Когда облака будут полны
Глава из одноименной книги *)
1
Семь холмов из красной глины, разбежавшись с севера, осели на юге. И когда повозка споткнулась о первый, сам город, похотливый, как старый евнух, подмигнул сквозь частую бороду повисшего над холмами Шамаша.
Позавтракали наспех. Галфей завернул сыр в маисовую лепешку и задумчиво отхлебнул козьего молока из пузырчатой фляги. Рахиль глотала, торопливо поглядывая на Галфея. Но он жевал долго и безучастно, будто вместе с сыром и лепешкой хотел прожевать ранние тени и терпкий дым, извергаемый порами сонных деревьев.
Повозка скрипнула об укатанную мостовую и покатилась по улице, стиснутой вросшими в нее домами. Дома были разные — с плоскими и зубчатыми крышами, равнодушно скребущими небо, отломившееся на горизонте. Стены домов, одетые в тесаный камень, распирало от храпа и стона. В гулких тенях бродили призраки, хватаясь за воздух, грузный и перегретый, как бычий желудок.
Еще не обозначилось ни одного лица. Тускло блестела река, разрезав пополам город. Но, выплеснув ночь в густоту деревьев, всходило облако, выгнувшись белым сводом перед повозкой.
— Приехали, — вздохнул Галфей, но Рахиль не услыхала его. Она не спала всю ночь, поторапливая Галфея. Мулы рассерженно хрипели, заглушая ее голос, и не двигались с места. Рахиль плакала и теребила их потные бока. А Галфей покорно переставлял тюки в повозке, устраивая ей ложе. Но Рахиль не уснула, а только примолкла, вслушиваясь в звуки, нарождающиеся за холмами.
Улица сорвалась, разметав слежалый песок и, затерявшись в траве и бесстыдно ярком мусоре, ударилась в площадь. По звонкому дну ее шел человек. Вздувшийся плащ его дышал. Может быть, он нес ветер?
Площадь покачнулась, и Галфей спрыгнул, едва удержав повозку. Человек остановился рядом. Из-под полы плаща вылетели птицы и, расправив общипанные перья, уселись ему на плечо, мутно поглядывая на Рахиль.
Город проснулся. В башне зиккурата 1 опрокинулись песочные часы, и первый звук цимбалы, проколов тишину, вывернул дно площади. Бронза Сидона, шелк Мемфиса и пурпур Кармила рассыпались по ее упругим бокам. И шлепая сандалиями, пошли на этот мягкий плеск блудницы, спрятав под чутко изогнутыми ресницами глаза девственниц. Как спелые дыни, покачивались их татуированные животы, промасленные миррой и льняным семенем. Вздрагивали в ушах серьги, стучали о запястья и щиколотки браслеты, потонув желанным звоном в щитах и копьях ассирийских воинов.
Носы у ассирийцев упрямы и неподвижны. В широкие спины влипли тонкотканные рубашки. Но горбятся от смеха блудниц вышитые на груди львы и змеи. Багровый луч лижет круглые шлемы воинов.
Стуча грязными пятками о землю, щелкает орехи пьяный халдей,2 обещая вызвать благотворительную звезду. Ослепнув от слез, кричит продавец рабов, посчитывая босые ступни, перевитые цепью. Не дослушав его, запели птицы. Их голоса посеяли мысли о смерти, а по их следам распустили нити скорби флейты и цитры, укрыв площадь бесконечным эхом.
— И-эх, — поднялось из лохмотьев безглазое лицо нищего, обросшее сухой коростой. Но не тронулись ассирийцы с места.
Потершись животами о копья, заплясали блудницы, то извиваясь в судорогах, то лениво волоча опухшие от зноя ноги. Кто кричал, кто пел. Музыка отворяла каждого, кто остановился на площади.
Продав звезд больше, чем их прорастает ночью, допил вино халдей и вывернув губы, затрубил в пустой кувшин. Белые струпья нищего посыпались ему на лицо. И безнадежно звякнули цепи. Когда весы обвалились под первым рабом, заплакал торговец, пересчитывая потные таланты.
2
Просыпав пять шаагов, остановились часы, потому что над площадью заворочался опившийся гом-гайом.3 Смолкли птицы, и натянув кожу, едва не поперхнувшись, пропыхтел барабан. Первая капля шестого шаага оглушила флейты. Тогда вздохнули музыканты и засучили рукава. С хрустом отдирали они сочное мясо с овечьих ляжек и ребер. Теплая кровь заливала им бороды, и мягкий дым застилал глаза. Вино клокотало в натруженных глотках и распирало недра долгой икотой.
Накричавшись и наевшись, улеглись люди — кто на струганных скамьях, кто на земле, попрятав головы от падающего солнца. День долгий. Еще не раз укроет эхо площадь и улетит к холмам, где в красной глине лежит погребенный город, без труда удерживая свой призрак. В неподвижных щитах ассирийцев отражаются его перевернутые дворцы и деревья.
Рахиль устала разглядывать торговцев и музыкантов. Скользнув полными зрачками по вытянутой толпе, пошла она вдоль площади и, не дождавшись окрика Галфея, ступила к городским воротам. Свет не проникал сквозь толстые плиты сводов, и Рахиль, облегченно вздохнув, распустила пояс. Чей-то взгляд прилип к ней снизу. Склонившись, увидала она у своих ног что-то мелко трясущееся под лоскутным одеялом, высокую башенку хлеба и круглолицую девочку. Прикусив язык, та бессвязно шептала и раскачивалась. Это ее взгляд остановился на статной разомлевшей Рахили.
— Откуда ты? — спросила девочка, медленно поводя рукой над одеялом и хлебом.
— Из Харрана, — ответила Рахиль.
— У тебя есть дети?
— Нет.
От тонкого писка зашевелились одеяла, выпростав маленькое, как лоскуток, младенческое лицо. Рахиль отшатнулась, почувствовав, как что-то мерзкое потекло по спине. Это был страх. — Не хочу,— процедила Рахиль. А младенец улыбался ей. Розовые десны бессмысленно растягивались, и словно зернышки, выползали из их мякоти зубцы.
— Видела? — спросила девочка. — Два месяца живет, а зубов больше, чем у меня. — И она снова зашептала, поглаживая воздух над лицом младенца.
Рахиль кивнула и успокоилась. Она никогда не видела зубастых младенцев. В Харране дети рождаются с впалыми морщинистыми губами, и первый зуб их зреет медленно, как нарыв, обметав рты накипью первого слова.
Она стоит под сводами городских ворот, куда не просачивается свет, а ребенок бессмысленно таращится, хватая опухшим ртом то палец девочки, то уголок застиранного одеяла. Девочка тоже смотрит на нее круглыми от испуга глазами.
– Кто ты? – спрашивает она, пошлепывая ребенка по узкой синюшной спине. Из разбухшего соска каплет молоко.
...Для того ли торопилась она в город семи холмов, чтобы скрыться от солнца? Увернувшись от взгляда девочки, пошла Рахиль по улице. Никто не встретился ей.
День долгий, — подумал Галфей и, закрыв глаза, лег рядом с храпевшим мулом.
3
Выкатив обезумевшие глаза, искала его повсюду Зелфа. Изо рта вывалился распухший язык, прохрипев его имя. Но жесткие ладони цогораима4 стерли даже отзвук.
...Они всегда просыпались в полдень и дружно долбили виски. С той поры как поселились в ней скорпионы, обмякла Зелфа и притихла, будто захлебнулась их отравленным соком. Ее руки, когда-то без устали оттягивающие козьи сосцы, не могли сейчас удержать пустую корзину. Зелфа работала в саду, пока по двору носилась Рахиль, собирая крупную росу с утренних листьев, и в ее волглых глазах уже тлели сумерки. Рахиль была далеко, но скорпионы проснулись вовремя.
— Эй, — крикнула Зелфа, раздвинув гранатовый куст, похожий на голову Галфея. Боль расползлась, как плесень, вытеснив ослабевшую память.
Галфей рассмеялся во сне, припав к огромному, как валун, животу мула. Рука нащупала копыто. Во сне он его сдвинул.
По стриженой стерне шел Рувим, сплевывая зеленое зерно. Увидав бегущую Зелфу, он пригнулся к земле и запустил сухим комком по ее спутанным волосам. Не успев вскрикнуть, упала Зелфа на дно старого канала. И смолкли оглохшие до поры скорпионы.
У Галфея надломилась спина, будто по ней проехало колесо.
Неужели снова чья-то боль вошла в меня? — подумал он и решил не открывать глаз. Но короткие удары по железу заставили проснуться.
Зелфа, — вспомнил он, увидев над собой рваный след цогораима.
Беззубый, как моллюск, продавец птиц колотил по ржавому листу железа. А какой-то оборванец надрывал глотку, захлебываясь слюной.
Какие они здесь некрасивые, — удивился Галфей, — словно город выкрал их лица...
Чья-то нога резко пнула его в бок. — Не слышишь, всех зовут.
