©Альманах "Еврейская Старина"
Декабрь 2005

Игорь Островский
Ужели слово найдено?

 

 


   
    

«Если ты думаешь, что нашёл что-то новое, значит ты плохо знаком с литературой вопроса» 

Из сборника «Физики шутят»

 

 

Представления о природе антисемитизма, изложенные Дэниэлем Голдхагеном в первой главе (см. приложение к настоящей статье) его нашумевшей работы „Hitler’s Willing Executioners“, в принципе не новы. (Само собой, всякий раз, когда здесь упоминается об антисемитизме, имеется в виду не заурядная межэтническая рознь, какие встречаются повсеместно, а то, что выходит за её рамки и составляет специфику антисемитизма).  Не новы эти представления каждое по отдельности, не новы и собранные в единую концепцию. Хотя надо заметить, что именно чёткости концептуальных формулировок автор, судя по всему, не придавал большого значения (но возможно, в более стройном и законченном виде концепция уже излагалась им в других работах). Как бы то ни было, выявление в тексте существеннейших положений труда не представляет.

Начнём с того, что автор полагает антисемитизм ограниченным во времени и пространстве – христианской Европой начиная с эпохи Крестовых походов.

Как известно, такая точка зрения не относится к числу господствующих. Практически все антисемитские авторы настаивают на теории извечности и повсеместности антисемитизма, считая это самоочевидным. Исключения если и имеются, то мне лично они неизвестны. Как ни странно, аналогичной точки зрения придерживаются и многие еврейские религиозные авторы, хотя и из других побуждений. Из светских авторов отметим Соломона Лурье и Бернара Лазара (Bernard Lazare). Излишне говорить, что эта теория, уже в силу постулата извечности, автоматически ставит себя саму вне рамок всякой научности. Однако, при всей странности такой теории, противоположная точка зрения уступает ей в популярности, как вообще научное знание нередко оттесняется на второй план мифами.

В конкретном определении пространственных и хронологических рамок антисемитизма  Д.Голдхаген, тем не менее, не одинок. Они, впрочем, представляются наиболее естественными и правдоподобными и подкрепляются наибольшим числом фактов.

Следующий концептуально важный момент это однозначная увязка антисемитизма с христианством. Против этого положения невозможно, на мой взгляд, выдвинуть сколько-нибудь обоснованные возражения.

Положение о включённости антисемитизма в «культурный код» европейской христианской культуры в качестве важного, возможно даже одного из системонесущих элементов, является лишь логическим развитием и углублением предыдущего постулата.

И, наконец, Д.Голдхаген подчёркивает отсутствие связи антисемитизма как предрассудка с реальными евреями. Предельно коротко, этот постулат можно было бы сформулировать так: теоретический антисемитизм не имеет ничего общего с реальными евреями.

В этой связи показателен приводимый автором пример «экономического» антисемитизма, из анализа которого следует, что антисемитские реакции, вызванные, казалось бы, вполне реальными противоречиями, на самом деле требуют в качестве предпосылки уже существующего антисемитизма – в данном случае, выделенности евреев из общего ряда этносов, делающей их специальным объектом пристального, придирчивого, недоброжелательного внимания, какого не удостаивается ни одна другая общность. Конкретный антисемитизм, таким образом, порождается укоренённым в христианской культуре стереотипом восприятия, а не живыми евреями.

Другим следствием постулата несвязанности является положение о том, что образ еврея, лежащий в основе европейского антисемитизма, получен путём проекции на евреев собственных опасений, страхов, фрустрации и фантазий.

На фоне вышесказанного некоторые другие положения Д.Голдхагена, в первую очередь, вводимые им параметры для анализа антисемитизма, не производят сильного впечатления. Автор предлагает, в частности, проводить чёткое различение между степенью одержимости отдельного антисемита «еврейским вопросом» (второй параметр) и оценкою степени опасности евреев (третий параметр). Но практика показывает, что накал антисемитских эмоций обычно связан до неразличимости с тою степенью опасности, которая приписывается евреям (но, конечно, обратная зависимость может и отсутствовать). Вызывает вопросы и попытка автора провести чёткое различение между фактом наличия антисемитизма как такового и степенью его манифестности – это не слишком оправдано теоретически и редко продуктивно практически, и вообще несколько отдаёт софистикой. Как бы то ни было, вполне возможно, что предложенные Голдхагеном параметры окажутся, до известной степени полезны для конкретного исторического анализа динамики антисемитизма в рамках конкретного общества и исторического периода (что, собственно, и нужно автору для раскрытия темы). Однако для понимания сути антисемитизма как культурного феномена они несущественны. А именно эта суть и представляет в общем плане наибольший интерес.

Кратко формулируя, концепция антисемитизма, изложенная в первой главе названной работы Д.Голдхагена, является наиболее верной среди популярных и наиболее популярной среди верных. Возможно, кто-то изложил её и лучше, но не в книге, возбудившей столько внимания и получившей столь широкое распространение. Именно в возможностях популяризации более корректной концепции и лежит значение вышеназванного текста. Не исключено, что в ретроспективе это окажется своего рода прорывом, в итоге которого научные представления хотя бы несколько потеснят мифологию в столь животрепещущем вопросе, которому, увы, ещё долго суждено трепетать.

Не стоит и говорить, что лично я почти по всем перечисленным пунктам практически полностью согласен с Голдхагеном. Редко удаётся найти в книгах такое почти совершенное подтверждение собственным, выношенным и, говоря высоким штилем, выстраданным взглядам, к которым я пришёл на основании опыта общения с антисемитами и, что небезынтересно отметить, ещё до знакомства с литературой вопроса. Именно это греющее душу единомыслие и побудило меня взяться за перевод первых глав книги Голдхагена, чтобы сделать его мысли доступными русскоязычному читателю.

Единственное существенное расхождение с позицией Д.Голдхагена я усматриваю в том, что тот не увидел механизма зеркализации при формировании образа еврея, т.е., переноса на образ врага не только «представлений, порождённых в рамках собственной культуры», но и собственных качеств и деяний, негативно оцениваемых собственною же моралью, что неизбежно вытекает из представления о «козле отпущения», который по смыслу ритуала нагружается не собственными, но чужими грехами. Но это частность, хотя и немаловажная, до которой у него, возможно, просто не дошли руки; этому аспекту Голдхаген уделил ведь всего несколько слов.  

Как и положено в таких случаях, книга Д.Голдхагена не просто преподносит читателю материал для усвоения, но и стимулирует дальнейшие размышления, которые, впрочем, имеют, увы, мало шансов оказаться полностью оригинальными (см. эпиграф). Всё существенное, что можно сказать на тему антисемитизма, скорее всего уже было сказано. Мы просто не знаем кем и где.

Разумеется, в книге, посвящённой другой теме, автор не мог уделить достаточно внимания концепции антисемитизма как таковой. Развёрнутое изложение потребовало бы отдельной книги. То, что им дано, больше похоже на набросок. И каждый имеет право и возможность использовать его в качестве отправного пункта для собственных размышлений.  

Христианству, лежащему вполне в русле средиземноморской культурной традиции, свойствен и типичный для этой традиции дихотомизм картины мироздания, т.е., признание сосуществования и чёткое противопоставление доброго и злого начал, доведённое до логического конца в манихействе. Однако догмат о всемогуществе доброго начала деформировал исходное миропонимание (на уровне массового сознания), на практике лишь делегитимизировав начало злое, но не упразднив его совсем, что было логично исходя из христианской концепции бога. Изначальное противоречие христианской картины мира в том и состоит, что, несмотря на наличие единственного всемогущего и всеблагого божества, в ней вынужденно – иначе не объяснить наличие реального зла в мире –  допускается существование автономного, если уж не полностью независимого злого начала, т.е., фактически альтернативного злого божества, но как бы на нелегальном (подпольном!) положении. Платить за эту логическую неувязку пришлось, в конце концов, евреям.

В то время как язычники сохраняли возможность религиозного контакта со злым началом, регулярно принося ему жертвы, задабривая и умилостивляя его, христианину, как и иудею, подобного рода практики  категорически воспрещались.

Тут мы должны подчеркнуть, что христианство – а нас интересует его европейский вариант, – хотя и возникло как ветвь иудаизма, но в своём дальнейшем развитии и распространении наслоилось на политеистическую основу, поэтому в качестве типичного христианина следует рассматривать не вчерашнего иудея, а вчерашнего язычника-политеиста – латинянина, грека, кельта, германца, славянина. И типичной христианской проблемой было не только «преодоление» иудейского прошлого, но и переработка политеистического наследия, которое, разумеется, никогда не было изжито полностью, а стало составным элементом сложного сплава, именуемого европейским христианством. Поэтому, ведя речь о генезисе европейской культуры, мы должны соотносить христианство не с иудаизмом, но с дохристианской европейской языческой традицией. В данном случае, для нас важно то, что легитимное в дохристианской европейской традиции злое начало,  впрочем, слабо отделённое от доброго, было христианством делегитимизировано. То обстоятельство, что эта делегитимизация сопровождалась принципиально важным расщеплением начал на доброе и злое в манихейском духе, лишь подчёркивает глубину христианского переворота, разрушавшего старый духовный мир действительно до основания.

