помню, что в редких разрешенных письмах он просил прислать лук и чеснок, иначе заключенные заболевали цингой.

     Он прошел эти суровые испытания, несмотря на далеко не молодой возраст, и вышел из тюрьмы в 1956 году. В свои 65 лет он вернулся к разбитому корыту: для жилья тот же сарай под Москвой, еврейского театра не существует, многие друзья погибли в лагерях, расстреляны, работы нет, здоровье подорвано, средств к существованию тоже нет. Что же делать?

 

Моисей с женой Соней (Шейне)


     Узнав о его возвращении и бедственном положении, польские писатели выхлопотали для него разрешение на поездку в Польшу на год. 30 июня 1956 года он пишет в Ленинград брату Босе, что получил документы на выезд для себя и жены Сони. "Такова, понимаешь, моя судьба, и. я как фаталист, никогда не вступаю с нею в конфликт. Еду, значит. Думаю, что, трезво рассуждая, так лучше и для меня и для вас. А то нервы мои в последние годы совсем расшатались. Я стал буквально психическим импотентом. Стыдно в этом сознаться, но такова действительность. (Ничего не попишешь и не напишешь!) Ты же психоневролог на физиотерапевтической подкладке, так что восприми это трезво, спокойно и объясни Маме, Гуточке, строптивому Зигомару, Соне, Ане, Эллочке, что так - хорошо, так надо. Я еще из Москвы напишу. Пока, обнимаем, целуем вас. Моисей, Соня".

     Летом 1956 года они уехали в Лодзь. Оттуда, естественно, писем не было. Он прожил там месяц. Ежедневно были встречи, вечера в его честь, его принимали тепло и бурно. Он же еще не сумел отойти от лагерной жизни, по ночам кричал, что надо нести парашу и что-то еще. И через месяц случилось непоправимое - одеваясь вечером перед зеркалом для очередной встречи, он упал замертво...
     Похоронили его в Лодзи. Похороны были пышные. Народу было много. Газеты много об этом писали.

     Моисей в моей памяти
 

     Когда он умер, мне было 22 года, а когда его посадили, я еще училась в школе, я была слишком юной тогда, чтобы оценить его как человека и как поэта. Он и в старости оставался необычайно ласковым, особенно к женщинам: без конца мог обнимать, целовать руки, а меня он просто зацеловывал. Мне это не нравилось, и я старалась держаться от него подальше, чтобы, как я выражалась, "он меня не облизывал". Мама сказала ему об этом, он улыбнулся и обещал "исправиться", но в свой следующий приход через каждую фразу он касался губами моего затылка. "Ах, да!" - он отстранялся, увидев предупреждающий взгляд мамы. В тот приезд он написал стихи на обратной стороне моей фотокарточки. Я не понимала слов только услышала музыку его стиха и запомнила выражение "zusse Liebe" , обращенные ко мне. Зюсе либе - перевел он, означает "сладкая любовь". Как это может быть любовь сладкой - критически подумала я.
       Именно Моисей научил меня словам молитвы "Шма Исроэл", и теперь каждый раз, произнося эти слова,  я думаю и о нем тоже.
     Вспоминая наши с ним встречи, я думаю, что надо было чаще просить его читать стихи, слушать их музыку, и стараться получше узнать и понять его самого.

 

 ПОСЛЕСЛОВИЕ

 Разве не удивительно вынуть из письма, пришедшего с другого конца света,  свою фотографию и фотографию своей мамы. Да еще если эти фотографии сопровождаются вопросами: «кто они - эта девушка и  эта красивая женщина?». Письмо пришло из Америки от людей,  которых я никогда не знала, и которые меня никогда не видели.

Это письмо  напрямую связано с написанием  моих воспоминаний и моими поисками дочери Моисея.

Прошло много времени, больше 50 лет, как Анетка уехала из Советского Союза с мужем Адамом и маленькой дочерью. Мне очень хотелось их разыскать. Но как? Ведь я даже не знаю  ее  фамилии. И где они могут быть, куда их забросила судьба? Эстер Маркиш, помогавшая мне искать могилу Моисея, сказала, что будто бы Соня (жена Моисея) переехала из Австралии в Израиль. Я попробовала искать их в Австралии, искала как потомков Бродерзона через тамошнюю еврейскую  общину, но тщетно.