Галфей с трудом поднялся, потому что спина болела, как заезженная мостовая. Ни о чем не спросил он. Разноцветные лохмотья расступились перед ним, толкнув к чудовищу, чье лицо выкрали еще до рождения.
Вечер медлил погасить зной. И приплюснутое к площади тело светилось насквозь, полое и мягкое, будто из него вытряхнули кости.
— Он забыл свое имя, он забыл имя отца, он ничего не помнит, — жужжало над ухом Галфея.
Продираясь сквозь лохмотья, подходили клокочущие ассирийцы. Медленно журчали халдеи. Их память томно выплескивалась сквозь рукава.
Галфей прижал руки к груди и почувствовал, что она пуста. Жестко, как кулак, билось в ней сердце, тоже опустев.
— Нет, нет, не помню, — твердил Галфей, отгоняя вползающий в уши стон. А ноги уже пустили корни.
Тело вдруг зашевелилось, и от скрюченных рук выгнулись следы бегущей рыси. Повернувшись, оно опало всклокоченной головой льва. И побежало мелко, как хромой волк. Стало щипать песок, будто овца, и, взмахнув рукавами, затрусило вороном над площадью. Люди двинулись за ним. Оглянувшись на бегу, избороздило оно грустными глазами лицо Галфея.
Если бы вспомнить...
Люди мчались за ним, парящим и падающим оземь. И вслед летели камни и битая посуда. Вырвав ногу так, что кровь брызнула из земли, Галфей шагнул и закричал, оглохнув от собственного голоса. Оно бежало к нему, а впереди, скользя о протянутые руки, сиял незнакомый спокойный призрак.
4
Иаков запел громче, зная, что никто его не услышит. Голос, будто стянутый канатом, полз медленно и низко над степью, ныряя в болото, где в темном иле грелись овцы. Их сытые бурдюки блестели, как отполированные, и неподвижно желтели уши, замкнутые зноем.
Вытоптанная трава шевелила корнями, вслушиваясь в земной сок. Только скрученный жгут, выпавший из кнута Шамаша, бился о сауб Иакова, когда он пел о том, что время убывает, как вода в камышах. Стареет зерно в колосе, и падают звезды, не оплакав след. Вылупившийся птенец пожирает тень своих крыльев. И дважды в одни и те же сети заплывает слепая рыба.
Города и люди... легким пеплом мечутся они в пчелиных сотах, искривляя путь. Только он один, сдержав бег крови, остается, как прежде, Иаковом.
...Я лежу, обхватив колени руками. Нет, я плыву, обхватив колени руками... Я не один плыву, обхватив колени руками. Он касается меня, и от этого мне тепло и липко. Мой затылок на его затылке, мягком и голом. Нам тепло плыть, обхватив колени руками.
Черны глаза Иакова. В тяжелой бороде блестят седые дороги.
...Мне стало холодно и просторно, когда я не ощутил его мягкий затылок на своем голом затылке. И повернувшись так, что рука сорвалась с колена, схватил то, что ускользало, еще не успев утонуть. Как я мог плыть без него? Я родился, потому что родился он, второй. Нет, он родился первым. А я, ухватившись за его пятку, выплыл и замерз. Это он выплыл первым. Если б можно было вернуться... Но моя рука срослась с его пяткой. А он кричал и звал на помощь, красный от злости, покрытый колючими струпьями. Я хотел обратно...
Как я любил эту женщину, в которой было тепло... Я стал звать ее матерью. У нее были тугие тяжелые волосы и влажные руки. Но самым прекрасным был ее живот. Припав к нему по утрам, я слышал теплый зов и думал, что я вернулся и плыву, обхватив колени руками.
Я ненавидел его за то, что он выплыл первым. Я боялся его и называл братом. Я рос голым, как зерно. А он не мерз, покрытый уже не струпьями, а волосами. Но самым страшным был его голос, громкий, как эхо в усыпальнице.
Как я любил эту женщину... Зачем она хотела, чтобы я выплыл первым?..
Города, люди... мечутся легкой пылью. Это злость испепелила их плоть. Она, как деньги. Если они есть, их надо тратить. Если есть злость, надо действовать. А Иаков не любит ни действий, ни мотовства.
...Ты лежишь передо мной, покрытая росой. Упругая, как весенний лист. Если б я мог пройти это поле, не вытоптав его посередине. Если б мне снова выпить настой из рук Зелфы. Но ты рядом, моя Рахиль, моя жена, вся из воды и света. И груди твои хмельны, как виноградные кисти. В доме отца своего сплетал я их колючие ветки. Сколько зрачков светилось в тех ягодах. Зеленые и скользкие, бежали они по лозе, как овцы к водопою. Твои груди тяжелы, как напившиеся овцы.
Разве я сеятель, если тело твое бесплодно, как песок, а лиина плоть щедра, будто пашня. Я не выпил еще росинки, а ты пьешь мои годы, отвернув лицо, ненасытное, как облако. Только время остановилось в тебе или ты во времени...
Осыпается колос, чтобы преть в стогу. В сухом листе яблони созревает семя. А твоя молодость — стоячая вода, где не согреться ни стеблю, ни семени. Разве сеятель я, когда волосы твои, погасив ночь, плывут на моем плече. И не видно следов их, размытых росой. Я не выпил еще и следа, а ты пьешь мою память, закрыв глаза, жена моя, вся из воды и света.
5
Люди остановились, потому что с первого холма слетел ветер, запустив пыль на площадь. Сонно покачиваясь, пошли они к городским воротам, осыпая площадь красными плевками. Галфей оглядывался по сторонам, выискивая белое платье Рахили.
— Рахиль, Рахиль, — звал он, кусая губы, чтобы не разрыдаться. – Где она, где?.. — заглядывал он в ослепшие от зноя глаза мула. Но грузно упав на передние копыта, мул хрипло икал, и пустая повозка опрокидывалась ему на спину.
Чихая от пыли, прыгал на коленях девочки ребенок. За это время у него вырос еще один зуб. Губы обтянули выпуклые десны, и казалось, ребенок и смеется, и плачет.
— Твой? — прикрикнул Галфей.
— Мой, — согласилась девочка, шлепнув ребенка по худой спине, выгнувшейся к Галфею. — Если завтра вырастут еще четыре зуба, он меня съест.
— Где твой дом? — присел Галфей рядом с девочкой.
— Там, — указала она за реку и заплакала, прижав ребенка. — Нет дома, сгорел. С тех пор и чихает. У-у, зубастый. Плотные складки склонились над ними, зашуршав запахами и голосами.
— К добру, — твердили одни. — Не к добру, — вздыхали другие. Руки тянулись к ребенку и к мокрому от слез лицу девочки. Быстрый взгляд Галфея промчался по лицам. Едва различимые, они были неподвижны и прекрасны.
На плечах девочки, там, где обгорело платье, вздулись белые рубцы, точь-в-точь следы сбежавшего призрака. Но никто, кроме Галфея, их не заметил. Иначе бы те, чьи лица до сих пор неподвижны, снова б метнулись на площадь, пустую и впалую, как грудь спящего.
— Мой, — снова сказала девочка, опустив голову, — мой, — повторила она и протянула Галфею сына. А тот, припав к чужому плечу, сразу же уснул, пожевывая опухшие десны.
Галфей не знает, как все это случилось. Он стоит среди незнакомых людей. На руках чужой младенец. И он не отдаст его, не положит туда, где земля отсырела. Не опустит круглолицей матери на колени, обтянутые прожженной рубахой.
Как это случилось? И вспять не повернешь, и не вырвешь из памяти. Высоко-высоко скользят облака, словно к небу приклеенные. Земля у ворот вытоптана, ни одна травинка не пробьется сквозь сухую кору. Люди сидят на земле, стучат по ней пятками, галдят и не слышат, как стонет Галфей, прижимая ребенка. Это его боль вбивает клин в развороченную челюсть Галфея. Медленно и мелко, удар за ударом. Дожить бы до последнего.
Галфей поднял руку к перекошенному лицу и обрезался слезой. И увидел... грустные глаза призрака. Они бороздили его лицо, моля о спасении.
Он вспомнил, как стоял во дворе Лавана в то утро, срезавшее половину нисана. И головная боль Зелфы, сотканная скорпионами, переливалась в него. Но все равно был он прозрачен и легок, как предутренний воздух. То была чужая боль. И покалывала она ему бороду, пощипывала кожу, слегка ее тараня. И сползала к нему на ступни, как на крыльцо, куда не возвращаются. Это была чужая боль, созревшая в чужом...
— Но и это не моя-а, — взвыл Галфей, ткнувшись пальцем в прореху одеяла, и нащупал теплое в мелких пупырышках тельце ребенка. Цепко перехватило горло, так что голова наполнилась сладким звоном. Галфей покачнулся и погладил ребенка. Боль отпустила. Не надолго, — понял он и увидел девочку.
Она улыбалась, разламывая хлеб. Мелкие куски, пахнущие пылью и прогорклым тестом, переходили из рук в руки.