Синтез вчерашнего политеизма с христианством привел, как мне кажется, к тому, что новодельный христианин оказался в ситуации острого дискомфорта.

Одни языческие религии не знают чёткого разделения божеств на добрых и злых: творит определённый бог добро или зло –  зависит от его настроения. В других – у германцев, например, – можно выделить богов, специализирующихся на причинении зла. Но и в том и другом случае с ними можно коммуницировать в рамках религиозных ритуалов, они оставались легитимными божествами. Демонстрируя почтение к ним, верующий мог предполагать себя защищённым от неприятностей со всех направлений.  В христианстве же верующему разрешаются легитимные контакты лишь в одну сторону – с богом добра. С другой стороны оказывается чёрная пустота, загадочная и опасная, злое божество (излишне повторять, что в массовом сознании дьявол был эквивалентен богу зла), которое хоть и могущественно, но с которым, тем не менее, нельзя попытаться договориться по-хорошему. Обращаясь лицом к богу, христианин подставлял ничем не защищённую спину дьяволу. Это не могло не привести к ощущению крайнего неуюта, беспокойства, неопределённости, беззащитности, страха (что неизбежно должно было вылиться в агрессию – и не только против евреев, вспомним религиозные распри, охоту на ведьм и т.п.). Христианин должен был чувствовать себя как человек, запертый в одной камере со злобным маньяком, намного сильнее себя, с которым запрещено даже искать какую-то форму мирного сосуществования.  Отсюда постоянное присутствие в рамках христианской культуры сатанинских культов как попытки решить проблему взаимоотношений с реальной, могущественной, но объявленной вне закона силой. Надо подчеркнуть, что сатанисты никоим образом не отрицали христианской картины мира. Они всецело оставались в её рамках, лишь ставя её с ног на голову – в своей собственной голове.

Однако попытка отдать кесарю – князю тьмы – кесарево считалась в христианском обществе криминальной и не могла претендовать на статус всеобщей практики. С дьяволом, тем не менее, надо было что-то делать. Теология Добра требовала противовеса – теологии Зла. Но целью легитимной (с точки зрения церкви) теологии зла должен был стать не компромисс с силами зла, а борьба с ними. Возможно, роковую роль сыграл чрезмерный акцент на борьбе со злом, вытекающий из понимания зла как активного начала, в ущерб деланию добра, что вытекало бы из понимания зла как дефицита добра (концепция, популярная в иудаизме) – но такое понимание было чуждо христианству. Борьба со Злом подразумевала постоянное существование зла как такового, зла по определению, в независимости от того, творит ли это метафизическое Зло какое-то конкретное практическое зло. (Надо заметить, что в христианстве практиковался самый настоящий культ личности дьявола, со знаком минус, конечно). Бороться надлежало не столько с конкретными злодеяниями и теми, кто их совершает, сколько со злым началом как корнем всех зол, без которого не было бы и никаких конкретных злодеяний.  Принцип борьбы, в свою очередь, требовал того, чтобы силы зла были материализованы, были представлены не абстрактным понятием, которому не сделаешь больно, а живыми людьми, доступными земной мести. И  этих людей следовало преследовать не за то, что они делают, а за то, кто они есть и что олицетворяют. Евреи, назначенные на роль земного воплощения Зла, могли делать что-то злое, могли не делать, могли даже делать добро – это не имело никакого значения, ибо в рамках христианского мифа их природная суть вовсе не зависела от того, что они реально делают, эта суть была евреям имманентна и неизменяема. (В этом смысле якобы язычествовавшие германские нацисты находились полностью в русле христианской традиции). Именно поэтому, для очередной кампании преследований хватало самого пустого предлога, а нередко обходились и вовсе без предлога: достаточно было напоминания о том, что евреи сами по себе и есть Зло, что на языке христианского мифа формулировалось следующими бессмертным словами: «Жиды Христа распяли!».

Итак, резюмируем, корни христианского антисемитизма лежат не в том, что, отпочковавшись от иудаизма, христианство в процессе собственной эмансипации стало во враждебную позицию к иудаизму (что на определённом этапе было просто неизбежно), и не в том, что христианская культура сделала из евреев универсального козла отпущения, но в том, что европейское христианство сформировало такую картину мира, в рамках которой кто-то непременно должен был занять место посюстороннего представителя сил Зла и принять на себя роль козла отпущения. Дело не в самом выборе козла отпущения, но в создании положения, в котором такой выбор стал необходим. То, что это место заняли, в конце концов, евреи, было вопросом второстепенным. Евреи оказались просто наиболее удобными кандидатами в силу исторических обстоятельств, но в принципе был мыслим и иной вариант.

Именно в роли осязаемых представителей отрицательного начала евреи и были интегрированы в европейскую христианскую культуру, что весьма чётко осознавалось и отцами христианства. Я не могу согласиться с тем, что знаменитая теория Августина – евреев следует оставить жить как живое свидетельство правоты христианства, но оставить жить в страдании – могла хоть в какой-то мере быть порождением гуманизма. Августин просто понял необходимость евреев для христианской картины мироздания (без евреев в этой картине образовывались недопустимые пустоты) и сделал соответствующие выводы. То, что церковь приняла учение Августина, доказывает, что таковая необходимость осознавалась и церковью в целом. Обвинять церковь в гуманном отношении к инаковерующим было бы вопиющей несправедливостью. 

Пожалуй, самым «убойным» из доводов антисемитов является следующий: если евреев ненавидели все народы и во все времена, то не может же быть, чтобы все они ошибались! Разве может быть, чтобы люди на протяжении веков и тысячелетий верили в то, чему нет никаких оснований?

Ответ прост – такое не только может быть, такое наблюдается непрестанно и повсеместно. И сегодня большинство человечества верит в вещи, не имеющие никаких реальных оснований. Многие верят свято, включая готовность убивать и умирать за свою веру. Всё это называется религией. Каждый атеист вынужден будет согласиться с этим фактом. Верующий, разумеется, потребует исключения для своей собственной религии, но тоже не сможет отрицать, что большинство человечества, придерживающееся «ложных» религий, верило и верит во всякую ахинею.

Итак, длительная, устойчивая, интенсивная вера в то, чему нет в реальности никаких разумных оснований, является для человеческого общества самым привычным делом. Но практикуется это, главным образом,  в сфере религиозного. Нельзя отрицать, что вне сферы религиозного люди куда менее склонны веровать в бессмысленное, абсурдное и недоказуемое. Рациональному мышлению свойственно отключаться именно на пороге храма.

Отсюда предположение: не является ли антисемитизм своего рода разновидностью религиозной веры? Теологией Зла, дополняющей теологию Добра? Теневой эрзац-религией европейского христианства, комплиментарной по отношению к нему? Религией, способной, возможно, пережить и само официальное христианство или даже привиться к стволу иных культур?

При этом продолжающееся существования антисемитизма в секуляризированном обществе не противоречит тезису о его религиозной сущности – до тех пор, пока общество сохраняет свои традиционные культурные основания. 

Всякому, достаточно длительное время общавшемуся с антисемитами, известно, что эти люди способны верить в самые невероятные вещи, лишь бы они лежали в русле их основного убеждения. На их веру не оказывает никакого влияния ни объективные факты, ни логические несообразности их построений, ни даже очевидная невозможность и абсурдность тех действий, качеств или намерений, которые они приписывают евреям. Разумеется, то же самое свойственно и любому другому маньяку, независимо от предмета его помешательства. И многие упёртые антисемиты производят действительно впечатление помешанных маньяков. С другой стороны, среди упёртых антисемитов попадаются и люди, достигшие многого в научной, к примеру, работе, которых нельзя просто так объявить недоумками. Однако иррациональная религиозная вера нередко сочетается с вполне рациональным – в иных сферах приложения – разумом.