И вот, когда мои воспоминания были частично написаны, я пыталась найти в Интернете сведения об Еврейском театре, о Халястре и о самом Моисее, конечно. О Бродерзоне все материалы были на идиш, однако  попалась рецензия на книгу Жиля Розье о Бродерзоне, а затем нашлась и сама   книга по-французски. Через месяц я уже держала ее в руках. В ней было несколько фотографий Моисея, принадлежащих архиву некоей Энн Берстин.  Подробности о матери Моисея и некоторые другие факты наводили на мысль, что  Розье сотрудничал с кем-то из потомков Моисея.

Дочка переводила мне французский текст, но никаких сведений об этой Энн в книге не было.  Не зная французского, я пыталась что-то прочесть самостоятельно,  и случайно наткнулась  в конце книги, в списке упоминаемых имен, –  на имя Энн Берстин (урожденной Бродерзон). Вот она – Анетка, которую я так долго искала!

Начались попытки связаться с издательством. Оно не желало отвечать ни на неоднократно посланные электронные письма, ни на звонки. Пришлось прибегнуть к помощи парижской знакомой, да и ей лишь через полтора месяца удалось получить у издательства телефон Жиля Розье, а уже у него адрес и телефон Энн и Адама Берстин во Флориде.

В  тот же день мы позвонили во Флориду. Сумбурный и радостный разговор: наконец то мы нашли их, а они узнали о нас.

«У нас есть фотографии Зигуша, я пришлю», - повторял Адам, - « Мы были вместе с бабушкой и Гутой в Средней Азии во время войны». 

«Я знаю, я знаю», - повторяла я.

«А в городе Холоне, в Израиле, есть улица, названная в честь Моисея».  Договорились, что сначала мы посылаем письмо и фотографии, чтобы у них был наш правильный, не по телефону записанный адрес,  а потом они присылают нам письмо с их фотографиями и описанием событий в их жизни, о которой мы ничего не знали.

И вот, наконец, пришло ответное письмо и в нем много фотографий Анетки, Адама, их детей и внуков и дорогие для меня фотографии из архива самого Моисея.  Эти фото он взял с собой, покидая Россию, куда ему  уже не случилось вернуться.   И в этом архиве фотографии моего папы – Зигуша, моей мамы – Сони Ландау и моя в возрасте пятнадцати лет.


    
   

***

А теперь несколько слов о новостях экономики и финансов.

Реалии современного социума таковы, что качественно возрастает роль бюджетной отчетности, и особенно ― в отношении пенсионной составляющей. По мнению председателя международного разработчика стандартов отчетности Ханса Хугерворста, сопоставимая и надежная информация должна иметь наивысший приоритет, «даже если ее некомфортно читать».

Понятие «ответственного руководства» ― не пустой звук, ведь оно критически важно для благополучия мировых финансовых рынков. В нашем мире большинство людей, работающих в области финансовых услуг, неизбежно работают с деньгами, которые им не принадлежат, то есть с чужими деньгами. Моральный риск буквально везде ― и этот факт особенно наглядно высветил финансовый кризис.

Относительно Совета по МСФО вправе сказать, что он играет немаловажную роль в том, чтобы в меру своих возможностей поддерживать «честность» всей этой системы. Его роль состоит в разработке и поддержании единого глобального языка финансовой отчетности, который снижет этот риск.

Пенсионная тема популярна не только в мире МСФО, но и в России ― по разным причинам. Если в отношении международных стандартов обсуждаются преимущественно нововведения IAS 19, то в кризисных условиях ведется разговор о заморозке накопительной части пенсии или, например, об увеличении пенсионного возраста. Так или иначе, всё начнет свое отражение в отчетности, в т.ч. составленной по международным стандартам.

Показательно, что, если приоткрыть завесу над истиной, пенсионные обязательства в отдельных организациях общественного сектора зачастую превышают долг греческого правительства. Никаких коррекционных программ, ровным счетом ничего не применяется до момента неизбежной реструктуризации, когда уж слишком поздно. Воистину плохая отчетность ― плохая политика.

Задуматься о собственном возрасте заставляет учет в бюджетных организациях.

Нельзя отрицать очевидного: пенсионная реформа проходит череду колоссальных изменений. Финансовый кризис поставил все с ног на голову. Ситуация отягощается изменениями в стандартах учета, только добавляющими «градус». И все-таки наибольшую пользу инвесторам и компаниям принесут стандарты, правильным образом и вовремя отражающие экономические реалии.  


   


    
         
___Реклама___