— К добру, к добру, — жуя и посапывая, покачивались лица, еще прекрасные. И когда остался самый маленький и теплый от ладони мякиш, девочка протянула его Галфею.
— Откуда ты? — заглянула она ему в глаза.
— Из Харрана, — улыбнулся он, потянувшись к хлебу.
— Из Харрана, — испуганно повторила она, туго зажав ладошкой мякиш. — Красивая баалат тоже из Харрана. Здесь была ее тень, — ткнула она в ребенка, едва не выпрыгнувшего из рук Галфея. Розовая кожица десны лопнула, выстрелив новым зубом. И люди взвыли, будто выстрелила самая тяжелая башня зиккурата.
— Где она, где? — старался перекричать их Галфей. Ребенок, извиваясь и корчась в его руках, выпростал из одеяла ножки и поколачивал грудь Галфея. Он и не заметил, как девочка забрала и положила этот маленький вздрагивающий сверток в лоскутном одеяле себе на колени и, обернув мякиш тряпицей, сунула его в красный воспаленный роток. — Где она? — кричал Галфей, не распрямляя рук, словно он еще держал ребенка. — Где она? — чуть не плача, заглядывал он в глаза девочки. Но та, отупев от боли, молчала. А на плечах ее то морщились, то натягивались белые рубцы.
6
— Что же делать, что же делать? — спросил Иаков. Сонные овцы, заслышав хозяина, медленно поднялись из ила.
...Расходятся его годы, как круги по воде, когда в нее бросишь камень.
Что же делать?.. Вошел в них Лаван, но не остановились годы. Припала к ним Лия с самого края, и забродил их сок, горький, как верблюжья слюна.
...Прогнав овода, Рувим потянул к себе сухую метелку овса. Но неспелый стебель только согнулся, брызнув на руку молоком. Добрый, глупый рот Рувима припал к стеблю, слизывая капли.
Он вышел первым из Лии, но вышел лениво, будто его не ждали. Он никого не звал, согнув коленки, покрытые струпьями, как у дяди Исава. Громко икая, прыгал над внуком Лаван, чтобы вызвать из него хоть звук. Но его прикрытый глаз следил за Иаковом, лениво и надежно следил, как будто знал, что он первый.
Истерзав нутро икотой, отвернулся Лаван. Устало зевнула Лия. Тогда Зелфа наотмашь ударила его по сплющенной ягодице. И он послушно закричал, как и ждали, до синевы раздувая пуп. Иаков заглянул ему в глаза и поверил, что это первый.
Пусть будет он, — смирился Иаков, почуяв тоску.
Трется о колени борода Иакова, и голова, отяжелев памятью, клонится к закату. Серый туман, оторвавшись от земли, удерживает последний свет цогораима. И вся кровь его, выпитая за день, возвращается по капле в цветы, в мутные овечьи глаза и потный сауб Иакова.
День сгорел, — покорно вздыхает Иаков и приставляет сухую ладонь к ясным глазам.
Еще не остановилось солнце. Низко прошумело оно над полем, вышелушив спелые зерна. А по его следу закричали голодные птицы, захлебываясь мучнистой завязью. Самая проворная, досыта набив клюв, кружит над своим гнездом, выискивая мокрые головки птенцов и острые голыши яиц.
— Спорим, она ничего не видит, — говорит Симеон, подталкивая брата.
— Видит, видит, — упрямо твердит Левий, трясясь, словно его щекочут. Рубашка обвисла на нем и взмокла.
— Не видит, не видит, — смеется Симеон и бьет Левия в живот.
— Видит, видит, — кричит Левий, чтобы не разреветься. Он моложе брата, но ловчей и находчивей. Симеон приказывает делать то, что Левий придумает.
Симеон хохочет, а под взмокшей рубашкой Левия, распирая ребра, бьется жалость, согревая полуживых птенцов.
А эти зачем? — удивляется Иаков. Будто приснилась ему одна ночь и другая... Была бы хозяйкой ложа Рахиль. Но в какую-то ночь, устало опустившись возле Лии, до утра не вышел он из шатра. А через год та же усталость снова пригнула его к Лии. И один за другим появились они. Не успел один оторваться от груди, как другой с голодной яростью высасывал остатки молока, кусая деснами изможденные соски.
Симеон и Левий... не в щедрости зачаты они, а в тихом отчаянии. Зачем они? — посетовал Иаков и загляделся в небо. Ничего не видит птица. От ветра глаза ее стали узкими и глубокими, как морщины. Две пары глаз следят за ней, и два круглых рта, перемазанных слизью, хохочут. Белая скорлупа обметала губы и грязные ладошки. — Спорим, видит, — захлебываясь смехом, твердит Левий.
Ничего не видит птица. Иаков тоже не видит. Что же делать?..
7
Сбивая сандалии, бежит Галфей, заглядывая в темные подворотни и окна. Между домами – неглубоко взрыхленные огороды. В их тяжесть медленно входит струя воды, с трудом рассекая их, как нож недопревший пирог.
Черная повязка на глазах Галфея. Не видит он, как бурлит пар над огородами. Как высоко отрывается он от тупых комков, взбираясь по бурым кольцам заката к облаку. Где кончается земля, где низко кланяется ей небо — там, на самом краю, вывернув ступни к востоку, ходит белый дождь.
Ничего не видит и девочка. Бежит она по глубоким следам Галфея. На спине ее скачет сын, кусая красный от тяжести затылок. Бегут они по узким, тесно облепленным домами улицам. И улицы бегут под ними, на ходу обваливаясь домами. Ничего не видят Галфей и девочка.
Потная рубаха прилипла к его груди, и тысячи громов задохнулись в одном, бесконечном, как эхо, имени Ра - хи - иль. Имя тоже задохнулось под рубашкой, и рука Галфея, на бегу нащупав ворот, с треском вырвала самый потный клок.
Но имя не повторилось. Мощный гул крапчатой синевы оглушил его. Это огромные тюки льна, словно плоты, загородили улицу. Они плыли к берегу, проколотому звонкими цепями лодок и нестройными тенями мачт.
Галфей остановился, и остановилась девочка. Только на ее спине все еще подпрыгивал ребенок, выросший еще на один зуб.
Вслед за плотами поплыли по улице неструганные ящики, криво поставленные друг на друга. Внутри их позвякивали гребни и браслеты из слоновой кости, яшмовые и изумрудные ожерелья. Рядом с ящиками, как пастухи, шли мастеровые и торговцы, плетями отгоняя любопытных.
Близился желанный, как вода, гереб.5 Солнце клонилось блестящей подковой к западу, расшив горизонт кровавыми цветами. По бесшумной воде, не сминая отражений мачт и деревьев, плыла женская заколка. Сладкая слюна растеклась по нижней губе Галфея. Из чьих волос, умащенных густым и терпким сезамом, выпала она, подхваченная поздним ветром? Чьи руки, округло согнувшись над опавшими рукавами, так что на плечах тонко сморщилась ткань, вставляли ее гладкие щупальца в чуть развалившуюся прическу? Руки опали вслед за рукавами, и заколка выскользнула в воду.
Где же Рахиль?..
Потирая веки, как слепая, смотрит девочка на деревья, а Галфей – на воду. Повязка на его глазах поредела, как старая ботва. И сквозь нее видит он двугорбый дворец и башню с вогнутыми ступенями, по которым без труда взбирается тень ранней звезды. Дома ночью, раздвигая шатер, слышал он тонкий звук веретена и сквозь влажные и потяжелевшие от слез ресницы видел то, что никто из живущих рядом не видел. Сейчас он совсем близко, на другом берегу — печальный храм с обвислыми сводами. Узкие окна, как трещины в стенах, за которыми чьи-то пальцы короткими стежками ткут жизнь и смерть.
Забыв о девочке, лег у воды Галфей, уткнувшись лицом в горячий песок. Легкая тень, похожая на спину Иакова, упала на песок, задев Галфея. Живая тень... тень живого. О как широк он. Как широки его плечи, и плащ его широк. А сам он — только прибежище для теней, живых и нетерпеливых.
8
Отряхнув рубаху от прилипшей глины и сухих семян, поднялся Иаков. Но не сдвинулись ноги, и овцы не вытянули шеи, чтобы идти за хозяином. Или еще одно воспоминание приковало его к месту?
О чем я сегодня думал? — вонзил он острый посох в сухую землю. Теплый пар пробился сквозь трещины и, даже не омыв посоха, снова ушел в землю. Молчала память Иакова. Тогда он решил подразнить ее, чтобы вызвать хоть слабый отзвук. Иначе знал он, что не будет ему покоя до третьей стражи.6 —— Где то сейчас Рахиль? — вовсе о том не думая, спросил он, и слова, давно вызревшие и гладкие, как обожженные камешки, посыпались одно за другим.