Вера, вместо фактов и доводов разума, отказ от картины мира, основанной на научных данных, здравом смысле и логике, глубокая мифологичность сознания, ориентация на авторитет (вспомним, хотя бы, особое пристрастие антисемитов к цитатникам типа «Великие люди о евреях») в ущерб опыту – всё это говорит о квази-религиозном характере антисемитизма. Убеждение антисемита в зловредности евреев не следует из опыта, а предшествует ему. Но это ещё не главное, главное лежит глубже. Главное это чисто религиозная (даже если она выступает в секулярных одеждах, например, под видом «расовой теории») вера в наличие доброго и злого начал в мироздании, находящихся в состоянии вечного (в смысле – «до конца времён») противоборства, – и отождествление злого, враждебного начала с евреями, борьба с которыми приобретает, таким образом, космические черты. Еврей в этой картине мира даже не соперник или конкурент в рационально понимаемой борьбе за ресурсы, власть и т.п. (хотя и это представление само по себе достаточно абсурдно), но метафизический враг, злонамеренность которого не ситуативна, а имманентна и абсолютна. Собственно, еврей это и есть сам дьявол, во всяком случае, земная его ипостась. Он делает зло потому, что не может его не делать. Такова его функция в мироздании. Поэтому он всегда и во всём виноват. Так или иначе, в это веруют все антисемиты, даже атеисты. Излишне говорить, что атеизм верующего антисемита не настоящий, мышление его всё ещё лежит в русле религиозно обусловленной традиции, он верный сын родной культуры, его картина мира религиозна в своих основах, а перспектива окончательного уничтожения еврейства («окончательного решения еврейского вопроса») заменяет ему второе пришествие мессии с последующим блаженством.

Само собой разумеется, антисемитизм это ни в коем случае не полноценная религия со всеми её атрибутами. Утверждать подобное нет оснований. Но по характеру своему этот феномен может быть отнесён к сфере религиозного сознания (отнесение его к сфере иррационального, надо полагать, в обоснованиях не нуждается?). Для такого вывода есть целый ряд оснований – как в «догматах веры» антисемитизма, прежде всего в его картине мироздания, так и в той роли, которую он играет в духовном мире антисемита.

Революция в европейском сознании, выразившаяся в эпохе Просвещения, казалось бы, объективно устранила культурные предпосылки антисемитизма.  Но последовавшая реакция привела к восстановлению старых стереотипов в модифицированной форме – на теоретическом уровне, конечно, потому что на практике они просто не исчезали. Так появился современный теоретический антисемитизм (с середины XIX века), внешне отличный от традиционного христианского антииудаизма, но основанный, если отбросить мишуру, на тех же самых структурах сознания, на той же самой, по сути своей, картине мира. 

Было бы тавтологией говорить, что взаимоотношение евреев с западной культурой нельзя рассматривать, игнорируя феномен антисемитизма. Но к антисемитизму западная культура, естественно, не сводится. Объективно говоря, это была единственная культура, в рамках которой оказался возможен прорыв за рамки общества традиционного типа. Поэтому ассимиляция евреев в западной культуре стала объективно неизбежной, если, конечно, не было желания и дальше жить в Средневековье. Но воспринимая её, еврей неизбежно сталкивался и с имманентным ей антисемитизмом. В некоторых случаях еврей воспринимал западную культуру как целое, вместе с антисемитизмом, что привело к целому ряду печальных и позорных проявлений, вроде соучастия в травле соплеменников. В других случаях то же самое восприятие вело к тяжёлым внутренним конфликтам, неврозам, суицидным тенденциям.

 Но гораздо чаще еврей воспринимал западную культуру дифференцировано, отвергая антисемитскую составляющую (единственно приемлемый вариант для людей со здоровой психикой). Но поскольку эта составляющая была не деталью, а системным элементом, то такое отрицание логически вело и к отрицанию западной культуры как таковой –  причём к отрицанию на её же собственной основе. Эта проблема была вполне ясна и современникам. Одним из ответов  на неё (в гротескной форме) стал образ Хулио Хуренито в гениальном романе Ильи Эренбурга.

Конечно, и традиционный еврей отвергал западную культуру – как всяких человек традиционного общества отвергает чужое. Ассимилированный еврей (он мог быть иудаистом, атеистом, конвертитом) отвергал её уже не снаружи, как чужое, а изнутри, как своё, т.е., как революционер. Конечно, эта революционность могла колебаться в весьма широких границах – от весьма умеренного политического реформаторства до радикального отрицания социальных и культурных основ.   Таким образом, сверхпропорциональное участие евреев в реформаторских и революционных движениях XIX-XX вв. является неизбежным следствием объективных обстоятельств. (Но, разумеется, в глазах реакционеров этот факт лишь свидетельствовал ещё раз о роли еврейства в дьявольском замысле).

Эти две альтернативные формы восприятия западной культуры являются, разумеется, логическими. В реальности же абсолютно доминировал третий – нерефлектирующий –  путь: неприемлемые черты усваиваемой культуры просто выносились за скобки, заметались под ковёр, прятались в отдалённом чулане сознания, куда никто никогда не заглядывает и о котором никто никогда не говорит, - в надежде, что всё как-нибудь само образуется. В некоторых случаях, в некоторых обществах эта тактика себя оправдала. В других закончилась катастрофой. Впрочем, катастрофа была следствием куда более мощных причин, чем выбор того или иного пути ассимиляции.

В наши дни всякое общество европейской культуры можно, вероятно, полагать настолько свободным от антисемитизма, насколько оно освободилось от той традиции, в которой антисемитизм был одним из системонесущих элементов (что вряд ли было достижимо чисто эволюционным путём), иначе говоря, преодолело логическую разорванность христианского миропонимания. (Другой вопрос – насколько эта разорванность определяюща для идентичности европейской культуры, с её не только негативными, но и весьма весомыми позитивными свойствами? Не выплеснуть бы грязную воду вместе с ребёнком! Недостатки, в конце концов, могут быть и продолжением достоинств. Не повредит ли устранение упомянутого противоречия какому-либо жизненно важному тонкому культурному механизму? Диалектик обязан ставить перед собою такие вопросы. Произвольное удаление элементов из функционирующей системы способно привести к самым неожиданным последствиям).

В других случаях антисемитизм просто ушёл на дно общественного сознания и закономерно всплывает оттуда в периоды общественных кризисов, разрушающих, как правило, верхние окультуренные «этажи» сознания и редуцирующие его до изначальных атавистических основ, которые редко страдают избытком цивилизованности.

В качестве рабочей гипотезы рискну предложить следующий критерий – наличие в массовом сознании представления об автономном злом начале, отделённом и противопоставленном началу доброму. (К слову, китайская, например, культура основана на представлении о взаимопроникновении и взаимопереходе двух исходных начал. Следовательно – если теория верна – в ней не должно быть места «изму», аналогичному антисемитизму, в качестве системонесущего элемента. Однако в какой степени отсутствие такого элемента связано с отсутствием в традиционной китайской культуре динамики, присущей культуре европейской?)

С другой стороны, нельзя исключить и адаптации антисемитизма нехристианскими культурами, например, исламской – энергичные усилия в этом направлении видны невооружённым глазом. Но о результатах этих усилий можно будет всерьёз рассуждать лет через сто или двести, не ранее.

О том, может ли антисемитизм быть инкорпорирован секулярными по форме мировоззрениями (конечно, так и не освободившимися от исходных религиозных структур сознания), возникавшими и возникающими в русле европейской традиции, рассуждать уже ни к чему – факты говорят сами за себя.

Отдельного внимания заслуживает вопрос о роли антисемитизма – в качестве раздражителя – в процессе развития и кристаллизации понятий прав человека, национального и расового равенства, толерантности и других, столь характерных для европейской культуры, которые, как кажется, и не могли бы быть выработаны вне её. Если бы не энергия, направленная на теоретическое и практическое преодоление антисемитизма,  то чёткость, ясность, определённость, разработанность этих идей и понятий на сегодняшний день была бы, как мне представляется, на заметно более низком уровне. Возможно, что до некоторых идей Европа без стимула антисемитизма просто не дошла бы, во всяком случае, не к XX веку. 

Действительный анализ перспектив антисемитизма требует в качестве предпосылки более-менее исчерпывающего анализа структуры европейского сознания с выявлением основных его аксиом, схем, стереотипов, чётким разделением их на уровни, описанием взаимоотношений уровней и так далее. Не говоря уж о крайней сложности этой задачи, полученный результат будет в любом случае неверифицируем строгими научными методами – в силу характера изучаемой материи. Следовательно, в любом случае можно будет говорить лишь о большем или меньшем правдоподобии полученной модели, причём степень правдоподобия будет определяться исключительно субъективно. Как бы то ни было, но до сих все попытки в этом направлении представлялись убедительными лишь их авторам, вкупе с немногочисленными приверженцами. До известной степени сомнительной представляется даже сама принципиальная возможность успеха такого исследования. Но без него все прогнозы обречены оставаться на чисто интуитивном уровне.

 

Приложение

 

Дэниел Голдхаген: Концепция антисемитизма

Перевод  Игоря Островского

 

[Нижеследующий текст взят из первой главы известной книги Голдхагена „Ревностные помощники Гитлера“ (Hitler’s Willing Executioners: Ordinary Germans and the Holocaust), большую часть которой он и занимает. Вслед за текстом приведены и примечания автора, относящиеся к этому отрывку, причём сохранена исходная нумерация примечаний. – Переводчик]

 

 

 

Новый взгляд на проблему антисемитизма: основы анализа

 

Антисемитизм, обладающий зачастую свойствами и устойчивостью когнитивной модели, всё ещё едва ли понят. Наши представления о том, что он из себя представляет, каково его определение, как он возникает и функционирует, как следует его анализировать,  –  все ещё остаются, несмотря на обилие работ на эту тему, на неудовлетворительном уровне. В значительной степени виноваты в этом те трудности, с которыми связаны попытки исследования установок и отношений, включающих в себя исходные элементы антисемитизма в качестве культурных аксиом. Очень трудно получить необходимые для этого материалы, поддающиеся осмысленной интерпретации, а результаты всех усилий, даже при самых оптимальных условиях, ненадёжны и обманчивы.18  Но понять этот феномен лучше всё же возможно. На следующих страницах будет представлена попытка в этом направлении.

Антисемитизм, т.е. негативные убеждения и чувства, относящиеся к евреям как таковым, рассматривается в большинстве случаев весьма не дифференцировано. Определённый индивидуум определяется либо как антисемит, либо как неантисемит. Даже в тех случаях, когда учитываются и нюансы, то для аналитических целей они обычно либо ограниченно полезны, либо вовсе бесполезны и лишь вводят в заблуждение. Так, например, часто проводится различение между «абстрактным» и «реальным» антисемитизмом.19  В то время как первый обращается против «идеи» еврейства или еврейства как целого, второй направлен против реальных живых евреев. Аналитически, однако, такое различение бессодержательно.20

Всякая форма антисемитизма в принципе «абстрактна», поскольку не выводится из реальных свойств евреев; в то же время она имеет совершенно реальные и конкретные проявления. Что именно могло бы составить сущность «абстрактного» антисемитизма, не обнаруживая при этом никаких конкретных проявлений? Разве антисемитизм имеет дело только со словами или с понятием еврея – и никогда с живыми людьми? Если бы такое имело место, то тогда какой-нибудь «абстрактный» антисемит, сталкиваясь с конкретным евреем, подходил бы к этому еврею, его характеру и личным качествам так же открыто и без предрассудков, как и к любому нееврею. Чего однако не наблюдается. «Абстрактный» антисемитизм вполне конкретен, поскольку реально влияет на восприятие, оценки и готовность к действию. Он обращается на живых евреев, и прежде всего на тех евреев, которых «абстрактный» антисемит вовсе ещё не знает. Таким образом, он берётся характеризовать сущность реальных евреев. Исходные понятия и источники антисемитизма всегда абстрактны – поскольку они не имеют ничего общего с реальными евреями, - однако его проявления всегда конкретны и реальны. И поскольку решающим критерием для оценки характера и значения той или иной формы антисемитизма являются  последствия, которые эта форма будет иметь, то в этом смысле все антисемитизмы «реальны».21

Уже при попытке оценить значение такого рода различий становится ясно, что они способствуют постижению социальных и психологических реалий лишь в грубом приближении. Такие составные категории как «динамичная, страстная ненависть к евреям»22 хотя и способны описывать определённые разновидности антисемитизма, но не могут стать основанием для анализа. Нередко наблюдается известное противоречие между восприятием и формированием понятий, которые имеют идеально-типическую природу, с одной стороны, и аналитическими потребностями, с другой стороны, которые предполагают измеряемость объекта. Без димензионального анализа объекта, разлагающего сложное явление на его составные части, нельзя обойтись не только из-за присущей ему ясности. Он необходим также для того, чтобы объяснить различные аспекты антисемитизма, в том числе его флуктуации, а также отношения, связывающие конкретные антиеврейские установки  с практическими действиями антисемитов. Дискуссия об антисемитизме, в том числе о немецком, потому столь бессистемна, что его различные измерения, как правило, не выявляются и аналитически не различаются.23

Первый параметр характеризует тип антисемитизма. Что полагается причиною плохих качеств евреев, что бы при этом ни имелось в виду? Чем объясняется в глазах антисемита никчемность или вредность еврея? Его раса, его религия, его культура или предполагаемые деформации личности под воздействием среды? Каждая из этих точек зрения влияет на то, как понимает конкретный антисемит «еврейский вопрос» и как  существующий в его воображении образ евреев  трансформируется – если вообще трансформируется –  в зависимости от социальных и культурных изменений. Это происходит, в известной степени, потому, что каждый из вариантов происхождения нежелательных еврейских качеств укутан в ткань метафор; это расширяет автоматически область феноменов, ситуаций и разговорных штампов, имеющих значение для кругозора антисемитизма,  таким образом, какой соответствует характеру метафорической ткани. Модели мышления, соответствующие различным метафорическим тканям, определяют, в конечном итоге,  каким образом дефинируются ситуации, как распознаются проблемы, какой образ действия рассматривается как адекватный. К примеру, биологическая метафора обладает повышенным суггестивным воздействием. Она образует ядро национал-социалистского антисемитизма. Суть утверждения сводится к тому, что скверные качества у евреев в крови, и потому антисемиты сравнивают евреев с паразитами и бациллами, если уж ограничиваться только двумя примерами.24

Второй параметр представляет собою шкалу измерения  степени одержимости антисемита евреями – в диапазоне от латентного (скрытого, неявного) до манифестного (явного, очевидного) антисемитизма. Если антиеврейские взгляды занимают мысли и влияют на действия индивидуума лишь в небольшой степени, то его можно считать латентным антисемитом, по крайней мере, на момент анализа. Иначе говоря, его антисемитизм находится в латентной стадии. Когда же евреи занимают в повседневном мышлении и – возможно – в деятельности индивидуума центральное место, то тогда его антисемитизм достиг манифестной стадии. Диапазон этой шкалы простирается от такого антисемита, который едва ли вообще размышляет о евреях,  до такого, который находится в состоянии непрерывной одержимости евреями. Этот параметр говорит нам о том, какую часть своего времени индивидуум занят мыслями о евреях и какими обстоятельствами этот основанный на предрассудках мыслительный процесс порождается. Из этого становится ясным, насколько центральную роль играют евреи в мире представлений данной личности.

Третий параметр показывает уровень, или интенсивность антисемитизма. На сей раз на шкале будет отображена предполагаемая злонамеренность евреев. Считает ли антисемит евреев лишь группою людей, которая отличается сплочённостью и алчностью, или же подозревает среди них некий заговор и верит, что они стремятся контролировать политическую и экономическую жизнь общества? Всякий, кто интересовался антисемитизмом, знает, что те качества, которые антисемиты приписывают евреям, бывают самого различного характера. Обвинения, исстари выдвигаемые антисемитами против евреев, были разнородны и многочисленны; их диапазон простирался от вполне обыденных до совершенно фантастических вещей. Нам ни к чему здесь вдаваться в подробности; отметим лишь, что у каждого антисемита есть своё представление о том, насколько опасны евреи. Если бы можно было воззрения антисемитов по этому вопросу измерить в определённых единицах, то тогда можно было бы и вычислить индекс приписываемой евреям злонамеренности.25  И хотя одни и те же предрассудки антисемитов могут вести к совершенно различным реакциям, но общая картина «еврейской угрозы», какой она представляется антисемиту, - общая, а не отдельные обвинения – имеет решающее значение для понимания того, как его убеждения могут быть связаны с его практическими действиями. (Очевидно, третий параметр, вопреки названию, относится не к  степени накала антисемитских настроений, а к степени предполагаемой опасности евреев в глазах антисемита. – Прим. переводчика).

Антисемиты, располагающиеся на этой шкале рядом друг с другом, вполне могут на шкале латентности оказаться на совершенно разных уровнях. Антисемиты могут постоянно и во всё горло обвинять евреев в различных бедах, но при этом одни из них могут иметь в виду, что евреи придерживаются групповой морали и берут на работу исключительно евреев же, а другие верить, что евреи стремятся подчинить себе и разрушить всё общество. Эти виды антисемитизма хотя и варьируются в известном диапазоне, но оба имеют манифестный характер, даже занимают центральное место в мышлении данных антисемитов. (Психологически это не особенно правдоподобно: одержимость кем-либо необходимо ведёт к завышению масштабов предмета одержимости. – Прим. переводчика).  Но обе приведённые точки зрения могут быть свойственны и латентным антисемитам; они могут оставаться латентными, поскольку носители таких убеждений лишь изредка соприкасаются с евреями. Некий индивидуум может, к примеру, полагать, что евреям свойственен групповой эгоизм и стремление отгородиться от других, без того, чтобы во времена экономического процветания часто об этом задумываться, поскольку в такие времена у всех дела идут хорошо, включая и антисемитов. Другой может даже верить, что евреи стремятся к разрушению общества, однако быть настолько занятым повседневными делами и так мало интересоваться политикой, что это убеждение лишь мерцает где-то в глубине его сознания. А если обратиться к измерению происхождения, то оба этих представления о зловредности евреев, будь они в латентной или манифестной форме, могут восходить к различным основаниям. Антисемит может считать, что евреи запрограммированы в силу своего «расового» происхождения, т.е., биологических задатков; он может однако и верить, что религия евреев, предполагающая, кстати, и отрицание Иисуса, предписывает им определённые модели поведения.