— Зачем она уехала? Или ей не достает моей любви? Что она ищет в городе семи холмов, выстукивая по его мостовым свою судьбу? Как будто ее уже не отстучали проворные игиги .7 Он поднял лицо и едко рассмеялся, потому что его обманула не Мамитту.8 Он сам обманулся в Харране, когда измученный жаждой, схватил ковш из рук яркоглазой девочки. Два вычищенных до блеска зрачка нырнули в вязкую черноту, а он, выпив ковш до дна, так и не утолил жажды. Его обмануло лицо Рахили. Он не видел его, всходя трезвым и робким на ее невинное ложе, где время уже было цвести терновнику. Он не видел глаз ее, прожженных вычищенными до блеска зрачками. Он даже имени своего не слышал, проспав много ночей рядом с ней, будто один. Его обманули. Рахиль была пуста, как земля в тишри. Что знает он о земле... Вот Галфей... Что делает Галфей рядом с Рахилью в городе семи холмов? Зачем он всегда рядом с Рахилью?.. Но стукнув посохом по новому комку, Иаков не вызвал новой обиды. Злая и едкая, как кипяток, радость обожгла его изнутри. Не только его обманула Мамитту. Он сбросил свой долг, и его добровольно поднял раб Галфей.
Зачем он еще раб? — впервые удивился Иаков, но тут же забыл о нем. Пусть будет так, — успокоился он и тихо позвал овец. Они двинулись к дому Лавана, чтобы проститься с отгоревшим днем.
Тело мое стало грузным, как у жертвенной овцы, — усмехнулся Иаков, разбив посохом еще один сухой ком. Так бы и вошли они во двор, не вспугнув ни сонной Зурфы, ни огненного стада Шамаша, последний раз прильнувшего к бочке. Но посох Иакова, прицелившись, пронзил чью-то тень и выпал из рук. Иаков остановился, уставившись в тень, рассеченную посохом. А та и не пошевельнулась, будто выжидала его.
День еще не отошел, — смиренно подумал Иаков и, увернувшись от тени, увидел Зелфу. Белое от тоски и боли, как лепешка, подброшенная Сином, это лицо не обманывало. И пошел Иаков на его свет, иначе не было б ему ночью сна, и день бы не смолк до третьей стражи. — Ты, — глухо и жадно позвала Зелфа, и послышался Иакову голос Мамитту. И ничего не услыхал он, когда тонкое веретено, просвистев над бородой, как жало скорпиона, выткало на его плаще имя. И ничего не увидал, когда, словно посох странника, мягко вошел он в землю, почуяв, что вернулся и снова плывет... один. Это была земля, чужая, но знакомая. И он узнал нетерпеливые руки матери, что гладили его затылок, глаза, наполовину прикрытые сонными веками. И голос узнал... Хрипло угасая, звал он так тихо, будто и не было его совсем. И сладко кружилась голова от едва ощутимого запаха огуречной рассады, когда ее покрывает роса.
— Зелфа, — отозвался Иаков, упав лицом в ее волосы, смешанные с травой. — Зелфа, — не веря себе, повторил он и смеясь стал гладить ее теплый живот, куда он вернулся и уже плыл, обхватив колени руками...
9
Спящий не видит своего лица, говорящий не слышит своего голоса. И никогда собственная добродетель не приносит пользы, а пороки вреда, — грустно подумал Галфей и снова увидел девочку. Кажется, в его плаще хватило бы места и для ее тени, и для тени ее сына и города семи холмов...
Но он раб, он раб только своей госпожи. Он не такой раб, как трещотка Валла. Не успеет рассеяться на холмах шагар,9 как уже клянчит она у Рахили то ленту поярче, то бусы позвончей. Обвесится ими и бренчит, как цимбала. Узкие глаза ее блестят зло и колко. Не успеешь отвернуться, и прожгут тебя насквозь. Не только тенью, а всей вошла бы она под плащ Галфея. И стала б для нее землей его грудь, по которой прошла бы она легкая и чистенькая, как сухое перышко. Но много теней разделяет их.
Валла ходит мелко-мелко, вздрагивая узким вертлявым задом. Голова ее пахнет то миррой, то сандалом. И смех ее тонок, как птичий клекот. Глубоко под широкими складками выбеленной рубахи живет ее тело. Скользят по вымощенному двору и по земле розовые пятки, ныряя смуглыми ложбинками под рубаху. И вся она, из гулкого звона и бренчанья, стихает, только завидит Галфея. Медленно-медленно поднимает она подол, будто бы перед ней лужа. И тянутся от земли узкие и тугие лодыжки. А под жестко натянутой тканью топорщатся острые ягодицы. Галфей смотрит на них чужими глазами, а Валла проходит мелко-мелко, склонив маленькую головку опрятной змеи.
Валла родила Иакову двух сыновей — Дана и Неффалима. У мальчишек еще ноги кривые, а уж галдят, как пьяные халдеи, если их обвесить бусами. С той поры Валла еще выше стала задирать подол перед Галфеем. А он, каждую ночь распевая гимны в шатре, убивал свою плоть, молодея лицом.
Был такой день в нисане, последний день его рабства. Он был записан на выдубленном клочке овечьей шкуры, но не в его жизни. Нет конца его рабству ни в нисане, ни в тишри, ни в ином месяце его жизни. Он раб, он только раб своей госпожи с лицом Иштар и душой птенца. Сейчас опять нисан, и он лежит у реки, пока единственная его Рахиль выстукивает на мостовой свою судьбу, как будто она уже не прожгла его судьбу.
Едкий туман застил глаза Галфея. На другом берегу поздние лучи размыли резные трезубцы ворот Иштар. Если долго и пристально смотреть на них, то они начнут вздрагивать, и подтягиваться, как щиколотки Валлы.
Галфей оглянулся в страхе, что его подслушали, и хриплый стон пригнул его к воде. Если б он видел свое лицо, бледное, будто вся кровь из него вытекла в землю. Он раб. И молодо не только его лицо, но и тело, бушующее жаром под необъятным плащом. Глаза его, как опившиеся шмели, жалят неподвижное лицо девочки, отторгнув его от маленького уродца. Неужели она останется неподвижной? Тихой, как трава в безветрие. Кажется, весь город вымер, и остановился песок в часах, чтобы мой голос пронесся над ним, как эхо в ущелье. Т и а м а т... Неподвижно твое лицо, пока не сдвинется мое, неподвижное, упав, как в траву, тебе в ладони, Тиамат...
Он мог все... Он вошел в самую тихую и светлую воду, не в силах оторваться от берега. Его плащ вымок и отяжелел от скользких маленьких слов. Где же дно твое, Тиамат?
— Ты слышишь меня? — спросила девочка. Он слышал свою боль и писк тонущей камышанки. — Слышу, — понял Галфей и сдавил ей голову. Это был крик Тиамат. Но не сдвинулся берег. Маленькая покусанная грудь выползла из рубахи, уставясь на него опухшим соском. На сладкий запах потянулся ребенок.
Гортанный вздох Тиамат укрыл вымерший город и реку, а жесткая ладошка девочки погладила мокрые волосы Галфея.
— Твой сын принесет счастье городу, — сказал он, с ненавистью глядя на причмокивающий зубастый рот. Она открыла веселые глаза и усмехнулась. Галфей плотней запахнул плащ и сравнял следы на песке.
Сколько тебе лет? — хотел спросить он, но вспомнил, что Тиамат не считает годы. И первый раз в жизни, не стыдясь, заплакал, потому что и ему не счесть ни лет, ни дней раба.
Полая башня Этеманки10 без труда удерживала небо с желтым солнцем и народившимися звездами. И разрезая трезубцами запревший воздух, стояли ворота Иштар. В них входила Рахиль.
*
Тяжелая, как земля после дождя, лежала Зелфа, слушая шаги Иакова. Он уходил к дому Лавана, торопливо подгоняя овец. По земле мягко волочился плащ, тяжелый от пота и нового знака, вытканного веретеном. Иаков не видел знака, потому что шел, обгоняя свою тень.
Син уже дважды подбросил белую лепешку. И от ее отсвета стало холодно Иакову. Он оглянулся туда, где еще недавно белел живот Зелфы, но ничего не увидал. И стало ему грустно, что и этот день сгорел.
Примечания
1. Зиккурат - храм в древней Месопотамии, являлся не только центром религиозного культа. Верхний пандус зиккурата предназначался для наблюдения за звездами. назад к тексту>>>
2. Халдей - житель южной Вавилонии. Впоследствии халдеями в Греции называли астрологов. назад к тексту>>>
3. Гом-гайом - время дневного зноя. назад к тексту>>>
4. Цогораим - полдень, когда солнце в зените. назад к тексту>>>
5. Гереб - вечер или начало заката. назад к тексту>>>
6. Ночь делилась на три стражи. Третья стража длилась от полночи до рассвета. назад к тексту>>>
7. Игиги - духи неба. назад к тексту>>>
8. Маммиту - богиня судьбы. назад к тексту>>>
9. Шагар - утренние сумерки. назад к тексту>>>
10. Башня Этеманки считалась основанием небес и земли. Она находилась в Вавилоне, неподалеку от царского дворца и рядом с храмом Мардука Э-сагил. назад к тексту>>>
Семь холмов из красной глины, разбежавшись с севера, осели на юге. И когда повозка споткнулась о первый, сам город, похотливый, как старый евнух, подмигнул сквозь частую бороду повисшего над холмами Шамаша.
Позавтракали наспех. Галфей завернул сыр в маисовую лепешку и задумчиво отхлебнул козьего молока из пузырчатой фляги. Рахиль глотала, торопливо поглядывая на Галфея. Но он жевал долго и безучастно, будто вместе с сыром и лепешкой хотел прожевать ранние тени и терпкий дым, извергаемый порами сонных деревьев.
Повозка скрипнула об укатанную мостовую и покатилась по улице, стиснутой вросшими в нее домами. Дома были разные — с плоскими и зубчатыми крышами, равнодушно скребущими небо, отломившееся на горизонте. Стены домов, одетые в тесаный камень, распирало от храпа и стона. В гулких тенях бродили призраки, хватаясь за воздух, грузный и перегретый, как бычий желудок.
Еще не обозначилось ни одного лица. Тускло блестела река, разрезав пополам город. Но, выплеснув ночь в густоту деревьев, всходило облако, выгнувшись белым сводом перед повозкой.
— Приехали, — вздохнул Галфей, но Рахиль не услыхала его. Она не спала всю ночь, поторапливая Галфея. Мулы рассерженно хрипели, заглушая ее голос, и не двигались с места. Рахиль плакала и теребила их потные бока. А Галфей покорно переставлял тюки в повозке, устраивая ей ложе. Но Рахиль не уснула, а только примолкла, вслушиваясь в звуки, нарождающиеся за холмами.
Улица сорвалась, разметав слежалый песок и, затерявшись в траве и бесстыдно ярком мусоре, ударилась в площадь. По звонкому дну ее шел человек. Вздувшийся плащ его дышал. Может быть, он нес ветер?
Площадь покачнулась, и Галфей спрыгнул, едва удержав повозку. Человек остановился рядом. Из-под полы плаща вылетели птицы и, расправив общипанные перья, уселись ему на плечо, мутно поглядывая на Рахиль.
Город проснулся. В башне зиккурата 1 опрокинулись песочные часы, и первый звук цимбалы, проколов тишину, вывернул дно площади. Бронза Сидона, шелк Мемфиса и пурпур Кармила рассыпались по ее упругим бокам. И шлепая сандалиями, пошли на этот мягкий плеск блудницы, спрятав под чутко изогнутыми ресницами глаза девственниц. Как спелые дыни, покачивались их татуированные животы, промасленные миррой и льняным семенем. Вздрагивали в ушах серьги, стучали о запястья и щиколотки браслеты, потонув желанным звоном в щитах и копьях ассирийских воинов.
Носы у ассирийцев упрямы и неподвижны. В широкие спины влипли тонкотканные рубашки. Но горбятся от смеха блудниц вышитые на груди львы и змеи. Багровый луч лижет круглые шлемы воинов.
Стуча грязными пятками о землю, щелкает орехи пьяный халдей,2 обещая вызвать благотворительную звезду. Ослепнув от слез, кричит продавец рабов, посчитывая босые ступни, перевитые цепью. Не дослушав его, запели птицы. Их голоса посеяли мысли о смерти, а по их следам распустили нити скорби флейты и цитры, укрыв площадь бесконечным эхом.
— И-эх, — поднялось из лохмотьев безглазое лицо нищего, обросшее сухой коростой. Но не тронулись ассирийцы с места.
Потершись животами о копья, заплясали блудницы, то извиваясь в судорогах, то лениво волоча опухшие от зноя ноги. Кто кричал, кто пел. Музыка отворяла каждого, кто остановился на площади.
Продав звезд больше, чем их прорастает ночью, допил вино халдей и вывернув губы, затрубил в пустой кувшин. Белые струпья нищего посыпались ему на лицо. И безнадежно звякнули цепи. Когда весы обвалились под первым рабом, заплакал торговец, пересчитывая потные таланты.
2
Просыпав пять шаагов, остановились часы, потому что над площадью заворочался опившийся гом-гайом.3 Смолкли птицы, и натянув кожу, едва не поперхнувшись, пропыхтел барабан. Первая капля шестого шаага оглушила флейты. Тогда вздохнули музыканты и засучили рукава. С хрустом отдирали они сочное мясо с овечьих ляжек и ребер. Теплая кровь заливала им бороды, и мягкий дым застилал глаза. Вино клокотало в натруженных глотках и распирало недра долгой икотой.
Накричавшись и наевшись, улеглись люди — кто на струганных скамьях, кто на земле, попрятав головы от падающего солнца. День долгий. Еще не раз укроет эхо площадь и улетит к холмам, где в красной глине лежит погребенный город, без труда удерживая свой призрак. В неподвижных щитах ассирийцев отражаются его перевернутые дворцы и деревья.
Рахиль устала разглядывать торговцев и музыкантов. Скользнув полными зрачками по вытянутой толпе, пошла она вдоль площади и, не дождавшись окрика Галфея, ступила к городским воротам. Свет не проникал сквозь толстые плиты сводов, и Рахиль, облегченно вздохнув, распустила пояс. Чей-то взгляд прилип к ней снизу. Склонившись, увидала она у своих ног что-то мелко трясущееся под лоскутным одеялом, высокую башенку хлеба и круглолицую девочку. Прикусив язык, та бессвязно шептала и раскачивалась. Это ее взгляд остановился на статной разомлевшей Рахили.
— Откуда ты? — спросила девочка, медленно поводя рукой над одеялом и хлебом.
— Из Харрана, — ответила Рахиль.
— У тебя есть дети?
— Нет.
От тонкого писка зашевелились одеяла, выпростав маленькое, как лоскуток, младенческое лицо. Рахиль отшатнулась, почувствовав, как что-то мерзкое потекло по спине. Это был страх. — Не хочу,— процедила Рахиль. А младенец улыбался ей. Розовые десны бессмысленно растягивались, и словно зернышки, выползали из их мякоти зубцы.
— Видела? — спросила девочка. — Два месяца живет, а зубов больше, чем у меня. — И она снова зашептала, поглаживая воздух над лицом младенца.
Рахиль кивнула и успокоилась. Она никогда не видела зубастых младенцев. В Харране дети рождаются с впалыми морщинистыми губами, и первый зуб их зреет медленно, как нарыв, обметав рты накипью первого слова.
Она стоит под сводами городских ворот, куда не просачивается свет, а ребенок бессмысленно таращится, хватая опухшим ртом то палец девочки, то уголок застиранного одеяла. Девочка тоже смотрит на нее круглыми от испуга глазами.
– Кто ты? – спрашивает она, пошлепывая ребенка по узкой синюшной спине. Из разбухшего соска каплет молоко.
...Для того ли торопилась она в город семи холмов, чтобы скрыться от солнца? Увернувшись от взгляда девочки, пошла Рахиль по улице. Никто не встретился ей.
День долгий, — подумал Галфей и, закрыв глаза, лег рядом с храпевшим мулом.
3
Выкатив обезумевшие глаза, искала его повсюду Зелфа. Изо рта вывалился распухший язык, прохрипев его имя. Но жесткие ладони цогораима4 стерли даже отзвук.
...Они всегда просыпались в полдень и дружно долбили виски. С той поры как поселились в ней скорпионы, обмякла Зелфа и притихла, будто захлебнулась их отравленным соком. Ее руки, когда-то без устали оттягивающие козьи сосцы, не могли сейчас удержать пустую корзину. Зелфа работала в саду, пока по двору носилась Рахиль, собирая крупную росу с утренних листьев, и в ее волглых глазах уже тлели сумерки. Рахиль была далеко, но скорпионы проснулись вовремя.
— Эй, — крикнула Зелфа, раздвинув гранатовый куст, похожий на голову Галфея. Боль расползлась, как плесень, вытеснив ослабевшую память.
Галфей рассмеялся во сне, припав к огромному, как валун, животу мула. Рука нащупала копыто. Во сне он его сдвинул.
По стриженой стерне шел Рувим, сплевывая зеленое зерно. Увидав бегущую Зелфу, он пригнулся к земле и запустил сухим комком по ее спутанным волосам. Не успев вскрикнуть, упала Зелфа на дно старого канала. И смолкли оглохшие до поры скорпионы.
У Галфея надломилась спина, будто по ней проехало колесо.
Неужели снова чья-то боль вошла в меня? — подумал он и решил не открывать глаз. Но короткие удары по железу заставили проснуться.
Зелфа, — вспомнил он, увидев над собой рваный след цогораима.
Беззубый, как моллюск, продавец птиц колотил по ржавому листу железа. А какой-то оборванец надрывал глотку, захлебываясь слюной.
Какие они здесь некрасивые, — удивился Галфей, — словно город выкрал их лица...
Чья-то нога резко пнула его в бок. — Не слышишь, всех зовут.
Галфей с трудом поднялся, потому что спина болела, как заезженная мостовая. Ни о чем не спросил он. Разноцветные лохмотья расступились перед ним, толкнув к чудовищу, чье лицо выкрали еще до рождения.