Всякое исследование антисемитизма должно выяснить как его конкретные формы позиционируются по каждому из этих параметров. При этом следует устоять перед искушением истолковать два мыслимых как непрерывные измерения – латентность и злонамеренность – в качестве дихотомических, по принципу «или-или». Само собой, в антисемитизме наблюдаются некоторые часто повторяющиеся схемы, но годятся ли они в качестве «идеальных типов» зависит от анализа на основе предложенных измерений (параметров), обещающем большую аналитическую ясность и точность и проникновение в сущность и способ функционирования антисемитизма.

Такой тип анализа позволяет нам классифицировать и описать все разновидности антисемитизма; но конечно, между различными видами антисемитизма продолжает оставаться одно важное различие, накладывающееся на общую схему и модифицирующее её. Это различие можно представить себе дихотомически, хотя, строго говоря, это может быть и не всегда так. Короче, некоторые виды антисемитизма находятся ещё внутри моральной структуры общества, другие – уже вне её. Многие формы неприязни к евреям могут быть хотя и интенсивны – например, мягкие стереотипы,  типичные для всякого группового конфликта, или даже определённые формы теории заговора, сводящиеся, например, к тому, что евреи контролируют все газеты данной страны, – но оставаться вне жёсткой связи с представлениями о моральных основах общества или бытия. Кто-то может придерживаться мнения, что евреи наносят вред его стране, точно так же как кто-то другой может быть такого же мнения о чернокожих, поляках или любой другой группе, – в этом случае евреи рассматриваются как группа среди других групп, которым приписываются нежелательные качества. В таком случае перед нами  пример классической антипатии между группами, всплывающей обычно при каждом групповом конфликте. При этом индивидуум хотя и придерживается отрицательного мнения о сущности евреев, но не видит в них одновременно и угрозы всему нравственному миропорядку. Классическое американское предубеждение формулируется следующим образом: «Я итальянец, ирландец, поляк, а он еврей и потому я его не люблю.» Таким образом констатируется различие и выражается антипатия, но не выдвигается обвинение в нарушении морального порядка. Евреи воспринимаются иногда лишь как «этническая» группа среди многих других групп, живущих в рамках одного общества.

Совсем иным был средневеково-христианский угол зрения. В те времена представления об основах общественной жизни были бескомпромиссны, далеки от плюрализма и толерантности и евреи обвинялись в подрыве нравственных основ миропорядка. Поскольку они отвергли и якобы убили Иисуса, то тем самым вошли в открытый конфликт с общепризнанными понятиями о боге и человеке. Всё, что было свято, оскорблялось самим фактом существования евреев. И в конце концов, евреи символически и дискурсивно превратились в тех, кто несёт ответственность за большую часть всех зол; они не только представляли злое начало в мире, но и были в глазах христиан, как кажется, идентичны Злу, в качестве его добровольных инструментов.26

Понятия и представления антисемитов о евреях были увязаны с представлениями о нравственном миропорядке. Это имело далеко идущие последствия. Отождествить евреев со Злом, рассматривать их как нечестивцев, оскверняющих всё святое и сотрясающих основания Добра, к которому должны стремиться люди, означало демонизировать евреев и в таковом виде интегрировать в жизнь антисемитов в языковом, метафорическом и символическом смысле. Таким образом, евреи не просто оценивались, исходя из моральных принципов и норм данного общества; в значительной степени они стали конституирующим фактором нравственного миропорядка и когнитивных структур общества и морали, которые – для того, чтобы сохранить свою внутреннюю взаимосвязь и непрерывность – стали в итоге нуждаться в антисемитизме. Если представления  неевреев о евреях переплелись с понятиями о нравственном миропорядке, т.е., с символическими и когнитивными базисными структурами общества, то значение этих представлений будет становиться всё более всеобъемлющим, они будут всё более когерентны и целостны. Многое из того, что рассматривается как позитивное, дефинируется через противопоставление евреям и эти дефиниции сохраняют смысл лишь постольку, поскольку сохраняются и антиеврейские представления. Таким образом, неевреям становится трудно изменить антиеврейскую концепцию, без того, чтобы одновременно не оказаться перед необходимостью ревизии обширной и взаимосвязанной символической структуры, включающей в себя  значимые когнитивные модели. Но на них покоится и общее понимание общества и морали, так что неевреям едва ли возможно в действиях евреев и даже в самом факте их существования увидеть что-либо, кроме попрания и осквернения святынь.

Некоторые разновидности антисемитизма не ограничиваются осуждением евреев как носителей более или менее серьёзной угрозы для моральных устоев – это делается, в конце концов, всеми формами антисемитизма, – но видят в них существа, которые самим фактом своего существования подвергают опасности нравственные основы общества  –  фундаментализм, свойственный не всем разновидностям юдофобии.27  Причём именно более фундаменталистские варианты оказываются и более жизнестойкими, будят более сильные страсти и влекут за собою обычно гораздо более широкий спектр страстных обвинений против евреев; они находят как правило и более широкую поддержку. Помимо всего, в них скрыт более высокий потенциал насилия, идущий вплоть до готовности к убийствам. Концепции, сводящиеся к тому, что евреи разрушают моральный порядок, и демонизирующие евреев, могут обосновываться как религиозно, так и расово. Первое было характерно для средневекового христианства, второе для национал-социалистской Германии. 

Помимо этих аналитических различений, следующее ниже исследование немецкого антисемитизма базируется на трёх основополагающих идеях о сущности антисемитизма:

1.                 Существование антисемитизма и содержание антисемитских обвинений и оскорблений являются выражением нееврейской культуры и в принципе не могут рассматриваться в качестве ответа на объективно оцениваемое поведение евреев, даже в том случае, когда антисемиты ссылаются на действительные качества евреев или какие-то аспекты реальных конфликтов с участием евреев.

2.                 Антисемитизм принадлежал, по крайней мере с начала крестовых походов и до двадцатого века включительно, к основным чертам христианской культуры.   
 

3.                 Тот факт, что антисемитизм в пределах некоего ограниченного исторического периода – скажем, от двадцати до пятидесяти лет, – в отдельно взятом обществе может проявляться то более, то менее чётко, никоим образом не объясняется тем, что антисемитизм сам по себе то появляется, то исчезает, или тем, что  большее или меньшее число людей являются или становятся антисемитами. Скорее всего,  антисемитизм остаётся константным и он в различных ситуациях лишь проявляет себя более или менее манифестно, в первую очередь, в зависимости от политических или социальных перемен, которые то поощряют, то сдерживают открытые проявления антисемитизма. (С этим трудно согласиться без оговорок: число и характер внешних проявлений антисемитизма нельзя отделить от его внутреннего накала, если оставить в стороне ситуации, в которых такие проявления последовательно и жёстко подавляются.  Сам по себе факт наличия антисемитских убеждений, в отрыве от вопроса о «температуре», мало о чём говорит и во многих случаях недоступен для наблюдения. Ещё менее реальна возможность надёжного установления факта исчезновения антисемитских предрассудков в определённый момент времени.  – Прим. переводчика).

О каждом из этих тезисов можно было бы долго говорить, но здесь мы коснёмся их лишь вкратце.  Первые два тезиса подтверждаются имеющейся литературой по антисемитизму. Третий является новым.

Антисемитизм не говорит нам ничего о евреях, но очень много об антисемитах и той  культуре, которая их порождает. Даже самое поверхностное знакомство с тем, какие характерные черты, проступки и способности приписывали антисемиты на протяжении столетий евреям – сверхъестественные силы, международные заговоры, могущество, позволяющее разрушать целые экономические системы, ритуальные убийства христианских детей, сотрудничество с дьяволом, контроль, как над интернациональным капиталом, так и над большевизмом – показывает, что антисемитизм подпитывается, прежде всего, из культурных источников, не связанных с существом и поведением самих евреев. Евреи определяются антисемитизмом через проекцию на них представлений, порождённых в рамках собственной культуры. Тот же самый механизм характерен и для других предрассудков, хотя найти аналогии тому впечатляющему полёту фантазии, который снова и снова обнаруживают антисемиты, даже в обширных анналах предрассудков не так-то легко. Предрассудок основывается не на том, что делает или какими качествами обладает его объект. Речь идёт не о том, что кому-то действительно не нравятся реальные свойства объекта. В классическом случае то, что именно объект делает, не играет вообще никакой роли – фанатик всегда найдёт, в чём его обвинить. Источник предрассудка это личность носителя предрассудка, её когнитивные модели и её культура. В предрассудке манифестирует себя индивидуальный и коллективный поиск смысла.28 Если мы пытаемся понять, откуда берутся такие убеждения и почему люди так цепляются за них, то дискутировать в этой связи о действительном характере объекта ненависти фанатиков, в нашем случае, евреев, было бы вряд ли целесообразно. Такой образ действий вёл бы не к прояснению сути вопроса, но лишь к ещё большей путанице. 