Вечер медлил погасить зной. И приплюснутое к площади тело светилось насквозь, полое и мягкое, будто из него вытряхнули кости.
— Он забыл свое имя, он забыл имя отца, он ничего не помнит, — жужжало над ухом Галфея.
Продираясь сквозь лохмотья, подходили клокочущие ассирийцы. Медленно журчали халдеи. Их память томно выплескивалась сквозь рукава.
Галфей прижал руки к груди и почувствовал, что она пуста. Жестко, как кулак, билось в ней сердце, тоже опустев.
— Нет, нет, не помню, — твердил Галфей, отгоняя вползающий в уши стон. А ноги уже пустили корни.
Тело вдруг зашевелилось, и от скрюченных рук выгнулись следы бегущей рыси. Повернувшись, оно опало всклокоченной головой льва. И побежало мелко, как хромой волк. Стало щипать песок, будто овца, и, взмахнув рукавами, затрусило вороном над площадью. Люди двинулись за ним. Оглянувшись на бегу, избороздило оно грустными глазами лицо Галфея.
Если бы вспомнить...
Люди мчались за ним, парящим и падающим оземь. И вслед летели камни и битая посуда. Вырвав ногу так, что кровь брызнула из земли, Галфей шагнул и закричал, оглохнув от собственного голоса. Оно бежало к нему, а впереди, скользя о протянутые руки, сиял незнакомый спокойный призрак.
4
Иаков запел громче, зная, что никто его не услышит. Голос, будто стянутый канатом, полз медленно и низко над степью, ныряя в болото, где в темном иле грелись овцы. Их сытые бурдюки блестели, как отполированные, и неподвижно желтели уши, замкнутые зноем.
Вытоптанная трава шевелила корнями, вслушиваясь в земной сок. Только скрученный жгут, выпавший из кнута Шамаша, бился о сауб Иакова, когда он пел о том, что время убывает, как вода в камышах. Стареет зерно в колосе, и падают звезды, не оплакав след. Вылупившийся птенец пожирает тень своих крыльев. И дважды в одни и те же сети заплывает слепая рыба.
Города и люди... легким пеплом мечутся они в пчелиных сотах, искривляя путь. Только он один, сдержав бег крови, остается, как прежде, Иаковом.
...Я лежу, обхватив колени руками. Нет, я плыву, обхватив колени руками... Я не один плыву, обхватив колени руками. Он касается меня, и от этого мне тепло и липко. Мой затылок на его затылке, мягком и голом. Нам тепло плыть, обхватив колени руками.
Черны глаза Иакова. В тяжелой бороде блестят седые дороги.
...Мне стало холодно и просторно, когда я не ощутил его мягкий затылок на своем голом затылке. И повернувшись так, что рука сорвалась с колена, схватил то, что ускользало, еще не успев утонуть. Как я мог плыть без него? Я родился, потому что родился он, второй. Нет, он родился первым. А я, ухватившись за его пятку, выплыл и замерз. Это он выплыл первым. Если б можно было вернуться... Но моя рука срослась с его пяткой. А он кричал и звал на помощь, красный от злости, покрытый колючими струпьями. Я хотел обратно...
Как я любил эту женщину, в которой было тепло... Я стал звать ее матерью. У нее были тугие тяжелые волосы и влажные руки. Но самым прекрасным был ее живот. Припав к нему по утрам, я слышал теплый зов и думал, что я вернулся и плыву, обхватив колени руками.
Я ненавидел его за то, что он выплыл первым. Я боялся его и называл братом. Я рос голым, как зерно. А он не мерз, покрытый уже не струпьями, а волосами. Но самым страшным был его голос, громкий, как эхо в усыпальнице.
Как я любил эту женщину... Зачем она хотела, чтобы я выплыл первым?..
Города, люди... мечутся легкой пылью. Это злость испепелила их плоть. Она, как деньги. Если они есть, их надо тратить. Если есть злость, надо действовать. А Иаков не любит ни действий, ни мотовства.
...Ты лежишь передо мной, покрытая росой. Упругая, как весенний лист. Если б я мог пройти это поле, не вытоптав его посередине. Если б мне снова выпить настой из рук Зелфы. Но ты рядом, моя Рахиль, моя жена, вся из воды и света. И груди твои хмельны, как виноградные кисти. В доме отца своего сплетал я их колючие ветки. Сколько зрачков светилось в тех ягодах. Зеленые и скользкие, бежали они по лозе, как овцы к водопою. Твои груди тяжелы, как напившиеся овцы.
Разве я сеятель, если тело твое бесплодно, как песок, а лиина плоть щедра, будто пашня. Я не выпил еще росинки, а ты пьешь мои годы, отвернув лицо, ненасытное, как облако. Только время остановилось в тебе или ты во времени...
Осыпается колос, чтобы преть в стогу. В сухом листе яблони созревает семя. А твоя молодость — стоячая вода, где не согреться ни стеблю, ни семени. Разве сеятель я, когда волосы твои, погасив ночь, плывут на моем плече. И не видно следов их, размытых росой. Я не выпил еще и следа, а ты пьешь мою память, закрыв глаза, жена моя, вся из воды и света.
5
Люди остановились, потому что с первого холма слетел ветер, запустив пыль на площадь. Сонно покачиваясь, пошли они к городским воротам, осыпая площадь красными плевками. Галфей оглядывался по сторонам, выискивая белое платье Рахили.
— Рахиль, Рахиль, — звал он, кусая губы, чтобы не разрыдаться. – Где она, где?.. — заглядывал он в ослепшие от зноя глаза мула. Но грузно упав на передние копыта, мул хрипло икал, и пустая повозка опрокидывалась ему на спину.
Чихая от пыли, прыгал на коленях девочки ребенок. За это время у него вырос еще один зуб. Губы обтянули выпуклые десны, и казалось, ребенок и смеется, и плачет.
— Твой? — прикрикнул Галфей.
— Мой, — согласилась девочка, шлепнув ребенка по худой спине, выгнувшейся к Галфею. — Если завтра вырастут еще четыре зуба, он меня съест.
— Где твой дом? — присел Галфей рядом с девочкой.
— Там, — указала она за реку и заплакала, прижав ребенка. — Нет дома, сгорел. С тех пор и чихает. У-у, зубастый. Плотные складки склонились над ними, зашуршав запахами и голосами.
— К добру, — твердили одни. — Не к добру, — вздыхали другие. Руки тянулись к ребенку и к мокрому от слез лицу девочки. Быстрый взгляд Галфея промчался по лицам. Едва различимые, они были неподвижны и прекрасны.
На плечах девочки, там, где обгорело платье, вздулись белые рубцы, точь-в-точь следы сбежавшего призрака. Но никто, кроме Галфея, их не заметил. Иначе бы те, чьи лица до сих пор неподвижны, снова б метнулись на площадь, пустую и впалую, как грудь спящего.
— Мой, — снова сказала девочка, опустив голову, — мой, — повторила она и протянула Галфею сына. А тот, припав к чужому плечу, сразу же уснул, пожевывая опухшие десны.
Галфей не знает, как все это случилось. Он стоит среди незнакомых людей. На руках чужой младенец. И он не отдаст его, не положит туда, где земля отсырела. Не опустит круглолицей матери на колени, обтянутые прожженной рубахой.
Как это случилось? И вспять не повернешь, и не вырвешь из памяти. Высоко-высоко скользят облака, словно к небу приклеенные. Земля у ворот вытоптана, ни одна травинка не пробьется сквозь сухую кору. Люди сидят на земле, стучат по ней пятками, галдят и не слышат, как стонет Галфей, прижимая ребенка. Это его боль вбивает клин в развороченную челюсть Галфея. Медленно и мелко, удар за ударом. Дожить бы до последнего.
Галфей поднял руку к перекошенному лицу и обрезался слезой. И увидел... грустные глаза призрака. Они бороздили его лицо, моля о спасении.
Он вспомнил, как стоял во дворе Лавана в то утро, срезавшее половину нисана. И головная боль Зелфы, сотканная скорпионами, переливалась в него. Но все равно был он прозрачен и легок, как предутренний воздух. То была чужая боль. И покалывала она ему бороду, пощипывала кожу, слегка ее тараня. И сползала к нему на ступни, как на крыльцо, куда не возвращаются. Это была чужая боль, созревшая в чужом...
— Но и это не моя-а, — взвыл Галфей, ткнувшись пальцем в прореху одеяла, и нащупал теплое в мелких пупырышках тельце ребенка. Цепко перехватило горло, так что голова наполнилась сладким звоном. Галфей покачнулся и погладил ребенка. Боль отпустила. Не надолго, — понял он и увидел девочку.
Она улыбалась, разламывая хлеб. Мелкие куски, пахнущие пылью и прогорклым тестом, переходили из рук в руки.
— К добру, к добру, — жуя и посапывая, покачивались лица, еще прекрасные. И когда остался самый маленький и теплый от ладони мякиш, девочка протянула его Галфею.