Поскольку антисемитизм коренится в культуре антисемитов, а не в поведении евреев, то не вызывает удивления, что характер антисемитизма всякий раз соответствует культурным моделям отдельных обществ, определяющим их понимание социума. Во времена доминирования теологии антисемитизм базировался скорее на догматах веры; в эпоху расцвета социал-дарвинизма на первый план выходят представления о том, что человек детерминирован биологически, его качества, следовательно, являются врождёнными и неизменными, и что народы борются друг с другом по схеме, описываемой теорией игр с нулевой суммой, поскольку мир как таковой вообще характеризуется борьбой за существование. И так как когнитивные модели лежат в основе не только картины мира, которую рисует себе данное общество, но и антисемитизма, то последний подобен определённым аспектам господствующей культурной модели. Более того –  в той степени, в какой антисемитизм стоит в центре картины мира определённого общества (прежде всего в христианском мире), повышается и вероятность того, что он взаимосовпадает с культурной моделью. Стоит антисемитизму войти в конфликт с культурной моделью и психологически-эмоциональная гармония соответствующей картины мира нарушается, следствием чего становятся существенные когнитивные противоречия.

Обычно антисемиты выражают характерные для них чувства ненависти на языке своего времени. Они апеллируют и к реальным культурным качествам евреев или, по крайней мере, некоторых членов еврейской общины. Этого и следовало ожидать – было бы даже странно, если бы это было не так. Но тот, кто стремится к научному изучению антисемитизма, должен избегать искушения слишком увлечься теми немногими темами антисемитской пропаганды, для которых в реальности имеются какие-то исходные соответствия, должен остерегаться искать причины антисемитизма в поведении евреев и, таким образом, подменять причину симптомом. Так, например, нередко утверждают, что антисемитизм обусловлен завистью к экономическим успехам евреев, вместо того, чтобы понять, что эта зависть сама по себе есть следствие уже существующей антипатии против евреев. Две из несообразностей экономической теории антисемитизма заслуживают здесь упоминания. Одна из них представляет ошибку понятийного, другая - эмпирического характера. Враждебность на экономической основе необходимо предполагает, что антисемиты уже обозначили евреев как  инородное тело; они не видят в них личностей, но лишь просто евреев и делают этот ярлык определяющим критерием, вместо того, чтобы видеть в них таких же людей.29  Без этого уже существующего, базирующегося на предрассудках представления, антисемиты не воспринимали бы еврейское происхождение конкурентов в качестве релевантной экономической категории. С другой стороны – и это указывает на вторую несообразность упомянутой теории – во многих странах группы национальных меньшинств занимали посреднические позиции в экономике, например, индийцы в Африке или китайцы в юго-восточной Азии. И хотя и им приходилось сталкиваться с предрассудками, которые равным образом выражались в экономической зависти и враждебности, но эти предрассудки не породили и в отдалённой степени столь же безумных обвинений, какие снова и снова выдвигаются против евреев.30 Исходя из этого можно сказать, что экономический конфликт никоим образом не может быть главною причиной антисемитизма.

Вероятно, наиболее убедительным доказательством тому, что антисемитизм не имеет ничего общего ни с поведением евреев, ни со знанием реальных черт их характера, является то, что он наблюдается на протяжении столетий, причём порою в своих наиболее агрессивных разновидностях, даже там, где никаких евреев нет, и представляется людьми, в жизни не видевшими ни одного еврея. Этот нередко встречающийся  феномен трудно объяснить и в случае иного, чем здесь, понимания природы предрассудка, т.е.,  если исходить не из представления о том, что схемы предрассудков обусловлены социально и представляет собою аспекты культурных и когнитивных моделей, передающихся от поколения к поколению. Люди, никогда не видевшие ни одного еврея, верили, что евреи это посланцы дьявола и враги всего доброго, ответственные за всё зло этого мира, которые стремятся к тому, чтобы господствовать над обществом неевреев и разрушить его. Англия в период с 1290 г. по 1656 г. представляет в этом отношении яркий, но далеко не единственный пример. В этот период остров был в буквальном смысле слова «judenrein», поскольку англичане, в результате начавшейся в середине XII в. антиеврейской кампании,  изгнали всех евреев. И тем не менее, английская культура оставалась насквозь антисемитской. «Почти четыре столетия английский народ едва, если вообще, реально соприкасался с евреями. Евреи считались заслуживающей проклятия группой ростовщиков, которые в союзе с дьяволом несли ответственность за все преступления, какие только могла изобрести фантазия народа».31 То, что антисемитизм в условиях физического отсутствия евреев мог сохраниться в народной культуре почти четыреста лет, на первый взгляд может удивлять. Но если знать о взаимосвязи между христианством и антисемитизмом и о том как когнитивные модели, убеждения и верования передаются в рамках общества от поколения к поколению, то удивительным было бы скорее исчезновение антисемитизма. Как часть моральной системы английского общества он был необходим для сохранения позиций и влияния христианства, независимо от того, жили ли в Англии евреи или имели ли англичане вообще какие-то контакты с евреями.32

Антисемитизм без евреев был в средневековой Европе, а также в начале Нового времени правилом.33 И даже там, где евреям было разрешено жить среди христиан, лишь немногие христиане знали евреев и имели возможность наблюдать их непосредственно. Обычно христиане изолировали евреев, запирая их в гетто и ограничивая их многочисленными дискриминационными законами и обычаями. Евреи были физически и социально до такой степени изолированы, что христианский антисемитизм был бы вовсе не в состоянии возникнуть в результате контактов с реальными евреями. И многие агрессивные антисемиты периода Веймарской республики и нацизма едва ли соприкасались с евреями. В Германии были целые регионы, в которых евреи практически не жили, поскольку евреи составляли менее одного процента населения страны и семьдесят процентов из них жили в больших городах.34 Антиеврейские представления и эмоции при таких условиях никак не могли опираться на самостоятельную объективную оценку евреев, но лишь на то, что немцы о евреях слышали.35

Второе из существенных представлений о природе антисемитизма сводится к тому, что антисемитизм был более-менее постоянной характеристикой западного мира. Нет сомнений, что в христианских странах эта форма предрассудков и ненависти была  долгое время важнейшей. Тому есть целый ряд причин, о которых речь пойдёт в следующей главе. Здесь же укажем лишь, что к началу Нового времени – и в меньшем масштабе также и позднее – определённые представления о евреях были интегральной частью нравственного миропорядка христианского общества. Христиане определяли самих себя отчасти через отграничение от евреев, а порою даже через прямое противопоставление. Такое понимание еврейства было переплетено с моральной системой христианства, которая не только лежала в основе христианского общества, но и на протяжении длительных периодов западной истории была равнозначна понятию нравственности вообще. Так почему взгляды на евреев должны изменяться легче, чем христианские представления, помогавшие людям объяснять их общество и жить в нём. В известном отношении антисемитизм показал себя даже более долговечным. На протяжении столетий было, собственно, невозможно быть христианином без того, чтобы не разделять одновременно и антисемитские убеждения, без того, чтобы не думать плохо о людях, которые отвергли Иисуса и всё ещё продолжают его отвергать и тем самым выражают презрение к нравственным устоям, основанным на его учении и откровении. Однако, прежде всего христиане обвиняли евреев в смерти Иисуса.

Этим объясняется не только то, почему антисемитизм просуществовал так долго, но также и то, почему он до такой степени заряжен эмоционально и столь удивительно многолик. Необходимость быть плохого мнения о евреях, ненавидеть их тесно переплетена с христианством. Чтобы эти чувства и уверенность в том, что евреи являются противоположностью христианской системе нравственности, имели смысл, необходима была готовность верить в то, что евреи способны на любое преступление. Тем самым все обвинения в адрес евреев становились правдоподобными.36 Если уж они убили Иисуса и отвергли его учение, то перед чем же ещё они остановятся? Какие чувства, опасения, страхи, фрустрации и фантазии нельзя в таком случае на них спроецировать? А поскольку антипатия к евреям исторически была увязана с процессом кристаллизации нравственного миропорядка, то быстро находились новые обвинения, если культурные, общественные, экономические или политические формы изменялись, лишая почвы некоторые из традиционных предрассудков. Такое можно было, например, наблюдать по всей Европе в XIX столетии, когда антисемитизм сбросил свою средневековую религиозную оболочку и нарядился в новые мирские одежды.

Антисемитизм обладает необыкновенной приспособляемостью к новым условиям и умеет шагать в ногу со временем. Если вопрос о существовании дьявола в плотском обличии волнует всё меньшее число людей, то нет смысла клеймить еврея как инструмент сатаны; теперь он выступает в мирском обличье, но остаётся столь же опасным и зловредным как и его предшественник.

Несомненно, понимание морального порядка в качестве христианского, в который евреи были включены в роли заклятого врага, было важнейшей из отдельных причин эндемического антисемитизма христианского мира. Это подкреплялось социальными и психологическими функциями, которые имела ненависть к евреям в ментальной политэкономии общества – ведь отказ от антисемитизма означал бы необходимость переустройства всего общественного порядка. Что было бы крайне обременительно. Во-вторых, евреи были, как политически, так и социально, в ходе истории «надёжными» мишенями для ненависти, для вербальных и физических атак; атаки же на иные общественные группы или институты были бы чреваты большими жертвами.37 Оба этих обстоятельства способствовали успеху христианского дела – тем, что была порождена глубокая и постоянная ненависть, несравнимая ни с какой другой групповой ненавистью в западной истории, поскольку она взрывает любые представления о соразмерности в случаях реальных материальных или социальных конфликтов.

Существенным в рамках данного исследования является и третий фундаментальный постулат об антисемитизме, базирующийся, однако на втором. Антисемитизм, связанный с существенными убеждениями и когнитивными моделями, не может в одном и том же обществе в течение определённого периода проявиться, исчезнуть, затем снова появиться на поверхности. Гораздо вероятнее, что он присутствует постоянно, но в то более, то в менее манифестной форме. Его когнитивное значение, эмоциональный накал и способ проявления подвержены колебаниям и изменениям.38 Причины этих изменений кроются, в первую очередь, в изменении политических настроений и социальных условий. Немецкая и европейская история пережили волнообразные колебания антисемитских проявлений. Такие волны описываются обычно как выражение растущего антисемитизма – в том смысле, что люди, до того не испытывавшие влияние антисемитизма, вдруг стали антисемитами – и приписываются воздействию тех или иных конкретных причин. (Это не вполне корректное описание – нередко под ростом антисемитских настроений понимают их растущий накал, рост числа активных антисемитов, не  подразумевая, что увеличилось общее  число антисемитов. – Прим. переводчика). А когда волна сходит на нет, то делается вывод, что уменьшение числа открытых проявлений антисемитизма обусловлено уменьшением или даже исчезновением антисемитских убеждений и эмоций. Но это представление неверно. Не сам антисемитизм прибывает или убывает, но скорее его внешние проявления.39 Таким образом, если доказано, что антисемитизм в какой-либо момент определённой исторической эпохи широко распространён, то это, собственно, является свидетельством его латентного существование в течение всего изучаемого периода. (Точнее говоря, можно с абсолютной уверенностью постулировать наличие латентного антисемитизма в период ДО последней известной вспышки. – Прим. переводчика).

Мнение о том, что периодические волны антисемитских проявлений равнозначны периодическим колебаниям уровня антисемитизма, не может быть теоретически обосновано. Каким образом можно было бы доказать исчезновение воззрений, лежащих в основе вербальных и других проявлений антисемитизма? Как возникновение различных форм его проявления, так и их исчезновение могут объясняться многообразными причинами, которые не имеют ничего общего с распространённостью соответствующих воззрений. Субъект, в принципе верящий в бога, может в силу каких-то причин прекратить посещение церковных служб. Возможно, ему антипатичен новый священник; возможно, он натворил что-то такое, после чего ему не хочется показываться на людях; возможно, он просто слишком занят, например, работой. Допущение, что в случае с антисемитизмом действия и убеждения являются равнозначными, что спад практических антисемитских действий обусловлен ослаблением антисемитских представлений, ничем не оправдано.

Ведь если антисемитские убеждения и впрямь улетучились, то откуда тогда они снова вдруг всплывают? Падают с неба? Новая вспышка антисемитских проявлений характеризуется обычно возвратом к тем представлениям, убеждениям и обвинениям, которые были в центре внимания и при предыдущих вспышках антисемитизма.40 Но как это могло быть, тем более, что такие воззрения включали в себя зачастую и  совершенно безумные элементы? (Отчасти через антисемитскую литературу. – Прим. переводчика).  Как могли бы такие воззрения возродиться в практически той же самой форме, если они уже один раз действительно исчезали? Во времена между вспышками пламенной ненависти, – а это месяцы, иногда годы – не начинают же вдруг видеть бывшие антисемиты в евреях  добрых соседей, сограждан, людей? Вряд ли у них возникает какое-то позитивное отношение к евреям, вряд ли они начинают относиться к ним как к равным. Появляется ли у них, хотя бы в зачатках, нейтральное отношение к евреям с их иудаизмом, который они всё ещё считают определяющим признаком евреев? И если всё же маловероятная возможность полного излечения антисемита однажды реализуется, то что происходит потом – они осознают  вдруг, что их новые позитивные взгляды на евреев неверны, а прежняя ненависть была вполне обоснованной? Подобные колебания маятника в индивидуальных или коллективных воззрениях недоказуемы.

Те, кто рассматривает антисемитизм как следствие экономических кризисов, – а это всё ещё господствующее воззрение – заблуждаются в ключевом пункте. Они опираются на представление, что антисемитизм исходит из поиска в лице еврея козла отпущения. Ко многим эмпирическим и теоретическим недочётам этой концепции относится и пренебрежение тем фактом, что массы нельзя так просто мобилизовать против произвольно выбранного лица или группы. Это вовсе не случайность, что евреи, независимо от их реальной роли в экономике или их действий, – и  даже тогда, когда подавляющее большинство евреев данной страны живёт в бедности – становятся снова и снова объектами фрустрации и агрессии, восходящих своими истоками к экономическим проблемам. Дело в том, что для большинства антисемитизм, ещё до всякого кризиса, является интегральной составной частью картины мира, до времени, конечно, в латентной стадии. В результате экономических кризисов этот антисемитизм становится манифестным, что ведёт, в конце, концов, к его открытым проявлениям. Издавна наличествующие воззрения побуждают известные группы людей искать причины их несчастий, разочарований и страхов в других людях, которых они и без того традиционно не любят.   

Примечательная приспособляемость антисемитизма, о которой уже много говорилось, сама по себе служит показателем его устойчивости. To, что антисемитизм появляется и исчезает, находит разнообразные формы проявления и даже тогда снова оживает, когда, казалось бы, общество уже переболело им – всё это доказывает, что он всегда в наличии и только и ждёт, чтобы его «разбудили». То обстоятельство, что он имеет иногда более, иногда менее манифестную форму, показывает, что именно от общественных и политических условий зависит, насколько центральной может стать его роль в сознании отдельных людей и дойдёт ли дело до готовности к открытым проявлениям антисемитизма.

Здесь уместно беглое сравнение с другой идеологией: и национализм способен производить впечатление того, что он то исчезает, то вновь оживает. Так же как антисемитизм, и национализм – то есть, стойкие убеждения и  эмоции, связанные с понятием нации, которая полагается высшей политической ценностью и важнейшим объектом  всяческой лояльности – не образуется и не рассасывается снова и снова, но лишь перемещается в представлениях и эмоциях народов из центра к периферии и обратно. Националистические убеждения и эмоции могут, как и антисемитизм, долгое время пребывать в состоянии покоя, но затем быстро и легко, нередко с катастрофическими последствиями, активироваться, если социальные или политические обстоятельства дают к этому повод. Быструю активацию41 националистических чувств, наблюдавшуюся неоднократно и совсем ещё недавно в германской и европейской истории,42   следует постоянно иметь в виду и не только ради параллелей с антисемитизмом.  Исторически национализм манифестировал себя, особенно в Германии, постоянно рука об руку с антисемитизмом, поскольку самоопределение нации производилась нередко через противопоставление евреям. В Германии и других странах национализм и антисемитизм были идеологиями, друг друга взаимодополняющими.  

 

 

Примечания к главе 1

 

. . .

18   Это побудило многих, не акцентировать внимание на этой теме, и описывать человека так, словно этот аспект не имеет значения. Такая позиция возможно и удобна и утешительна для тех, кто из экономии сил или из методологических соображений исключает из рассмотрения наиболее проблематичные переменные величины, но она ведёт к созданию искусственной и, во всяком случае, ошибочной картины мира. Вопреки всем сложностям и разочаровывающим попыткам объяснения, исследование того, что происходит в головах людей, остаётся необходимым, безотносительно того, какие методы исследования будут выбраны.

19   Kershaw, например, подчёркивает в Popular Opinion and Political Dissent in the Third Reich это различие, когда он пишет о немецком народе после так называемой «Хрустальной ночи»: "В растущей степени духовная отрава юдофобии, по крайней мере, в её абстрактной форме, поражала умы, распространялось убеждение, что и на самом деле существует некий еврейский вопрос" (S. 272).