— Откуда ты? — заглянула она ему в глаза.
— Из Харрана, — улыбнулся он, потянувшись к хлебу.
— Из Харрана, — испуганно повторила она, туго зажав ладошкой мякиш. — Красивая баалат тоже из Харрана. Здесь была ее тень, — ткнула она в ребенка, едва не выпрыгнувшего из рук Галфея. Розовая кожица десны лопнула, выстрелив новым зубом. И люди взвыли, будто выстрелила самая тяжелая башня зиккурата.
— Где она, где? — старался перекричать их Галфей. Ребенок, извиваясь и корчась в его руках, выпростал из одеяла ножки и поколачивал грудь Галфея. Он и не заметил, как девочка забрала и положила этот маленький вздрагивающий сверток в лоскутном одеяле себе на колени и, обернув мякиш тряпицей, сунула его в красный воспаленный роток. — Где она? — кричал Галфей, не распрямляя рук, словно он еще держал ребенка. — Где она? — чуть не плача, заглядывал он в глаза девочки. Но та, отупев от боли, молчала. А на плечах ее то морщились, то натягивались белые рубцы.
6
— Что же делать, что же делать? — спросил Иаков. Сонные овцы, заслышав хозяина, медленно поднялись из ила.
...Расходятся его годы, как круги по воде, когда в нее бросишь камень.
Что же делать?.. Вошел в них Лаван, но не остановились годы. Припала к ним Лия с самого края, и забродил их сок, горький, как верблюжья слюна.
...Прогнав овода, Рувим потянул к себе сухую метелку овса. Но неспелый стебель только согнулся, брызнув на руку молоком. Добрый, глупый рот Рувима припал к стеблю, слизывая капли.
Он вышел первым из Лии, но вышел лениво, будто его не ждали. Он никого не звал, согнув коленки, покрытые струпьями, как у дяди Исава. Громко икая, прыгал над внуком Лаван, чтобы вызвать из него хоть звук. Но его прикрытый глаз следил за Иаковом, лениво и надежно следил, как будто знал, что он первый.
Истерзав нутро икотой, отвернулся Лаван. Устало зевнула Лия. Тогда Зелфа наотмашь ударила его по сплющенной ягодице. И он послушно закричал, как и ждали, до синевы раздувая пуп. Иаков заглянул ему в глаза и поверил, что это первый.
Пусть будет он, — смирился Иаков, почуяв тоску.
Трется о колени борода Иакова, и голова, отяжелев памятью, клонится к закату. Серый туман, оторвавшись от земли, удерживает последний свет цогораима. И вся кровь его, выпитая за день, возвращается по капле в цветы, в мутные овечьи глаза и потный сауб Иакова.
День сгорел, — покорно вздыхает Иаков и приставляет сухую ладонь к ясным глазам.
Еще не остановилось солнце. Низко прошумело оно над полем, вышелушив спелые зерна. А по его следу закричали голодные птицы, захлебываясь мучнистой завязью. Самая проворная, досыта набив клюв, кружит над своим гнездом, выискивая мокрые головки птенцов и острые голыши яиц.
— Спорим, она ничего не видит, — говорит Симеон, подталкивая брата.
— Видит, видит, — упрямо твердит Левий, трясясь, словно его щекочут. Рубашка обвисла на нем и взмокла.
— Не видит, не видит, — смеется Симеон и бьет Левия в живот.
— Видит, видит, — кричит Левий, чтобы не разреветься. Он моложе брата, но ловчей и находчивей. Симеон приказывает делать то, что Левий придумает.
Симеон хохочет, а под взмокшей рубашкой Левия, распирая ребра, бьется жалость, согревая полуживых птенцов.
А эти зачем? — удивляется Иаков. Будто приснилась ему одна ночь и другая... Была бы хозяйкой ложа Рахиль. Но в какую-то ночь, устало опустившись возле Лии, до утра не вышел он из шатра. А через год та же усталость снова пригнула его к Лии. И один за другим появились они. Не успел один оторваться от груди, как другой с голодной яростью высасывал остатки молока, кусая деснами изможденные соски.
Симеон и Левий... не в щедрости зачаты они, а в тихом отчаянии. Зачем они? — посетовал Иаков и загляделся в небо. Ничего не видит птица. От ветра глаза ее стали узкими и глубокими, как морщины. Две пары глаз следят за ней, и два круглых рта, перемазанных слизью, хохочут. Белая скорлупа обметала губы и грязные ладошки. — Спорим, видит, — захлебываясь смехом, твердит Левий.
Ничего не видит птица. Иаков тоже не видит. Что же делать?..
7
Сбивая сандалии, бежит Галфей, заглядывая в темные подворотни и окна. Между домами – неглубоко взрыхленные огороды. В их тяжесть медленно входит струя воды, с трудом рассекая их, как нож недопревший пирог.
Черная повязка на глазах Галфея. Не видит он, как бурлит пар над огородами. Как высоко отрывается он от тупых комков, взбираясь по бурым кольцам заката к облаку. Где кончается земля, где низко кланяется ей небо — там, на самом краю, вывернув ступни к востоку, ходит белый дождь.
Ничего не видит и девочка. Бежит она по глубоким следам Галфея. На спине ее скачет сын, кусая красный от тяжести затылок. Бегут они по узким, тесно облепленным домами улицам. И улицы бегут под ними, на ходу обваливаясь домами. Ничего не видят Галфей и девочка.
Потная рубаха прилипла к его груди, и тысячи громов задохнулись в одном, бесконечном, как эхо, имени Ра - хи - иль. Имя тоже задохнулось под рубашкой, и рука Галфея, на бегу нащупав ворот, с треском вырвала самый потный клок.
Но имя не повторилось. Мощный гул крапчатой синевы оглушил его. Это огромные тюки льна, словно плоты, загородили улицу. Они плыли к берегу, проколотому звонкими цепями лодок и нестройными тенями мачт.
Галфей остановился, и остановилась девочка. Только на ее спине все еще подпрыгивал ребенок, выросший еще на один зуб.
Вслед за плотами поплыли по улице неструганные ящики, криво поставленные друг на друга. Внутри их позвякивали гребни и браслеты из слоновой кости, яшмовые и изумрудные ожерелья. Рядом с ящиками, как пастухи, шли мастеровые и торговцы, плетями отгоняя любопытных.
Близился желанный, как вода, гереб.5 Солнце клонилось блестящей подковой к западу, расшив горизонт кровавыми цветами. По бесшумной воде, не сминая отражений мачт и деревьев, плыла женская заколка. Сладкая слюна растеклась по нижней губе Галфея. Из чьих волос, умащенных густым и терпким сезамом, выпала она, подхваченная поздним ветром? Чьи руки, округло согнувшись над опавшими рукавами, так что на плечах тонко сморщилась ткань, вставляли ее гладкие щупальца в чуть развалившуюся прическу? Руки опали вслед за рукавами, и заколка выскользнула в воду.
Где же Рахиль?..
Потирая веки, как слепая, смотрит девочка на деревья, а Галфей – на воду. Повязка на его глазах поредела, как старая ботва. И сквозь нее видит он двугорбый дворец и башню с вогнутыми ступенями, по которым без труда взбирается тень ранней звезды. Дома ночью, раздвигая шатер, слышал он тонкий звук веретена и сквозь влажные и потяжелевшие от слез ресницы видел то, что никто из живущих рядом не видел. Сейчас он совсем близко, на другом берегу — печальный храм с обвислыми сводами. Узкие окна, как трещины в стенах, за которыми чьи-то пальцы короткими стежками ткут жизнь и смерть.
Забыв о девочке, лег у воды Галфей, уткнувшись лицом в горячий песок. Легкая тень, похожая на спину Иакова, упала на песок, задев Галфея. Живая тень... тень живого. О как широк он. Как широки его плечи, и плащ его широк. А сам он — только прибежище для теней, живых и нетерпеливых.
8
Отряхнув рубаху от прилипшей глины и сухих семян, поднялся Иаков. Но не сдвинулись ноги, и овцы не вытянули шеи, чтобы идти за хозяином. Или еще одно воспоминание приковало его к месту?
О чем я сегодня думал? — вонзил он острый посох в сухую землю. Теплый пар пробился сквозь трещины и, даже не омыв посоха, снова ушел в землю. Молчала память Иакова. Тогда он решил подразнить ее, чтобы вызвать хоть слабый отзвук. Иначе знал он, что не будет ему покоя до третьей стражи.6 —— Где то сейчас Рахиль? — вовсе о том не думая, спросил он, и слова, давно вызревшие и гладкие, как обожженные камешки, посыпались одно за другим.