20   Или, если то, что имелось в виду, выводилось не из реального опыта общения с евреями, а из общепринятых в данной культуре предрассудков; ибо в таком случае, ничего не меняется, поскольку эти убеждения продолжали оставаться руководством к действию во взаимоотношениях с евреями.   

21   О сущности и следствиях стереотипов см. Gordon W. Allport, The Nature of Prejudice, New York 1958. Понятие "абстракного" антисемитизма и различение между абстрактным и реальным  антисемитизмом не говорят в сущности ничего о реально существующем варианте антисемитизма. Единственно, они отражают тот факт, что антисемиты тоже могут иметь еврейских знакомых и друзей, так же как многие люди с укоренёнными предрассудками против чернокожих могут, тем не менее, утверждать, что какой-то определённый чернокожий вполне неплохой парень. Учёные, пользующиеся этими категориями, вносят хаос в аналитические параметры и не понимают, что людям свойственно делать исключения из общих правил, причём значение этих исключений остаётся третьеразрядным, поскольку те, кто делает такие исключения, способны мыслить о миллионах реальных живых евреях лишь в понятиях их "абстрактного" антисемитизма.

22   Kershaw, Popular Opinion and Political Dissent in the Third Reich, S. 274. В известной степени следует он точке зрения, изложенной в: Michael Müller-Claudius, Der Antisemitismus und das deutsche Verhängnis, Frankfurt/M. 1948, S. 76ff.  Каждая аналитическая схема должна, однако отделять параметры восприятия и действия друг от друга; но Müller-Claudius упускает это из виду.

23   Материалы плодотворной дискуссии и альтернативный димензиональный анализ см. в: Helen Fein, "Dimensions of Antisemitism; Attitudes, Collective Accusations and Actions", в: Helen Fein (ред.), The Persisting Question: Sociological Perspectives and Social Contexts of Modern Antisemitism, Berlin 1987, S. 68-85.

24   К истории образа «еврейского паразита» см. Alexander Bein, "Der jüdische Parasit", VfZ, 13-й год издания, Тетрадь 2, 1965, S. 121-149. К дискуссии о смысле метафор см. George Lakoff и Mark Johnson, Metaphors We Live By, Chicago 1980.

25   И такая попытка была сделана. См. в особенности: Theodor W. Adorno, Studien zum autoritären Charakter, Frankfurt/M. 1973.

26   См. Trachtenberg, The Devil and the Jews; Malcolm Hay,  Europe and the Jews: The Pressure of Christendom over 1900 Years, Chicago 1992.

27   Это представляет собою существенное различение. Langmuir, напротив, утверждает, что решающий пункт достигнут тогда, когда антисемитизм начинает опираться исключительно на фантазии. См. Gavan I. Langmuir, "Toward a Definition of Antisemitism", в: Fein (ред.), The Persisting Question, S. 86-127. Многие формы антисемитизма основываются на фантазиях, но их последствия и практические действия бывают разными.

28   О теориях о сущности и причинах антисемитизма см. классическую работу: Allport,   The Nature of Prejudice. См. также: Fein (ред.), The Persisting Question,  и  Werner Bergmann (ред.), Error Without Trial: Psychological Research on Antisemitism, Berlin 1988.

29   Другое объяснение гласит, что люди становятся сначала антисемитами из экономической зависти и лишь затем изобретают все эти обвинения против евреев. См., например, исследование о польском антисемитизме: Hillel Levine, Economic Origins of Antisemitism: Poland and Its Jews in the Early Modern Period, New Haven 1991. Однако почему должно было случиться именно так, и в силу каких механизмов "объективная"  зависть на экономической почве превращается в не связанные с экономикой и чреватые насилием воззрения на евреев? Каждое объяснение должно вскрывать и промежуточные стадии такого превращения. Почему антипатии к другим группам, даже если они являются серьёзными экономическими конкурентами, не влекут за собою похожего конгломерата обвинений? Мне неизвестно какое-либо объяснение, отвечающее и на эти вопросы.

30   Обзор этой темы дан в: Walter P. Zenner, "Middleman Minority Theories: a Critical Review", в: Fein (ред.), The Persisting Question, S. 255-276.

31   Bernard Glassman, Anti-Semitic Stereotypes Without Jews: Images of the Jews in England, 1290-1700, Detroit 1975, S. 14

32   Glassman настойчиво подчёркивает в Anti-Semitic Stereotypes Without Jews значение христианских проповедей для распространения и поддержания антисемитизма в Англии.

33   О многих случаях изгнания евреев см. Paul E. Grosser и Edwin G. Halperin, Anti-Semitism: The Causes and Effects of a Prejudice, Secaucus 1979, S. 33-38.

34   Социальный профиль немецкого еврейства в 1933 г. см. в: Avraham Barkai, Vom Boykott zur "Entjudung". Der wirtschaftliche Existenzkampf der Juden im Dritten Reich, 1933-1943, Frankfurt/M. 1988, S. 11ff.

35   Glassman пишет об Англии в период после изгнания евреев: "Поскольку в это время в Англии было так мало евреев, то средний англичанин чтобы составить себе мнение о них, должен был полагаться на то, что он слышал с церковной кафедры, видел на сцене или узнавал от бродячих комедиантов или рассказчиков. Эта устная традиция, дополненная различными памфлетами и трактатами, представляла собою важный источник информации о евреях. С другой стороны, в обществе не было буквально ничего, что могло бы противостоять этим силам, опиравшимся на вековые традиции церковной индоктринации". (S. 11). В следующей главе будет показано, что это описание применимо к Германии в гораздо большей степени, чем многие думают.

36   Trachtenberg убедительно излагает это в: The Devil and the Jews.

37   См. дискуссию о козлах отпущения в: Allport, The Natur of Prejudice, S. 235-249.

38   Под «проявлениями» антисемитизма понимается, что последний обнаруживает себя либо в вербальной форме, либо в виде физических действий.  "Антисемитизм" сам по себе означает простое наличие антисемитских убеждений. Многие люди заражены антисемитизмом, никак не проявляя его длительное время. Оба этих уровня нередко смешиваются учёными, занимающимися антисемитизмом, что приводит к следующей ошибке: увеличение числа антисемитских проявлений принимается за усиление самого антисемитизма.   

39   При этом, разумеется, не исключается, что при каждой рецепции антисемитизма  какими-то институтами, особенно в политической сфере, убеждения и эмоции, движущие антисемитами, могут становиться более интенсивными и принимать новые формы. Такое происходит действительно часто. Однако необходимою предпосылкою таких трансформаций является то, что суть антисемитского вероисповедания уже утвердилась в общественном мнении. Иначе призывы в этом направлении просто не будут услышаны.  

40   В Восточной Европе и прежде всего в Советском Союзе, где обычные проявления антисемитизма в период коммунизма были в общем изгнаны из общественных институтов и форумов,  волна антисемитских проявлений поднялась в тот же момент, когда давление было ослаблено, и эта волна поднялась из самых глубин общества. Это развитие обнаружило следующие примечательные аспекты: 

1.  Отсутствует всякая зависимость между числом евреев, живущих в данной стране и видами антисемитских проявлений.

2.  Фантастический образ евреев и направленные против них безумные обвинения обнаруживают ясное сходство с теми, которые были в ходу до того как коммунизм их табуизировал.

3.  Антисемитизм, в том, что касается его содержания и лежащих в его основе когнитивных моделей, сохранялся, поддерживался и передавался следующим поколениям в рамках семьи и других микроинститутов общества.

4.  Проявления антисемитизма, наблюдавшиеся в период коммунизма, не позволяли сделать выводы насчёт, как оказалось, реально существующих силы и глубины антисемитизма в данной стране. Об этом смотрите, например: Newsbreak, информационный лист национальной конференции советских евреев.

41   Многие авторы пытались показать, как наши установки интерпретируют реальность и даже создают её для нас. Насколько мне известно, никому ещё не удалось убедительно объяснить, каким образом может содержание этих установок так неожиданно и быстро измениться, что это приводит к радикальным изменениям в восприятии и вытекающим из него действиям.  Это происходило при многих насильственных преследованиях,  вспышках кровожадности и геноцидах. И это произошло и с немцами. В: Edward O. Wilson, Biologie als Schicksal, Die soziobiologischen Grundlagen menschlichen  Verhaltens, Frankfurt/M. - Berlin - Wien 1980, S. 96-115, дано эволюционное объяснение внезапных вспышек агрессивности. Но если даже оно верно в том, что касается агрессии как таковой, то не проливает никакого света на быструю трансформацию мировоззренческих систем.

42   Примечательным примером тому является, надо полагать, начало Первой мировой войны, когда многие марксисты открыли, что несмотря на все их интернациональные убеждения они обладают глубокими национальными чувствами.