— Зачем она уехала? Или ей не достает моей любви? Что она ищет в городе семи холмов, выстукивая по его мостовым свою судьбу? Как будто ее уже не отстучали проворные игиги .7 Он поднял лицо и едко рассмеялся, потому что его обманула не Мамитту.8 Он сам обманулся в Харране, когда измученный жаждой, схватил ковш из рук яркоглазой девочки. Два вычищенных до блеска зрачка нырнули в вязкую черноту, а он, выпив ковш до дна, так и не утолил жажды. Его обмануло лицо Рахили. Он не видел его, всходя трезвым и робким на ее невинное ложе, где время уже было цвести терновнику. Он не видел глаз ее, прожженных вычищенными до блеска зрачками. Он даже имени своего не слышал, проспав много ночей рядом с ней, будто один. Его обманули. Рахиль была пуста, как земля в тишри. Что знает он о земле... Вот Галфей... Что делает Галфей рядом с Рахилью в городе семи холмов? Зачем он всегда рядом с Рахилью?.. Но стукнув посохом по новому комку, Иаков не вызвал новой обиды. Злая и едкая, как кипяток, радость обожгла его изнутри. Не только его обманула Мамитту. Он сбросил свой долг, и его добровольно поднял раб Галфей.
Зачем он еще раб? — впервые удивился Иаков, но тут же забыл о нем. Пусть будет так, — успокоился он и тихо позвал овец. Они двинулись к дому Лавана, чтобы проститься с отгоревшим днем.
Тело мое стало грузным, как у жертвенной овцы, — усмехнулся Иаков, разбив посохом еще один сухой ком. Так бы и вошли они во двор, не вспугнув ни сонной Зурфы, ни огненного стада Шамаша, последний раз прильнувшего к бочке. Но посох Иакова, прицелившись, пронзил чью-то тень и выпал из рук. Иаков остановился, уставившись в тень, рассеченную посохом. А та и не пошевельнулась, будто выжидала его.
День еще не отошел, — смиренно подумал Иаков и, увернувшись от тени, увидел Зелфу. Белое от тоски и боли, как лепешка, подброшенная Сином, это лицо не обманывало. И пошел Иаков на его свет, иначе не было б ему ночью сна, и день бы не смолк до третьей стражи. — Ты, — глухо и жадно позвала Зелфа, и послышался Иакову голос Мамитту. И ничего не услыхал он, когда тонкое веретено, просвистев над бородой, как жало скорпиона, выткало на его плаще имя. И ничего не увидал, когда, словно посох странника, мягко вошел он в землю, почуяв, что вернулся и снова плывет... один. Это была земля, чужая, но знакомая. И он узнал нетерпеливые руки матери, что гладили его затылок, глаза, наполовину прикрытые сонными веками. И голос узнал... Хрипло угасая, звал он так тихо, будто и не было его совсем. И сладко кружилась голова от едва ощутимого запаха огуречной рассады, когда ее покрывает роса.
— Зелфа, — отозвался Иаков, упав лицом в ее волосы, смешанные с травой. — Зелфа, — не веря себе, повторил он и смеясь стал гладить ее теплый живот, куда он вернулся и уже плыл, обхватив колени руками...
9
Спящий не видит своего лица, говорящий не слышит своего голоса. И никогда собственная добродетель не приносит пользы, а пороки вреда, — грустно подумал Галфей и снова увидел девочку. Кажется, в его плаще хватило бы места и для ее тени, и для тени ее сына и города семи холмов...
Но он раб, он раб только своей госпожи. Он не такой раб, как трещотка Валла. Не успеет рассеяться на холмах шагар,9 как уже клянчит она у Рахили то ленту поярче, то бусы позвончей. Обвесится ими и бренчит, как цимбала. Узкие глаза ее блестят зло и колко. Не успеешь отвернуться, и прожгут тебя насквозь. Не только тенью, а всей вошла бы она под плащ Галфея. И стала б для нее землей его грудь, по которой прошла бы она легкая и чистенькая, как сухое перышко. Но много теней разделяет их.
Валла ходит мелко-мелко, вздрагивая узким вертлявым задом. Голова ее пахнет то миррой, то сандалом. И смех ее тонок, как птичий клекот. Глубоко под широкими складками выбеленной рубахи живет ее тело. Скользят по вымощенному двору и по земле розовые пятки, ныряя смуглыми ложбинками под рубаху. И вся она, из гулкого звона и бренчанья, стихает, только завидит Галфея. Медленно-медленно поднимает она подол, будто бы перед ней лужа. И тянутся от земли узкие и тугие лодыжки. А под жестко натянутой тканью топорщатся острые ягодицы. Галфей смотрит на них чужими глазами, а Валла проходит мелко-мелко, склонив маленькую головку опрятной змеи.
Валла родила Иакову двух сыновей — Дана и Неффалима. У мальчишек еще ноги кривые, а уж галдят, как пьяные халдеи, если их обвесить бусами. С той поры Валла еще выше стала задирать подол перед Галфеем. А он, каждую ночь распевая гимны в шатре, убивал свою плоть, молодея лицом.
Был такой день в нисане, последний день его рабства. Он был записан на выдубленном клочке овечьей шкуры, но не в его жизни. Нет конца его рабству ни в нисане, ни в тишри, ни в ином месяце его жизни. Он раб, он только раб своей госпожи с лицом Иштар и душой птенца. Сейчас опять нисан, и он лежит у реки, пока единственная его Рахиль выстукивает на мостовой свою судьбу, как будто она уже не прожгла его судьбу.
Едкий туман застил глаза Галфея. На другом берегу поздние лучи размыли резные трезубцы ворот Иштар. Если долго и пристально смотреть на них, то они начнут вздрагивать, и подтягиваться, как щиколотки Валлы.
Галфей оглянулся в страхе, что его подслушали, и хриплый стон пригнул его к воде. Если б он видел свое лицо, бледное, будто вся кровь из него вытекла в землю. Он раб. И молодо не только его лицо, но и тело, бушующее жаром под необъятным плащом. Глаза его, как опившиеся шмели, жалят неподвижное лицо девочки, отторгнув его от маленького уродца. Неужели она останется неподвижной? Тихой, как трава в безветрие. Кажется, весь город вымер, и остановился песок в часах, чтобы мой голос пронесся над ним, как эхо в ущелье. Т и а м а т... Неподвижно твое лицо, пока не сдвинется мое, неподвижное, упав, как в траву, тебе в ладони, Тиамат...
Он мог все... Он вошел в самую тихую и светлую воду, не в силах оторваться от берега. Его плащ вымок и отяжелел от скользких маленьких слов. Где же дно твое, Тиамат?
— Ты слышишь меня? — спросила девочка. Он слышал свою боль и писк тонущей камышанки. — Слышу, — понял Галфей и сдавил ей голову. Это был крик Тиамат. Но не сдвинулся берег. Маленькая покусанная грудь выползла из рубахи, уставясь на него опухшим соском. На сладкий запах потянулся ребенок.
Гортанный вздох Тиамат укрыл вымерший город и реку, а жесткая ладошка девочки погладила мокрые волосы Галфея.
— Твой сын принесет счастье городу, — сказал он, с ненавистью глядя на причмокивающий зубастый рот. Она открыла веселые глаза и усмехнулась. Галфей плотней запахнул плащ и сравнял следы на песке.
Сколько тебе лет? — хотел спросить он, но вспомнил, что Тиамат не считает годы. И первый раз в жизни, не стыдясь, заплакал, потому что и ему не счесть ни лет, ни дней раба.
Полая башня Этеманки10 без труда удерживала небо с желтым солнцем и народившимися звездами. И разрезая трезубцами запревший воздух, стояли ворота Иштар. В них входила Рахиль.
*
Тяжелая, как земля после дождя, лежала Зелфа, слушая шаги Иакова. Он уходил к дому Лавана, торопливо подгоняя овец. По земле мягко волочился плащ, тяжелый от пота и нового знака, вытканного веретеном. Иаков не видел знака, потому что шел, обгоняя свою тень.
Син уже дважды подбросил белую лепешку. И от ее отсвета стало холодно Иакову. Он оглянулся туда, где еще недавно белел живот Зелфы, но ничего не увидал. И стало ему грустно, что и этот день сгорел.
Примечания
1. Зиккурат - храм в древней Месопотамии, являлся не только центром религиозного культа. Верхний пандус зиккурата предназначался для наблюдения за звездами. назад к тексту>>>
2. Халдей - житель южной Вавилонии. Впоследствии халдеями в Греции называли астрологов. назад к тексту>>>
3. Гом-гайом - время дневного зноя. назад к тексту>>>
4. Цогораим - полдень, когда солнце в зените. назад к тексту>>>
5. Гереб - вечер или начало заката. назад к тексту>>>
6. Ночь делилась на три стражи. Третья стража длилась от полночи до рассвета. назад к тексту>>>
7. Игиги - духи неба. назад к тексту>>>
8. Маммиту - богиня судьбы. назад к тексту>>>
9. Шагар - утренние сумерки. назад к тексту>>>
10. Башня Этеманки считалась основанием небес и земли. Она находилась в Вавилоне, неподалеку от царского дворца и рядом с храмом Мардука Э-сагил. назад к тексту>>>
*) Елена Юдковская. Когда облака будут полны. Поэма в прозе. Изд-во "Алетейя", Санкт-Петербург, 2003
